По последним подсчётам...

Когда уходил Зик, Леви испытывал злость, испытывал раздражение, испытывал желание выдрать, выцарапать из себя ту привязанность, что глубоко пустила в него корни. Тогда был хоть недолгий, но относительно действенный способ унять боль, методично избавляясь от всего, что могло напомнить о предательстве. А потом пришёл Эрен и приложил подорожник к его сердцу, словно это разбитая коленка. Подул на ранку и пообещал, что всё заживёт. Теперь Эрена нет, так же как нет вещей, что могут о нем напоминать. Эрен никогда ничего у него не оставлял, даже ту единственную футболку унёс с собой. И единственное, что Леви может выбросить, это их недоеденный ужин. Салат оставляет, ведь Эрен просил заботиться о себе, и Леви не может его подвести. Он убирает чашу в холодильник, прикрыв фольгой, и идёт в спальню. Эрен проспал на его постели не одну ночь, и Леви хочет сменить бельё, но, стянув покрывало и одеяло, застывает в удивлении. Простынь выглядит такой гладкой, будто никто никогда на неё даже не присаживался, это наталкивает на странные мысли, но ведь Эрен не мог не спать совсем. И чтобы убедиться в своих догадках полностью, Леви делает то, во что сам не верит — он наклоняется и пытается почувствовать запах, но прохладная ткань отдаёт лишь лёгким цветочным ароматом кондиционера. Леви обходит кровать и проделывает то же самое с другой стороны — результат тот же. Он проклинает собственную дурость, но берёт попеременно обе подушки и на одной из них слабо улавливает запах шампуня. Всё же Эрен спал или хотя бы лежал, вот только где? Кроме пола на ум ничего не приходит, и Леви чувствует за собой вину, что раз за разом отправлял Эрена спать на свою кровать, не подозревая, какие болезненные фантазии это могло у него вызвать. От собственного бессилия и дурости дрожат руки, и он бросает одеяло с покрывалом на пол, переступает их и уходит обратно в гостиную. Его мучает лишь один вопрос — как он мог быть так слеп? В полутьме гостиной светится телефон, и Леви берёт его неуверенно, боясь смотреть в экран, но, к его облегчению, это сообщения от Ханджи. Он даже не читает их, открывая контакты и нажимая вызов. Проходит лишь пара гудков, прежде чем бодрый голос раздаётся в трубке, приветствуя его слишком воодушевлённо. — Пообедаем завтра? — без лишней прелюдии предлагает Леви, и Ханджи на той стороне моментально становится тихой. — Что ты натворил? — медленно спрашивает она, и Леви на секунду желает повернуть время вспять, но потом признаётся самому себе, что ему необходима встряска. Даже если в случае Ханджи это землетрясение. — Эрен сегодня сказал, что любит меня, — отвечает он, и выходит как-то обречённо, — что хочет быть со мной, но я не могу дать ему это. — Ох, — отзывается Ханджи, — он всё же решился. — Ты знала? — поражённо выдыхает Леви. — Это сложно не заметить, — признаётся та, — мне кажется, я поняла это с самого начала. Он так на тебя смотрит, знаешь, с тоской и любованием. — Почему молчала? — Леви ловит в голосе сердитую нотку и одергивает себя за то, что только что пытался переложить на Ханджи вину за свою слепоту. — Не думаю, что ты хотел это знать, ведь сейчас жалеешь, что узнал, — талант Ханджи никогда ни в чем не ошибаться не даёт осечек. — Жалею, — подтверждает Леви, — я попросил его уйти. — Ох, Леви, ты уверен, что не поспешил? Эрен ведь такой хороший мальчик, и он вовсе не такой, как его брат — расчётливая скотина, — если речь заходит о Зике, даже если это крошечное упоминание, Ханджи не стесняется в выражениях. — Мальчик здесь ключевое слово, — напоминает Леви, — я старше его на девять лет. — Но не на двадцать девять! — Она