Да начнётся игра!

***

Я проснулась в бреду и лихорадке. Сознание возвращалось медленно, почти нехотя, как будто оно, как и всё остальное во мне, предпочло бы остаться в небытии. Жарко. Жар, навалившийся на меня, не просто обжигал: он душил, пронизывал, был почти осязаемым — густым, тяжёлым, невыносимым. Он давил на грудь, проникал в лёгкие, срывая дыхание на короткие, бессвязные вдохи. Горячее одеяло змеёй обвивалось вокруг тела, из-под волос катился липкий пот, простыня прилипала к спине, сердце тяжело билось где-то совсем не там, где ему положено, — казалось, его удары отдавались в горле и в висках, тело ныло, а кожа словно горела. Все это было последствием недопустимо высокой дозы оксиконтина, который выжег изнутри то, что ещё оставалось целым. Но даже это было лишь смазанным фоном, по сравнению с тем, что пустило в кровь другой, более глубокий яд, который Шляпник оставил в моей душе. Настоящая ломка происходила именно там, где я оставалась наедине с собой и больше не была уверена, кто это «я». Я боялась смотреть в лицо собственной мысли: что, возможно, на душевное восстановление уйдёт не неделя, не месяц, а вся оставшаяся жизнь — если мне вообще позволено будет её дожить. На этом искалеченном этапе моего существования, я ловила себя на мысли, что «оставаясь живым начинаешь завидовать мёртвым» — не просто метафорический оборот речи, отражающий мрачный цинизм, а мысль, отточенная болью и стыдом. Быть живой — значит помнить. Значит, испытывать всё снова и снова. И это проклятие. Мертвец хотя бы больше не помнит и не чувствует. А я — чувствовала и помнила всё. До мельчайших, унизительных, нестерпимых деталей. И смерть действительно выглядела облегчением. Прекращением пытки, выключателем боли. И всё же, среди этого липкого оцепенения, единственное, что удерживало меня на грани — не слабая надежда на исцеление, а упрямое пламя мести, что горела во мне безжалостным огнём, не питающимся ничем, кроме гнева. Месть Шляпнику была такой же необходимостью, как само дыхание. Просто как факт. Как неизбежность. Потому что по-другому — никак. Только благодаря ей я нашла в себе силы подняться. Откинув одеяло и сосредоточившись на том, чтобы не запнуться о собственные ноги, будто чужие и непослушные, я пошла в ванную комнату. Щелкнув выключателем, я добралась до раковины, вцепилась в её гладкий, холодный край и, затаив дыхание, подняла голову, едва осмеливаясь задержать взгляд на собственном отражении в запятнанном водой зеркале. Я зажмурилась, борясь с навязчивым желанием разбить чертово зеркало, уничтожить свидетельство своего нынешнего состояния, чтобы просто не видеть себя в таком виде. Даже мельком. Я вывернула кран до предела и ледяная вода ударила в ладони. Набрав пригоршню, я жадно плеснула ее в лицо. Потом снова и снова горстями швыряла воду в лицо, пока не почувствовала, что дыхание стало немного ровнее, а разум — чуть более собраннее. Ненавижу… Это мысль непрерывно стучала в голове, отдаваясь в каждом нервном окончании. — Скоро… — прошептала я. — Скоро ты исчезнешь, тварь… Голос сорвался, отскочив от стен надломленныи эхом разнёсся по ванной комнате, пока внутри меня затянувшимся омутом крутились одни и те же вопросы: как я вообще позволила этому случиться? Был ли момент, когда я могла всё остановить? Неужели я действительно не могла это предотвратить? Раз за разом они пробивали защиту рассудка, но ответа не было — только глухая пустота и вязкая тяжесть внутри. Шляпник несомненно добился своего. Он превратил вчерашний день в пытку с той жестокой хитростью, что оставляет рубцы глубже, чем нож. И самое страшное — это сработало. Он победил. Сделал всё, что хотел. Стер границы моего тела и изуродовал душу. Забрал то, что нельзя вернуть и сломал то немногое, но настоящее, что начало зарождаться между мной и Сугуру. При мыслях о Нираги сердце болезненно заныло. Я знала, что он не поверил мне, считая, что я его обманываю — и в этом есть правда. Я действительно его обманула, придя искать сейф в номере Шляпника по просьбе Чишии. Сделала это за его спиной. Скрыла. Но эта правда была слишком опасна, и рассказывать Нираги об этом равносильно потерять его навсегда. Шляпник мастерски загнал меня в угол. Ловко, с садистским азартом. Он все рассчитал. Оставил без выбора. Запер в ловушке, в которой всё устроено так, чтобы я молчала и страдала. Но он просчитался в одном: я не останусь той, кого можно ломать безнаказанно. Я сделаю так, что на том месте, где сейчас шевелится его тень, воцарится пустота, безучастная и окончательная. Я медленно протянула руки к подолу большой, слегка потерявшей цвет футболки, которая служила мне вместо пижамы, и стянула ее через голову. Жест сам по себе был прост, но дался с усилием, как будто тело отчаянно сопротивлялось, не хотело снова быть обнажённым. Вещь повисла на кончиках пальцев, затем упала к вниз, к ногам, и я, не глядя, оттолкнула её в сторону. Избегая смотреть в зеркало, я все же опустила взгляд вниз, пройдясь по голому телу — неосознанно, как капля по стеклу. Не было в этом жесте ни воли, ни любопытства. Лишь тяжёлое, почти вялое движение глаз, будто сама мысль о том, чтобы снова увидеть себя, была чем-то чрезмерным, почти болезненным. Я старалаь не останавливаться ни на одной его части, но все равно рисовала в уме карту прикосновений — чужих, насильственных, унизительных. У меня больше не получалось просто смотреть на себя — без фона, без воспоминаний. Я не видела просто тела — я видела лишь места, где он был. Где он делал, что хотел. Где было только его желание, его воля, когда он наслаждался тем, что мог делать со мной всё, что ему вздумается. Не спрашивая. Не останавливаясь. Не сомневаясь. Не спеша. С