сердится, это совершенно не шутка. — Он давно не ребёнок, просто признай это. И где-то в глубине души ты знаешь, что тебе хорошо рядом с ним. — Я передумал насчёт обеда, — обрывает её доводы Леви. — Не смей, — тут же бросает она. — Только если пообещаешь, что мы больше не вернёмся к этой теме, — настаивает Леви, и та, вздохнув, соглашается. — Заеду за тобой, — говорит напоследок Леви и сбрасывает звонок. Темнота окончательно заполняет квартиру, но у него нет сил включать свет. Даже двигаться не хочется, но Леви подтягивает к себе плед и заворачивается в него так плотно, будто замёрз. На душе невыносимой тоской скребут кошки. Минуты капают куда-то в пустоту, и Леви не знает, сколько сидит, прижав колени к груди, и смотрит в одну точку, а потом и вовсе заваливается на бок и закрывает глаза. По двору проезжают машины, одна, вторая, третья… Леви проваливается в тревожную дрёму, наполненную размытыми образами. Иногда сознание проясняется и слух улавливает в поздней вечерней тишине голоса прохожих, сработавшую сигнализацию, играющую где-то вдалеке музыку, странные незнакомые шорохи. Внимание резко обостряется, словно доза адреналина выстреливает в кровь, и Леви прислушивается. За входной дверью что-то шуршит, топчется, скребётся. Это настолько едва различимо, что Леви думает, будто это чья-то кошка выскочила в подъезд и теперь ищет свой дом. Но следом раздаётся тихий стук, и сердце на миг пропускает удар. Леви тут же поднимается, откидывает плед и крадётся в прихожую, останавливаясь и прислушиваясь. Через дверной глазок видно, как загорается и потухает свет на лестничной площадке, но смотреть в него Леви не решается, лишь аккуратно шагает ещё ближе. Стук повторяется, а следом о дверь что-то глухо ударяется, будто кто-то приваливается к ней, и во всём этом устрашающем наборе звуков он вдруг отчётливо слышит своё имя. Где-то на периферии сознания разум вопит, что пора звонить в полицию, пока какая-то бессознательная часть тянется к замку, отпирая дверь. Потому что голос, который он слышит, это голос Эрена. Дверь не поддаётся с первого раза, её что-то удерживает. Вернее, кто-то. И Эрен отступает, почувствовав толчок, и в следующий миг уже крепко держится за ручку. Автоматический свет реагирует на движение, и Леви щурится — глаза привыкли к темноте. — Зачем ты пришёл, Эрен? — спрашивает он. — Ты пьян? — Да, — отвечает Эрена, слегка качнувшись. — Мне больше некуда идти. — У тебя есть дом, — твёрдо напоминает Леви, — есть семья. — Ты моя семья, — возражает Эрен, и глаза его опасно блестят. — И дом мой там, где ты. — Эрен, — выдыхает Леви и понимает, что не сможет закрыть дверь, ему просто не позволят. Свет потухает, и их окутывает мрак; Леви инстинктивно делает шаг назад, как будто хочет убежать, как будто ему есть куда бежать. Он не успевает об этом подумать, потому что в следующую секунду Эрен впечатывает его собой в стену, стискивая бедра до болезненной тесноты, а за его спиной тихо захлопывается дверь. Эрен приникает лицом к его волосам и вдыхает полные лёгкие. Леви чувствует, как поднимается грудная клетка, к которой он прижат. — Ты очень вкусно пахнешь, ты знал? — шепчет Эрен, но вряд ли нуждается в ответе. — Это запах счастья. Я не могу отказаться от него так просто, не получив и шанса. Ты не заставишь меня. Сильные ладони сжимают бёдра, большие пальцы поглаживают выступающие над резинкой штанов косточки, и Леви боится сделать лишний вдох, боится пошевелиться. Ладони пробираются под одежду, их сухой жар обжигает кожу, скользит вверх до талии, ныряет на поясницу, опасно оседает на границе с одеждой. От Эрена пахнет крепким алкоголем, и Леви точно