наслаждением. С тем настоящим, животным удовольствием, от которого веяло мерзким восторгом. С той извращённой уверенностью, что никто не сможет ему помешать. На моей коже не было никаких следов, никаких явных меток, будто всё произошедшее было просто дурным сном. Но именно в этой обманчивой целостности и заключалась самая омерзительная ложь. Прикосновения — не оставившие ни синяков, ни ссадин, ни царапин, но оставившие след. Внутри. Где ничем не отмыть. Я чувствовала себя чужой в собственном теле. Я зашла в душевую, отделенную от ванной комнаты прозрачной перегородкой, и, выкрутив кран, включила горячую воду — в буквальном смысле, почти что кипяток. Плитка мгновенно покрылась испариной. Влажный жар обволок, сгустился, связал воздух тусклым туманом как перед обмороком, и, вероятно, именно это должно было меня остановить. Но нет — я жаждала именно такого жара. Жгучего, беспощадного. Только он казался достаточным, чтобы очиститься до костей, выварить из себя чужие прикосновения, стереть всё, что со мной случилось. Я встала под струю. Поток воды был невыносимо горячим, обжигающим кожу, и в этом я находила какое-то суровое утешение, ощущая с каким-то извращённым облегчением, что лишь вода такой температуры способна смыть с меня всю невидимую грязь вчерашнего дня. Это было больно — и в этом была странная, одуряющая благодарность. Я беспощадно терла тело жесткой мочалкой — не думая, без меры. До красных пятен, до болезненного жжения. Ни щадив ни одного участка. Пусть болит. Пусть стирается. Пусть исчезает. В голове мелькала мысль, что это не очень нормально — что тело вообще-то живое и не заслуживает такой расправы, но другие мысли были громче. Те, которые шептали: «ты грязная, тебя трогали, ты позволила, ты не сопротивлялась как надо». И хотя я знала, что это неправда, — знала умом, не чувствами — всё равно внутри глухо стучала вина. В какой-то момент перед глазами заиграли тёмные пятна — и я все же потянулась и повернула кран, чтобы сделать воду чуть прохладнее, Достаточно, чтобы не потерять сознание. Секунда облегчения — и я позволила сеье обессилено опуститтся на кафельный пол, прильнув спиной к мокрой стене. Вода всё ещё лилась сверху, пропитывая волосы, текла по лицу, по ключицам, по позвоночнику — и затем стремительно исчезало, растворяясь в маленькой воронке слива. Я притянула к себе ноги, обхватила их, уткнувшись лбом в колени. Закрыла глаза, стараясь не думать ни о чём, кроме гула воды, который превратился в далёкий прибой, заглушающий тяжелые мысли. Душа будто бы затихла. Или просто устала. Вода слегка вымыла панику, оттеснила её вглубь, и в голове постепенно выстроился новый порядок из разбросанных мыслей. — Произошло то, что произошло, — проговаривала мысленно. — Это не развеять. Не исправить. Не забыть. Ни криком. Ни молитвами. Сколько бы я ни терла кожу до красноты — прошлое не сотрёшь и я не в силах повернуть время вспять. Теперь осталось просто жить дальше. Жить дальше? Что-то во мне усмехнулось. Но жить — это не значит смириться. Я не забуду. Я не прощу. Я выживу. А он — нет.

***

Я вышла из ванной, и плотная пелена пара за моей спиной лениво расползлась по комнате, точно призрак, задержавшийся лишь на мгновение, прежде чем раствориться в рассеянном свете окружающего пространства. Влажный воздух щекотал кожу, но прохлада, обрушившаяся на разогретое тело резким, колючим прикосновением, заставила меня невольно поёжиться. Контраст температур был почти агрессивным, но в нем чувствовалось что-то символичное, почти ритуальное: как будто я пересекла границу между двумя состояниями. Там осталась уязвимость, здесь — намерение. Я на мгновение задержалась, позволяя своим ощущениям выровняться, прежде чем подошла к шкафу. Открыв дверцы, я извлекла штаны цвета хаки, чёрную рубашку плотной фактуры и высокие ботинки на рифленой подошве. Я оделась именно так, как должен выглядеть член фракции боевиков. Этот наряд дарил мне ощущение контроля, дисциплины, собранности. Не без чувства тёмного удовлетворения подумала, что таким образом у Шляпника будет моментальная возможность осознать с какими намерениями я пришла к нему: несколько затяжных, тягучих секунд, чтобы распознать в моих глазах не вопрос, не упрёк и не страх — а приговор. И пусть в эти секунды его разум разорвёт страх, перепутает все мысли, прорастёт в нём, подобно яду, отравляя сознание. Пусть с каждой из них он всё яснее осознает: пощады не будет. Пусть он почувствует как сердце натыкается на стену внутри груди. Почувствует как разум судорожно ищет выход, которого нет. Пусть каждый вдох будет даваться всё тяжелее, пока панический холод, разливающийся по венам, не задушит его изнутри, чтобы даже смерть показалась ему избавлением. Прежде чем он сдохнет, я заставлю его прочувствовать беспомощность до последней жилки. Пусть умоляет. Пусть ползает и давится мольбами, если посмеет их вымолвить. Чтобы в эти секунды, короткие как щелчок затвора, он понял, что больше ничего не контролирует. Я хочу, чтобы прежде, чем я покончу с ним, его сознание наполнилось ужасом, чтобы он почувствовал вкус смерти ещё до того, как она прикоснётся к нему физически. Он должен умереть не от пули, а от ужаса. А пуля — она будет всего лишь формальностью, росписью в конце. И именно тогда, когда он поверит, что хуже быть уже не может, я вышибу из него то, что осталось от его гнилой души. С радостью. Без жалости. Я не просто собиралась убить его. Я хотела, чтобы он умер с полным осознанием своей ничтожности. Чтобы смерть стала не избавлением, а логичным итогом того, кем он стал. Я убрала пистолет в один из глубоких карманов, остановилась у двери, окинула взглядом номер, и, набрав в грудь побольше воздуха — вышла.

***

Я намеренно шла неспешно, сдержанно, чтобы не позволить мыслям рассыпаться в спешке. Они складывались, выстраиваясь в чёткий порядок, как выверенная конструкция. Вероятнее всего, Шляпник сейчас коротает время, развалившись в шезлонге возле бассейна, изображая хозяина жизни, как и подобает самодовольному ублюдку, убеждённому в своей безнаказанности и неприкосновенности. Ему всегда нравилось быть там — в окружении полуобнажённых тел, пьяных от иллюзии безопасности, глупого смеха и животного желания. Он обожал внимание, как нарцисс в зеркале, что смотрит на отражение и верит, что оно действительно любит его в ответ. Безмятежный, возможно даже довольный, погружённый в свою привычную игру — быть нужным, быть желанным, быть богом среди обречённых. И, конечно, он думает, что это будет вечно. Что никто не посмеет пошатнуть пьедестал. Наверняка он улыбается, но эта улыбка не для других, а только для самого себя, для ощущения власти, контроля. Я знала, что его глаза никогда не бывают по-настоящему спокойными: в них всегда крутится что-то затаённое, неуловимое, даже окружённый людьми, подобострастно смотрящими на него, он готов выхватить нож или убежать — будто внутри него поселилось постоянное, едва различимое напряжение и страх — эмоции, которые стали неотъемлемой частью его натуры, те — которые он прячет даже от самого себя. Но я не была настолько безрассудна, чтобы устроить расправу на публике. Убивать его у всех на глазах не просто неразумно — это было бы откровенной глупостью. Мне оставалось лишь не выпускать его из поля зрения. Быть тенью. Присутствием без формы. Видением на периферии его сознания, ещё неосознанной угрозой. Просто быть рядом. Быть терпеливой. Дать ему почувствовать свободу, прежде чем отнять её. Дождаться момента, когда он останется наедине с собой — возможно, отойдёт по нужде, пусть даже на минуту — туда, где стены будут глухими, где не будет лишних взглядов — это и станет его последней прогулкой. Я со злорадством представила как он, жалко вслипывающий и смятый, ползает на коленях по кафелю, скрючившись возле унитаза, моля о пощаде, будто способный ещё разыграть драму в свою пользу. Как тяжёлое дыхание срывается с его губ. Как он пытается поднять глаза, в которых ещё вчера плескалось извращённое наслаждение. Вот только я — не его публика, и аплодисментов не будет. И чем ярче становилась эта картина, тем яснее я понимала: только так он может почувствовать всё то, что чувствовала я — полное бессилие, безысходность, отчаяние. Шляпник больше не лидер. Не властелин чужих судеб. Он просто слабый человек, который однажды перешёл грань. Он — гниль, обёрнутая в харизму. И его смерть должна быть именно такой — убогой и пошлой как и вся его сущность. Однако, на удивление, у бассейна его не оказалось. Я задержалась на мгновение, всматриваясь в цветную массу веселящихся пляжников, но Шляпника среди них не было. — Ладно… — я досадливо прикусила губу, раздражённо втянув воздух сквозь зубы. — Тогда конференц-зал. Я пошла быстрее, шаги отдавались в висках глухим эхом, дыхание стало глубже. Словно каждое место, где его нет, только подливало масла в пламя, растущее внутри. Конференц-зал встретил меня запертой дверью. Ни звука, ни движения. На этот раз досада была почти осязаемой. — Черт… — выдохнула я. Мне оставалось только одно — идти туда, где все произошло — в его номер. Я ощутила как по телу прошёлся судорожный импульс. В груди стало тесно. Сердце выдало резкий, болезненный толчок. Я остановилась, прикрыла глаза и задержала дыхание, затем глубоко вдохнула, чтобы хоть немного унять дрожь, подчинить тело воле. Сама мысль — вернуться туда, где он сделал то, что сделал — казалась невыносимой. Но надо взять себя в руки. Паника — это роскошь. Эмоции — слабость. А месть… Месть должна быть хладнокровной. Каждый шаг к той двери был шагом в ад — не из-за страха, а из-за боли, оставшейся там. Но что-то во мне нашёптывало, что именно там должно всё закончиться. Сама мысль о том, чтобы распластать мозги Шляпника на той же самой постели, где он вчера пытался меня сломать, где стены слышали мои сдержанные стоны, не от удовольствия — от унижения, где я лежала, не чувствуя собственного тела, но ясно слыша, как хохочет его безнаказанность, где моё «нет» прозвучало для него не как отказ, а как украшение, вдруг показалась пугающе логичной, даже изощрённо справедливой. Это было бы по-настоящему красиво. Симметрично. Однако, при взгляде на дверь его номера меня охватило странное ощущение: холод и жар слились воедино, волнами пробежав по позвоночнику. Я сжала губы в тонкую линию, изо всех сил прогоняя напавшее на меня наваждение и крепче обхватила рукоять пистолета. Но в тот самый миг, когда пальцы почти коснулись ручки двери, до меня донёсся приглушённый шум голосов. Сначала — отрывочно, неразборчиво. Потом — яснее. Я резко застыла. Затем сделав бесшумный шаг вперёд, приблизилась к двери вплотную и осторожно приложила ухо к прохладной поверхности, вслушиваясь. —… мы не можем продолжать …давай… давай прекратим все это… — раздался глухой голос, как будто его прогоняли через слой воды. Узнаваемо усталый. Агуни. Неужели он это говорит? Я напряглась. — Что?! Что ты несешь? — Шляпник, в отличие от него, звучал возмущённо, почти истерично. Как человек, не способный поверить, что кто-то осмелился пошатнуть его реальность. — Повтори! — Мне всё надоело, — спокойно произнёс Агуни. — Пляж надо распустить… Я больше не могу. Всё это превратилось во… что-то, чего я больше не могу защищать. Это не то, ради чего мы начинали. Мне все сложнее сдерживать Нираги и… Я сильнее вжалась в дверь и затаила дыхание, уверенная, что вот-вот услышу своё имя. — … всех остальных, — после тяжелой паузы добавил Агуни. — Распустить? Ты в своем уме? — Шляпник фыркнул, голос его стал напряжённым, почти карикатурно возмущённым. — Кем ты себя возомнил, что так смеешь