не может вспомнить ни одного случая, чтобы Эрен был хотя бы слегка пьян. Он мог выпить бутылку лёгкого пива или бокал вина, но не виски. И Леви понятия не имеет, чего от него можно ожидать в таком состоянии. От волос Эрена тянет табачным дымом, хотя в дыхании запах сигарет не улавливается, и это наталкивает на неприятные воспоминания. Так пахло от Зика, и на Эрене это ощущается таким неправильным. Но провалиться ещё дальше в глубины памяти Леви не дают, мягкая боль выводит его из мыслей, Эрен сжимает его ягодицы, и всё тело мгновенно каменеет. — У тебя такая маленькая попка, с ума сойти, да и весь ты такой миниатюрный, а твои стопы? Ты знал? Такие крошечные ножки с очаровательными пальчиками, — горячо шепчет Эрен, но Леви слышит совсем иное. Он слышит: я больше тебя, сильнее, тебе со мной не справиться. — Я хочу поцеловать каждый из них, пройтись языком по основанию и между ними. Ты боишься щекотки, Леви? Хочу подняться поцелуями по своду стопы до колена, а потом ещё выше, по внутренней поверхности бедра, ведь кожа там такая чувствительная. Насколько ты чувствительный, м, Леви? Твоё тело до сих пор помнит его прикосновения? Я хочу стереть эти воспоминания. — Эрен, пожалуйста, не надо, — тихо говорит Леви, его охватывает жаром, но это не возбуждение, это проклятый стыд, потому что никто и никогда не говорил ему таких слов. — О чём ты просишь? — спрашивает Эрен, и голос его становится очень низким, с нотками злости. — Не хочешь забывать? Так я напомню ещё кое-что: этот лживый ублюдок за полтора месяца до того, как бросить тебя, знал дату помолвки, дату свадьбы, даже место, куда они поедут в медовый месяц. И он продолжал приходить в твой дом, ложиться в твою постель, продолжал трахать тебя. Он трахал тебя, м, Леви? Скажи мне, как он смотрел тебе в глаза. — Он не смотрел, — отвечает Леви и чувствует, как болезненно сжимается сердце, а с задницы исчезают жадные ладони, и Эрен обнимает его так крепко и слегка дрожит, будто собирается разрыдаться. — Как такое, вообще, возможно? — шепчет он, и голос его проседает, надламываясь. — От тебя ведь невозможно отвести взгляд, я знаю, пробовал, не вышло. Мне хочется разорвать его на куски, зарыть живьём, за то, что посмел так тебя обидеть. — Эрен, — зовёт его Леви, — ты сейчас сам на грани того, чтобы обидеть меня. — Я бы никогда с тобой так не поступил, — горячо возражает тот. — Мне просто нужно время, чтобы донести до тебя свои чувства, объяснить, рассказать. Мне нужен один лишь шанс. Как я буду жить, если не узнаю вкуса твоих губ, сладости поцелуя, что ты можешь подарить? — Это твоё условие? — спрашивает Леви. — Цена твоего мира с самим собой — это поцелуй? Или тебе нужно больше? Что тебе нужно, Эрен, ночь со мной? Думаешь, трахнешь меня, и я сразу прозрею? — Он сам не понимает, зачем говорит всё это, зачем провоцирует. Эрен отстраняется, крепко держа его за плечи, и смотрит в лицо. В кромешной темноте прихожей его лицо выглядит едва заметным светлым пятном и мерцающими время от времени искорками глаз. Леви не может оторвать от него взгляда. Темнота кажется обволакивающей и нагнетающе страшной. В гостиную проникает тусклый звёздно-лунный бледный свет, да от потерявшихся в ветвях деревьев фонарей доходит обманчиво тёплое свечение, но оно рассеивается на крошечные частички, так и не достигнув того места, где Леви продолжает стоять, вжатый в жёсткий бетон стены, ощущая лопатками его равнодушный холод. — Я бы никогда не стал трахать тебя, — отвечает Эрен спустя бесконечность немой тишины, и Леви вздрагивает, запутавшись в собственных мыслях. — Я хочу любить тебя, со всей нежностью, на которую только