говорить и решать за всех? Куда исчез мой друг, которому я когда-то доверял как себе? Где тот, кто понимал, ради чего мы всё строили?! — голос Шляпника задрожал. — Это не просто бред, Агуни, это предательство! Мы ведь сделали невозможное — в одиночку создали рай в этом сумасшедшем мире без правил… Мы были создателями. Архитекторами нового порядка. И дали надежду всем отчаявшимся. Мы спасли этих людей, мы дали им правила, смысл, мечту… А сейчас ты хочешь разрушить все это… Мори-чан, ты забыл, как всё начиналось? Забыл, что мы не такие, как остальные? Ай-яй-яй… Я отчётливо услышала как Шляпник поцокал языком — театрально, фальшиво, с презрением. — Ты серьёзно? — продолжил он. — Ты хочешь всё просто так бросить? После всего, что мы сделали? Дело принимало интересный оборот. Я быстро оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет, а затем снова прислонилась к двери, вбирая каждую фразу. — А что мы сделали, скажи мне? — перебил его Агуни — Мы создали ловушку, а не рай. Всё, что мы тут построили — это красивая иллюзия. Мы просто держимся за то, чего не существует. Ты ведь сам прекрасно знаешь, не хуже меня, что твоя надежда — всего лишь фальшивка. Ложь, выжженная из страха. В этом мире нет никакой надежды и ты сам придумал её, чтобы не сойти с ума, потому что именно ты — тот, кто больше всего боится, — голос Агуни приобрёл жесткие нотки. С каждым словом в нём ощущалось то, что не выразить криком: предел. — Интересно… Я должен считать это личным оскорблением? Вызовом? — вкрадчиво спросил Шляпник. Его голос стал громче, а слова яснее, как будто он подошёл ближе к двери. На мгновение мне даже показалось, что он знает, что я стою снаружи. Но через секунду голос вновь начал отдаляться, шаги рассыпались по комнате. Казалось, Шляпник просто ходил по комнате кругами, не находя себе места. На какое-то время спорящие голоса стихли. Никто из них не проронил ни слова в следующую минуту, и я, прижавшись виском к гладкой поверхности двери молила, чтобы никто не появился в коридоре в этот предельно уязвимый момент. Особенно Нираги. — Завтра истекает срок моей визы, — после долгого молчания внезапно подал голос Шляпник, и я замерла. — После игры… приходи в клуб… В тот самый, где всё началось. Понастальгируем, поговорим, вспомним прошлое, вспомним, кем мы были до всего этого. Может ты изменишь свое решение…и поймёшь, почему я всё ещё верю. Возможно, ты просто запутался. Я отпрянула от двери и выпрямилась, чувствуя как заколотилось сердце. Как будто вынырнула из воды, где долго не хватало воздуха. Внутри меня что-то перевернулось. Вот оно. Слова ещё не успели улечься в сознании, как внутренний импульс уже отозвался. Это был не просто шанс — это был подарок судьбы. Это было приглашением, почти подношением. Шляпник сам преподнёс мне свою смерть, самым удобным из всех возможных способов — с улыбкой, с уверенностью, что контролирует всё до конца. И я приму этот подарок. Улыбнусь в ответ. И закрою дверь. В своей напыщенной попытке вернуть прошлое он сам указал день, час и место, не зная, что этим вручил мне идеальный момент. Пока их спор оставался неразрешённым, мне открывалась новая возможность — использовать всё так, чтобы покончить со Шляпником и не оставить ни единого следа, ни намёка для остальных. Не позволить никому даже заподозрить, что его смерть — не случайность, а тщательно рассчитанный, холодный акт мести. Убить Лидера утопии в его же раю — всё равно что бросить камень в улей. Но дать ему раствориться после игры, исчезнуть бесследно, как многие до него… — вот, возможно, идеальная развязка. Без шума, без подозрений, без лишних глаз. Никто не удивится, никто не задаст вопросов. Ни те, кто ему верил, ни те, кто боялся. Всё сойдёт за очередную игру — просто неудачный ход. Утопия переживёт его, как и всех, кто стал лишним. Она останется нетронутой, а её лидер пропадет, как будто никогда и не существовал. Всё складывалось в идеально чёткую схему. Не сдерживая дрожи, я быстро зашагала по коридору восьмого этажа, перебирая в памяти каждое услышанное слово. Слова, интонации, паузы. Остановившись у лестницы, ведущей вниз, опёрлась о холодный металл перил и задержалась на несколько секунд, вслушиваясь в тишину. Вдохнула. Для того чтобы довести план до конца, мне требовалась помощь. Тонкая, точная, надёжная. Помочь мог лишь один человек — тот, кто знал, как играть в тени, за кулисами. И этим человеком была…

***

— Здравствуй, — завидев меня в дверях комнаты, улыбнулась Мира. Улыбка ее, будто нарисованная на фарфоровом лице легла на губы точно так же, как тонкий слой инея — холодно, почти декоративно, в ней не было ни одного настоящего чувства, и в очередной раз я уловила, как черные глаза Миры словно застывали в какой-то ледяной, немигающей настороженности. В её приветствии, как всегда, ощущалась особая нежность, обманчиво успокаивающая, словно прикрывающая некую затаённую угрозу. Я не ошиблась, придя именно сюда. Бывший кабинет администрации отеля давно стал личным рабочим пространством Миры — её цитаделью контроля и расчёта. Здесь она вела незримый, но безукоризненно точный учёт: отслеживала потребление воды, топлива, альтернативного электричества, регулировала расход еды, анализировала статистику карт, выигранных игроками, пыталась предугадать, какие комбинации могут выпасть в следующих играх. С пугающей методичностью она создавала порядок их хаоса чужих жизней, как будто судьбы других людей были не чем иным, как переменными в её уравнении. Среди обитателей Пляжа она давно стала кем-то вроде теневого координатора — холодным мозгом этого механизма. Всё, что касалось контроля и выживания на Пляже, рано или поздно проходило через её тонкие, безупречно ухоженные руки, безошибочные, лишённые сентиментальности. Мира управляла этим местом не хуже, чем управляла своими эмоциями. Вот и сейчас, она сидела за массивным письменным