способен. — Но я этого не хочу, — обрывает Леви и чувствует, как сильнее сжимаются пальцы на его плечах, немного выше локтей. Такие тиски норовят оставить синяки. — Ты делаешь мне больно, — добавляет и делает попытку отодвинуться от стены, но не к Эрену, скорее, куда-то в сторону, но это всё равно не выходит, и он лишь обречённо ударяется затылком о стену, шипя от острой боли. — Прости, — спохватывается Эрен, и хватка тут же становится мягче, но не исчезает. Где-то в подъезде хлопает дверь и лёгкие шаги проносятся по ступеням вниз. В глазок видно, как вновь загорается и потухает свет на площадке. — Возможно, ещё кому-то не повезло сегодня ночью, — усмехается Эрен без капли веселья. — Знаешь, сколько раз я ночевал под твоей крышей? — спрашивает, не нуждаясь в ответе, которого у Леви в любом случае нет. — Восемьдесят шесть. Восемьдесят шесть самых счастливых и самых ужасных ночей в моей жизни. Я лежал там, на диване в гостиной, на любезно принесённой тобой подушке, укрываясь одним из твоих пледов, и слушал. Я не извращенец и не мазохист, но мне нравилось слышать тебя. Ты передвигался по спальне, тихо переговариваясь с Зиком, смеялся его шуткам — у тебя просто волшебный смех, — потом вы уходили в душ, шумела вода, и я так отчаянно ревновал, злился, но не мог остановиться. Я говорил себе: парень, тебе семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, тебе нечего ему предложить, кроме своей бестолковой неуместной любви; он счастлив с твоим братом, так прими это достойно, будь мужчиной. А потом всё стихало, вы выходили из душа, ложились в постель. И я думал, как он обнимает тебя, представлял, каково это — дотронуться до тебя, коснуться обнажённой кожи, вдохнуть её запах, почувствовать вкус, мягкость, нежность. Размышлял, как бы ты ощущался в моих руках, подо мной или сидящим на моих бёдрах, мечтал узнать узость, тесноту и жар твоего тела, вкус твоей страсти, — последнее он выдыхает прямо в губы, но не касается, лишь пьёт сбитое дыхание совершенно ошеломлённого Леви, а затем отстраняется, увлекая за собой. Эрен тянет его в спальню, почти вталкивает внутрь, переступая полтора шага от границы порога, и замирает, стоя позади близко до тесноты. Глаза, привыкшие к почти кромешной тьме, быстро перестраиваются, и Леви окидывает взглядом такую знакомую и будто чужую комнату с оставленной обнажённой кроватью и небрежно брошенным одеялом да покрывалом. Спальня такая же, как гостиная, с бело-лунным мутным светом, что, спотыкаясь о тонкую взвесь полупрозрачного узорчатого тюля, заполняет её, кидая на пол отражение разделённого надвое прямоугольника окна. — Знаешь, о чём я думал каждый раз, когда ты отправлял меня сюда спать? — с нотками утробного рычания спрашивает Эрен, наклоняясь к уху. Горячее дыхание касается кожи, и Леви невольно напрягается, стараясь скрыть пробивающую тело дрожь. Руки Эрена вновь на его талии, поглаживают так успокаивающе, словно хотят подарить покой, но эффект выходит совершенно обратный. Леви боится этих прикосновений, потому что знает — нужду прикасаться к тому, кого отчаянно желаешь, сложно преодолеть. — Я расскажу, — обещает Эрен, его сухие губы касаются изгиба шеи, и Леви вздрагивает, не в силах контролировать тело. — Я входил сюда, подпирал дверь спиной и сползал по ней на пол. Сидел так часами, смотрел на эту чёртову постель и думал: если для тебя всё ещё невыносимо лечь на неё, то сколько потребуется времени мне? Когда усталость брала своё и тело затекало до невыносимого, я брал подушку, стягивал одеяло и плед и устраивался прямо тут, — он показывает рукой в сторону кровати, где лежит пушистый ковёр. — Представлял, что лежу у твоих ног, — усмехается, — но, я вижу, ты и без моих слов уже обо всём догадался. — Можешь сегодня поспать на диване, — отвечает Леви, понимая, что Эрен никуда не уйдёт и эти навязчивые речи могут спровоцировать его, если сделать что-то не так. Поэтому Леви продолжает стоять неподвижно, пытаясь сохранять полное спокойствие. Бежать ему некуда, разве только в ванную, в которой можно закрыться и просидеть до утра, пока Эрен не протрезвеет. — Только если вместе с тобой, — с лёгким заигрыванием говорит Эрен, и в его голосе слышатся сонные нотки, которых Леви так ждал. — Эрен, — говорит он, разворачиваясь и отступая на два шага, и ему это, к удивлению, удаётся, — ты пьян и завтра пожалеешь обо всём, что мне сейчас наговорил. — Зато я нашел свою смелость, — хохмит тот и протягивает руку, Леви отступает ещё на шаг, и она ловит лишь воздух. — Теперь ты знаешь всё о моих чувствах и желаниях, я, правда, не хотел обременять тебя ими, но ложь не может длиться вечно. Леви не знает, что ответить, и они несколько минут стоят в тишине, глядя друг на друга сквозь полумрак комнаты. Эрен время от времени покачивается, словно вот-вот свалится, и от него всё так же несёт алкоголем, табачным дымом и смесью посторонних запахов, которые обычно оседают на одежде, когда люди проводят время в битком набитых барах. Но всё же он выглядит уже не таким пьяным, как был в начале, и это даёт надежду на то, что он окончательно успокоится и мозг наконец-то включится. Когда, по ощущениям, проходит бесконечность, Эрен глубоко вдыхает и стремительно приближается. Леви чувствует его ладонь на затылке и как его тянут ближе. Эрен целует его, не углубляя, просто прижимается губами к губам. — Я чувствую, что ты боишься, — говорит он, когда отстраняется, — и я совру, если скажу, что не желаю тебя всем своим существом, потому что каждая моя клеточка стремится к тебе, но я бы никогда так с тобой не поступил. Леви проглатывает слова о том, что он и так натворил достаточно, и отвечает лишь: — Спокойной ночи, Эрен, — и обходит его, выходя из спальни и скрываясь в ванной. Леви проводит под горячей водой не менее часа, стараясь отмыться от прикосновений, слить в сток горячий шёпот, забыть который, похоже, уже не сможет. Злится на себя за то, что допустил, не досмотрел, не увидел. Злится на Эрена, который не смог заткнуться вовремя, за то, что пришёл и вылил на него всё это дерьмо. За то, что теперь Леви будет винить себя за чужие страдания. Когда он выбирается из душевой кабины и стирает конденсат с зеркала, обнаруживает краснеющий засос на шее, поражаясь, когда это успело произойти, ведь Эрен лишь слегка касался его кожи губами. На руках чуть выше локтей наливаются синяки, слишком отчётливо напоминая форму пальцев. Леви несколько минут рассматривает эти следы и понимает, что им не избежать ещё одного тяжёлого разговора. Драма в трёх частях, не иначе. Когда выходит из ванной, осторожно заглядывает в спальню и обнаруживает там Эрена, который, ожидаемо, спит, разместившись на том же месте, о котором недавно говорил. Леви аккуратно прикрывает дверь и идёт в кухню, включая чайник. О сне не может быть и речи. Он заваривает себе травы, будто они способны успокоить ту бурю в его душе, что поднял там Эрен, и сидит, грея пальцы о чашку и глядя в тёмную даль за окном, пока небо не начинает светлеть. Эрен спит почти до обеда и, появившись на пороге гостиной, выглядит, как побитая собака. Он смотрит в пол, боясь поднять глаза, и топчется на одном месте. А когда всё же осмеливается и смотрит на Леви, то его глаза так распахиваются от ужаса, что он бледнеет. — Леви, прошу, прости