столом, ловко и методично перебирая пальцами стопки бумаг, на которых были размечены таблицы, формулы, схемы. — Проходи, дорогая. Рада, что ты зашла, — продолжала улыбаться Мира, хотя ее улыбка так и не добралась до глаз. Они оставались, как и всегда, холодными, сверлящими душу. Я кивнула. — Завтра Шляпник идёт на игру. Всё остаётся как договаривались, — без лишних предисловий сообщила я. Мира встала со своего места и молча приблизилась ко мне, почти вплотную. Белоснежная рука обогнула мою спину и с мягким щелчком закрыла дверь, как бы подтверждая, что всё сказанное здесь останется внутри. — Присаживайся, — плавным движением руки Мира указала в сторону кресла напротив окна. — Мира… Я ненадолго, я лишь хотела попросить… Мне просто нужно… — Присаживайся, — настойчиво повторила девушка. Несмотря на то, что ее голос был мягким, он оставался упрямо властным, и мне не захотелось — или не удалось возразить. Я подчинилась, зная, что Мира не просит дважды без причины. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как тишина комнаты будто обволакивает меня со всех сторон. Здесь всегда было слишком тихо — такой тишиной не живут, в ней прячутся. Едва я села в кресло, Мира протянула мне зажигалку и пачку сигарет — на этот раз ментоловых. Я машинально взяла одну, но так и не поднесла к губам — рука замерла на полпути. — Он тебя изнасиловал? — вдруг прозвучало из её уст. Спокойно. Без тени эмоций. И еще незаженная сигарета едва не выпала из моих, внезапно ослабевших, пальцев. Изнасиловал. Это слово ударило в грудь. Не как нож — скорее как камень, запущенный издалека, но точно в центр. Я не сразу поняла, что она сказала это «вслух», что это не мои мысли, не мой страх, не то, что я пыталась затолкать глубже в себя, пряча даже от собственной памяти. — Ч-что…? — выдавила я, чувствуя как волна холода расползается изнутри, откуда-то из живота к горлу. — Шляпник. Он сделал это, не так ли? Перешёл ту грань? — повторила Мира, не меняя интонации, в которой не было ни капли сострадания — только стремление назвать вещи своими именами. — Н-нет… — я покачала головой слишком резко, как будто хотела сбросить с себя сам вопрос и судорожно затянулась сигаретой, забыв, что она не подожжена. Я хотела спрятаться за этим движением, отгородиться дымом, которого не было. Мира не сводила с меня взгляда. Потом чуть усмехнулась, как человек, слышащий заведомую неправду. Но при этом глаза ее оставались по-прежнему чужими, спокойными, почти нечеловечески отстранёнными. — Не ври, — сказала она и откинулась на спинку кресла. — В его номере стоит прослушка. Я слышала ту запись, — продолжила девушка, равнодушно выпуская облачко дыма к потолку. Я застыла перед ней, как мышь перед змеей, не зная, что сказать. Мысли заметались, но не могли сложиться в слова. Я смотрела на неё, и с каждой секундой осознавала: она действительно всё слышала. Абсолютно всё. Не просто догадалась. Не увидела по глазам. Она знала каждую деталь. Она слышала, как я молила. Как кричала. Как сдавалась. Я открыла рот чтобы спросить: если была прослушка… если она знала… то почему… почему не вмешалась… почему дала всему случиться — но язык не повиновался. — Прости, — поспешно сказала она. — я узнала об этом слишком поздно — уже после того, как все произошло. Мне очень жаль… На этот раз в её голосе было чуть больше настоящего, чем она позволяла себе обычно. Мира протянула руку и сжала мою ладонь — крепко, будто хотела убедить не словами, а жестом, будто только этим прикосновением могла помочь, дать опору, которую я уже не чувствовала. — Мне действительно жаль, — повторила она. — Если ты хочешь поговорить об этом… Я здесь. Я к твоим услугам… Ты ведь знаешь кто я? — Знаю. Психотерапевт, — понуро ответила я, опустив голову вниз и не желая поднимать взгляд, встречаться с ее глазами. Внутри будто опустился занавес. Тяжёлый, пыльный. Я не могла смотреть ей в глаза. Не сейчас. Перед Мирой я всегда чувствовала себя словно обнажённой, как будто она могла видеть меня насквозь. Как будто все мои слабости, сомнения, страхи — были написаны на мне яркими, несмываемыми красками. Особенно сейчас это ощущение стало почти невыносимым. После того как она слышала всё. Каждый сдавленный всхлип, каждое моё слово, обращённое к Шляпнику. Умоляющий шепот. Беспомощные протесты, брошенные в пустоту. Моё отчаяние. Моё молчаливое «нет». Мои тихие «пожалуйста» до последней капли боли, до последней капли страха — абсолютно всё, что я прятала даже от себя. Голос Миры звучал почти ласково, но что-то в нём всё равно оставалось отстранённым — словно тень, скользнувшая по поверхности воды. Я молчала. Я смотрела в одну точку, не видя её. Моё тело сидело в кресле, а разум будто отплыл в сторону. — Сиана, — нежно обратилась ко мне Мира по имени. — Мы часто говорим «время лечит», но это — полуправда. Время само по себе не лечит. Оно просто движется. Оно раздвигает границы между «тогда» и «сейчас», но если внутри себя ты продолжишь жить в том «тогда» — ты задохнёшься в его стенах, как в запертом подвале. Ты не заметишь, как держишься за свою боль, как будто, если отпустить её — значит предать себя. Но боль — не свидетельство истины. И если ты превратишь её в основную ноту собственной души, если позволишь ей стать фоном каждой твоей мысли — тогда всё, что ты есть, сведётся к одному событию — к тому что случилось с тобой. Пока ты вцеплена в случившееся как в якорь, никакое время не станет твоим союзником, Ты должна понять: время бессильно, пока ты сама не решишься отпустить случившееся. Признать его частью прошлого, не позволяя ему отравлять твоё настоящее. И однажды ты почувствуешь, что это воспоминание больше не кричит внутри тебя, — Мира выдержала паузу, позволяя каждому своему слову осесть в воздухе между нами. — Ты не обязана быть сильной. Но ты обязана быть честной с собой. Всякий раз, когда мы отказываемся идти дальше, власть над нами снова получает тот, кто причинил нам боль. Но это уже твой выбор, Сиана. Я слушала Миру не отрывая лица от собственных рук, в бессилии уронив голову на ладони, словно оберегая свое внутреннее отчаяние от любого вмешательства. Я уже не пыталась выглядеть сильной — это было утомительно, а перед ней бесполезно. Тембр ее голоса обладал чарами тонко заточенного лезвия: проникающий, незабываемый, с дерзким оттенком вызова и в тоже время действительно работал успокаивающе. — Ты говоришь, будто у меня есть выбор, — сказала я, и голос мой был хриплым, как будто каждое слово проходило через наждачную бумагу. — Но я не чувствую себя человеком, способным выбирать. Это ощущение, что всё, что я есть — испачкано. Отпустить… как легко это звучит для тебя, Мира. Но разве это вообще возможно? Ты ведь прекрасно знаешь, что он сделал. Это не то, что можно просто «отпустить». Мира выдержала паузу, внимательно и мягко наблюдая за мной, как будто пытаясь заглянуть мне в душу и найти там что-то, о чём я сама ещё не догадывалась. — Да, я знаю. Более того, я знаю каждую стадию, каждую боль, каждый крик твоей души. Но поверь, твоё «выздоровление» начнётся лишь тогда, когда ты позволишь себе жить дальше, а не застрянешь в воспоминаниях, проживая чужое преступление как свою вину. Я слушала её слова, не в силах поднять глаза, и только ощущала, как каждое произнесённое мною слово застревает где-то глубоко в горле, царапая изнутри: — Он… Не просто причинил боль. Он разрушил меня… Понимаешь? — Ты говоришь он разрушил тебя? — усмехнулась Мира. — Люди до смешного уверены в целостности собственной личности. Словно внутри нас существует некая устойчивая конструкция под названием «я» — оформленная, стабильная, понятная. Но это иллюзия. На деле — мы изменчивы и противоречивы. Мы строим представление о себе из слов, взглядов, памяти. Всё это не более чем набор образов, привычных описаний себя, ожиданий, историй, которые мы рассказываем себе каждый день. Причём всякий раз по-разному, — произнесла Мира. — А когда кто-то вторгается и переписывает одну из глав, нам кажется, что всё рухнуло. Это своего рода естественная галлюцинация. Относиться к себе слишком серьёзно — это смешно. Мира наблюдала за мной с той степенью внимательности, которая пугала, потому что в ней не было эмпатии — только трезвость. Как у хирурга, который должен перерезать ткани, чтобы спасти орган. Или хотя бы отделить живое от мёртвого. Я вдруг поймала себя на том, что злюсь на неё. За то, что она так спокойно говорит о моём аду, как будто это давно изученная территория. Я не могла точно определить, что чувствовала — в груди смешалось: злость, благодарность, усталость, еле сдерживаемое отчаяние. Хотелось бросить в нее что-то тяжёлое, а потом уткнуться лбом в её плечо и не шевелиться часами. Странное, раздирающее ощущение. Моя улыбка в ответ была скорее маской, за которой скрывалась внутренняя катастрофа, а в голове взрывался фейерверк отчаяния и сарказма. — Все же моя ситуация не располагает к веселью… Порой мне кажется что я медленно схожу с ума… — Это нормально. Я понимаю твои чувства, поверь. Все мы здесь не вполне в своём уме… Безумие — не отклонение. Это форма адаптации, — заключила Мира чуть наклоняясь вперёд и внимательно вглядываясь в меня. — Но теперь ты, я надеюсь, наконец-то поняла, что только власть делает человека безнаказанным — Власть делает безнаказанным, но не неуязвимым, — парировала я, стараясь контролировать дрожь в голосе. — Иногда даже у власти есть предел. В чёрных глазах Миры отразилось неподдельное удивление. Я впервые увидела в них искренний интерес и даже какое-то одобрение. — Вот это уже интересно, — произнесла она медленно, её улыбка вновь сделалась острой, как бритва. — Значит, ты уже не просто жертва, которой себя ощущала? Ты становишься охотницей. Значит, ты всё ещё способна действовать. Ведь для этого ты сюда и пришла, не так ли? — сказав это, Мира изменилась в лице — черты ее лица заостроись, взгляд стал жёстким, почти хищным, словно оценивающим меня заново, а глаза буквально впились в мои, словно желая вытянуть все сведения из мыслей. — Ты знаешь, чего хочешь. И знаешь, что именно ты готова сделать, чтобы получить это. — Я слышала разговор Шляпника и Агуни, — перешла я сразу к делу, не желая больше играть словами. — Если Шляпник выживет на завтрашней игре, он намерен встретиться с Агуни, но… — я замолчала, чтобы наконец сделать первую затяжку и со злой удовлетворённостью позволила сизому дыму заструиться вверх, где он растворился под потолком. — … он не выживет, — закончила фразу Мира, с полуулыбкой подхватывая мои слова. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Иначе ты не пришла бы ко мне. — Мне нужна твоя помощь… — Разумеется. Я к твои услугам, — нараспев произнесла она, доставая из ящика ключи от своей машины и протягивая их мне. — Можешь на меня рассчитывать. Особенно в таком деле. Я благодарно кивнула. — И ещё кое что… — добавила я. — Как только Шляпник покинет Пляж, отвлеки Нираги. Он — единственный, кто может заинтересоваться моим отсутствием и заподозрить неладное. Мне не потребуется много времени. Все необходимое у меня есть. Мира удовлетворённо улыбнулась и подмигнула мне. — Нираги не будет проблемой, — заверила она. — И еще… Я уверена, что у тебя все ещё наладится с этим дерзким красавчиком, — произнесла девушка, как бы между делом. — У таких, как он, слабость к таким, как ты. А у таких, как ты, всегда остаётся шанс обернуть разрушение в силу. Но… — Мира прищурилась. — это уже совсем другая игра. После этих слов, я была почти уверена, что наверняка прослушка стоит не только в номере Шляпника. Хотя, если честно, это меня уже не удивило. Я всегда знала, что с Мирой всегда следовало быть начеку и ожидать любого поворота. Но именно поэтому я пришла именно к ней. Не как к другу, не как к союзнику, а к тому, кто