меня, — запинаясь, бормочет он, и взгляд его мечется от засоса на шее до синяков на руках. — Вы, Йегеры, меня порядком достали, — отвечает Леви. — Мне не нужны твои извинения, я просто хочу, чтобы ты ушёл. — Пожалуйста, давай поговорим, — почти умоляюще. — Я уже наслушался тебя, Эрен, ты был весьма красноречив этой ночью, — пресекает Леви, проглатывая слова о том, что больше не чувствует себя в безопасности в собственном доме. — Уходи. Дверь за Эреном закрывается спустя несколько секунд. Первые пару дней телефон ежечасно разрывается звонками и сообщениями от Эрена. Первые он игнорирует, вторые удаляет не читая. К концу второй недели Эрен сдаётся и его имя перестаёт высвечиваться на дисплее и всплывать в уведомлениях. За это время Леви успевает собрать вещи и съехать. Ему требуется не больше трёх часов, чтобы просмотреть рынок недвижимости и созвониться с риэлтором, ключи он получает на руки на следующий день. Новый район встречает его тишиной, новый дом — пустотой. Он сдан меньше месяца назад, и Леви его первый хозяин. Это значит, что нет никакой истории и прежних владельцев, оставивших свой след. Абсолютно чистый лист, то, что нужно. Из квартиры, не считая личных вещей, он забирает только стол, и прогулки по мебельным магазинам становятся его главным развлечением в выходные. Ханджи составляет ему компанию, благоразумно молчаливая и понимающая без лишних вопросов. Вот только её тяжёлые вздохи, что звучат всё чаще и чаще, заставляют начать переживать за её лёгкие. На город медленно опускается сухая тёплая осень. По утрам Леви сметает с крыльца опавшие листья, пестрящие всеми оттенками от бледно-жёлтого до ярко-красного. А вечерами пьёт чай на террасе за домом и смотрит, как медленно уходит за горизонт солнце. — Ты скучаешь, — говорит Ханджи, составляющая ему компанию в один из таких вечеров, — по Эрену, — добавляет. Она удобно расположилась в кресле с бокалом вина, и глаза её прикрыты. Даже поворот её головы направлен в противоположную от Леви сторону. — Скучаю, — отвечает Леви, хотя точно знает, что Ханджи в подтверждении не нуждается. Она не кидается к нему с советами из серии — напиши ему, позвони, вам нужно поговорить. Лишь вздыхает как-то обречённо и допивает остатки вина. Леви пишет сообщение в середине дня в пятницу. Ни приветствий, ни бесполезных слов, просто адрес. И уходит в кухню разобрать ту гору продуктов, которые привез из супермаркета. Он замечает спустя пару часов, что сообщение так и осталось непрочитанным, да и сам адресат был в сети немного за полдень. Он не чувствует облегчения или разочарования, не делает попыток удалить сообщение, просто идёт готовить ужин и ставит на стол два набора посуды. Стук в дверь он слышит около семи и открывает сразу, не заставляя гостя ждать. Однако отступить в глубь дома или отпустить ручку, позволяя войти, не может с первого раза. Эрен перед ним словно бледная копия самого себя. Заметно похудевший, так что глаза и скулы становятся ещё более выразительными. И Леви непроизвольно чувствует вину. — Привет, — говорит он тихо, и Леви слышит в его голосе все те тысячи извинений, которые он хотел сказать, но Леви не пожелал слушать. — Привет, — отвечает и делает приглашающий жест. Эрен нерешительно мнется, прежде чем переступить порог. А едва шагнув в дом, обнимает Леви, некрепко прижимая к себе, и в каждом его движении чувствуется страх быть отвергнутым, неправильно понятым. Он боится напугать, и Леви обнимает его в ответ, потому что это необходимо им обоим, чтобы сдвинуться с мёртвой точки. — Голодный? — спрашивает Леви, аккуратно отстраняясь, и кивает, зовя за собой. — Ужасно, — отвечает Эрен и улыбается.