умеет видеть чётко и действовать беспощадно. Я молча кивнула, внутренне тяжело вздохнув. На мгновение закрыла глаза, вспоминая обрывки вчерашнего разговора с Сугуру, чувствуя как часть меня распадается в темной бездне. Его голос теперь казался далёким, словно идущим из другого времени, другого мира. Что бы я тогда ни ощущала — сейчас всё стало иначе. Совсем не представляла что делать. К тому же, кажется, я больше не понимала, что значит — быть с мужчиной. Любая мысль о физической близости казалась теперь чем-то до ужаса грязным и невыносимым. И я понятия не имела сколько времени должно пройти, прежде чем я снова смогу прикоснуться к полноценной жизни, насколько это вообще возможно в условиях Пограничья. Поблагодарив Миру, я поднялась с кресла, уже собираясь уйти, когда позади меня раздался голос: — Алиби. Я обернулась, замерев. — Алиби? — переспросила, не сразу уловив, к чему она клонит. — Ну конечно, — усмехнулась Мира моей недальновидности. — Неужели ты думаешь, что смерть Шляпника останется незамеченной? — осведомилась девушка. — Тот же Агуни обязательно начнет выяснять… Тело найдут и наверняка доставят на Пляж. Подозрение упадёт прежде всего на тебя. Многие знают, что в последнее время ваши отношения были, мягко говоря… непростыми. Я всё ещё не двигалась. В её голосе не было тревоги — лишь отстранённая рассудительность, как у человека, мысленно уже просчитавшего несколько возможных исходов. — Черт… — процедила я сквозь зубы, даже не скрывая раздражения. — Только этого не хватало… — Пойдём, — коротко сказала Мира и, не дожидаясь моего согласия, легко взяла меня за руку. Мы вышли в холл, не обмениваясь ни взглядом, ни словом. Лифт поднял нас на восьмой этаж. Мира распахнула дверь под номером «849», что был скрыт в конце третьего коридора, и казался мне тихой гаванью, куда не проникнет чужой взгляд. Я облегченно вздохнула — никто не должен меня здесь видеть. Когда дверь за нами закрылась, я с интересом огляделась. И только сейчас поняла, что мне действительно было интересно узнать, как живут такие, как она — сущности, окружённые загадками, держащие всё под контролем, но при этом никогда не показывающие, что им действительно важно. Впервые оказавшись в её личном пространстве, я не могла не отметить: всё здесь было… удивительно просто. Мебель стандартная, как во всех остальных номерах с улучшенной отделкой — но без следа вычурности или претензии. Обстановка выглядела куда скромнее, чем я ожидала: никакой эстетической эксцентричности, никаких следов излишества, ни намёка на ту роскошь, которой славились номера Шляпника и Сугуру. Никаких предметов, говорящих о статусе или капризах вкуса, — лишь холодная, даже аскетичная аккуратность. И только спальня нарушала эту гармонию: кровать с бельём неожиданно дерзкого сочетания: насыщенно-красного и угольно-чёрного — словно вспышка страсти среди серой повседневности. Это сочетание цветов казалось слишком личным, слишком… откровенным, как свидетельство скрытых тайн и бурь, что живут внутри самой Миры. Мира подошла к встроенному шкафу, откуда достала вешалку с платьем. — Держи, — она протянула мне. — Думаю, тебе подойдёт. У нас, похоже, один размер. Платье глубокого алого цвета, с переливами, как свежая кровь под лунным светом — казалось живым в её руках. Такой оттенок нельзя было назвать просто «ярким» или «эффектным» — он будто дышал чем-то тревожным. Я нерешительно приняла платье, осторожно прикасаясь к шелковистой ткани — почему-то мне казалось, что оно должно весить гораздо больше, быть холодным и тяжёлым, но платье было удивительно лёгким. Я смотрела на него, не понимая, какое отношение оно имеет к алиби, и как этот наряд вообще может мне помочь. Замешательство, должно быть, слишком явственно отразилось на моем лице — губы Миры тронула едва заметная улыбка, и она приблизила своё лицо ко мне. Она наклонилась, её губы почти касались моего уха, и я едва не вздрогнула от неожиданной интимности этого жеста. Я уловила аромат ее парфюма — сложный, многослойный, терпкий, с томными нотками амбры, едва уловимым оттенком чёрного перца и далёкой, упрямой сладости ириса. Аромат, говорящий о власти, но не кричащий о ней. — Слушай внимательно, — прошептала она, и её дыхание скользнуло по моей шее, вызывая дрожь. Почему она шепчет? Странно. Я вспомнила, как уверенно и спокойно она говорила в архивной комнате — почти вызывающе. А здесь… в собственных покоях, шептала так осторожно, словно опасаясь чужих ушей. Откуда этот страх быть услышанной? Значит, и её номер под прослушкой? Но кто осмелился следить за Мирой? И почему она, зная это, ничего не предпринимает? Я не успела додумать. Эти вопросы ушли на второе место, пока я слушала её. Её голос не дрогнул ни разу. Ни намёка на сомнение. Слова, которые она произносила, складывались в план — точный, безупречно продуманный, хладнокровный. Ее безжалостная логика, не оставляла сомнений — Мира была не просто хороша в том, что делает: она знала, как убивать — идеально и без последствий. Закончив говорить, она медленно отстранилась и посмотрела мне в глаза с тем холодным пониманием, что бывает только у людей, давно перешедших грань между моралью и необходимостью. Мне оставалось лишь ошарашенно кивнуть. Платье оказалось уже аккуратно сложенным в бумажный пакет с ручками. Она вручила его мне. Теперь я была полностью готова к осуществлению… идеального убийства. — Уверена, мы ещё увидимся, — многообещающе обронила Мира, словно намекая на нечто гораздо большее, чем очередная встреча. Покидая ее номер, я отчетливо ощущала на себе её испытующий взгляд, прицельно держащий мою спину — он тянулся за мной по коридору, заставляя кожу под одеждой покрываться мурашками. И только выйдя в пустой коридор, крепко сжимая пакет с платьем, позволила себе выдохнуть — резко и глубоко, как после слишком долгой задержки дыхания. Осталось лишь дождаться завтрашнего дня.

***

Сегодня Пляж шумел иначе. Не как прежде, не просто громко — а по-особенному неистово, надрывался всей своей безумной пастью, утопая в оглушающем хаосе, будто пытался перекричать саму смерть. Всё пространство гудело, дрожало, скрежетало от безудержного веселья, ставшего почти насмешкой над теми, кто вот-вот отправится навстречу смерти. Толпа — пёстрая, разгорячённая, бурлила в бессмысленном экстазе, растекалась по территории, заполняя каждый уголок живым телом — жарким, неугомонным, дёрганым. Пляжники были в экстазе. Или в агонии. Отличить невозможно. Их движения были резкими, как судороги, лица пылали жаром возбуждения, на щеках играли тени от неоновых гирлянд. Громкая музыка, взрывающаяся с каждой новой волной баса, разбивалась о стены, отражалась в мутных стеклянных фасадах отеля, сотрясали бетон, вибрации поднимались по ногам и застревали где-то в солнечном сплетении, дрожа в груди, как второй, навязчивый ритм сердца. Люди — бесконечный поток лиц и движений — сливались в однообразную массу: кто-то плясал с натянутыми до боли улыбками, кто-то выкрикивал бессвязные фразы, сорванные ртом, не знающим удержания, кто-то — смеялся, не различая, над чем, кто-то визжал от переизбытка химии в крови. Тела падали в бассейн будто в бездну — всплескивались, исчезали, всплывали. Взлетали брызги воды, сверкающие в искусственном свете, словно фальшивый фейерверк. Все они пришли проводить своего излюбленного лидера на игру — восторженно, с шумом, с той наивной верой, с которой дети аплодируют фокуснику, словно не знали, какое настоящее лежит за кулисами. Оглушающий гудок, прозвучавший из большого динамика пробился сквозь музыку, резанул по воздуху, сотряс стены, созывая взбудораженных, как растревоженный улей, игроков в просторный холл первого этажа. Возбуждённая масса, словно единый организм, хлынула внутрь отеля, затаптывая собственные разговоры, проливая напитки, сталкиваясь, крича и смеясь одновременно, безумно торопясь увидеть шоу. В холле гудело. Шум, многослойный и неясный клубился под потолком. Свет дрожал и преломлялся в подвешенных люстрах, отбрасывая на стены изломанные тени. Пространство казалось уже не холлом, а некой формой пещеры — замкнутой, давящей, без выхода. Шляпник вышел на балкон, величественно и медлительно, с той степенью нарочитой значительности, которую можно себе позволить только при полной уверенности во внимании публики. Он ступил на край балкона, чуть склоняя голову, будто собирался благословить свою паству. Свет выхватил его лицо с сумасшедшими, горящими глазами. Оно было странно неподвижным, как будто наложено поверх живого тела, но в его глазах горел беспокойный, одержимый блеск. Безумие в них было не театральным. Оно было настоящим. Шляпник откинул голову назад и широко распахнул руки, как будто готовился вознестись. Мгновение — и можно было поверить, что перед нами царь, пророк, сам бог. Музыка оборвалась, и мир вокруг будто затаил дыхание. Наступила тишина — настолько абсолютная, что хотелось зажать уши. Лица застыли в ожидании. Лица, которым только что было всё равно. А теперь на них отчётливо проступало благоговение и искажённое возбуждение. — Дамы и господа… — голос Шляпника протянулся в воздухе, и в тот же миг вспыхнули яркие огни, публика взревела оглашая зал дикими, бесстыдно-почтительными воплями — исступлённо, почти экстатически, словно перед ней явился сам мессия. — Ночь снова противостоит нам! — выкрикнул он и растянул губы в улыбке одержимого пророка, захваченного собственной ложью и величием. — Но мы отринем свои страхи, мы преодолеем все препятствия! Мы не просто примем вызов — мы сами станем вызовом! Мы будем смеяться в лицо смерти — и смерть будет слушать! Пока солнце дрожит над горизонтом, пока воздух пьянит плоть, мы не остановимся! И шагнём вперёд навстречу утру, которое будет принадлежать только нам! Пока Шляпник с неистовым чувством вещал о великой цели, прекрасном будущем, том, что откроется только самым преданным, только тем, кто уже отдал себя Пляжу без остатка, я стояла на балконе напротив — на той стороне, где свет был слабее, и всё казалось чуть тусклее и тише. При виде Шляпника я чувствовала, как меня переполняет неуправляемая ярость — слепая, дикая. Как чёрная вода подо льдом. От одного его жеста, от одного взгляда хотелось кричать — но я молчала. В горле словно ком набух, горький, колючий — словно там пророс сорняк, ядовитый, упорный. Руки с силой сжимали перила, а ногти скребли по чёрному покрытию перил, сдирая краску и оставляя царапины, которые казались ранами на моей собственной душе. Весь зал напоминал теперь странную форму жизни — гудящую, колышущуюся, лишённую структуры, где каждый стремился к своей собственной, непостижимой цели — к своему собственному псевдоспасению. Внезапный всплеск активности, словно волна, захлестнула все пространство, вызывая у меня ощущение головокружения и тошноты. Мир вокруг казался мучительно ярким — вспыхивая и мерцая как лампочка перед тем, как перегореть. — Бейтесь, друзья мои! Во славу Пляжа и нашей великой цели! И пусть не дрогнут ваши сердца! Орал Шляпник. И он верил. В свой собственный текст, в свою роль, в то, что несёт. Он был доволен. Финальные слова прокатились по толпе победным кличем. И, Шляпник, наслаждаясь произведённым эффектом, застыл, вдоволь наслаждаясь бурными овациями, затем медленно и властно осмотрел всех присутствующих, прежде чем его взгляд упёрся в меня. Улыбка на его губах была до омерзения довольной, изукрашенной каким-то садистским торжеством. Я выдержала этот взгляд — хитрый, торжествующий, предназначенный только мне, словно утверждающий, что теперь мы связаны общим грязным секретом. Как только Шляпник исчез из поля зрения, с той же величественностью с которой появился, толпа, ведомая верой или просто течением напористо ринулась к выходу. А я резко развернувшись, спустилась вниз, не замечая лиц, не слыша звуков, поспешила прочь — в свою лабораторию, ненавидящим взглядом провожая отполированный до зеркального блеска кабриолет Шляпника, который с медленной торжественностью скрылся за воротами. Он выехал медленно, как будто нарочно, подчёркивая важность момента. Мягкий гул мотора напоминал ритуальный барабан. Фонари отбрасывали отблески на лакированную поверхность автомобиля, делая её похожей на роскошный гроб. Ворота Пляжа раскрылись перед Шляпником неспешно, с тихим механическим звуком. И сомкнулись за ним — ровно, чётко, окончательно.

***

Я вошла в лабораторию и привычным движением скользнула ладонью по стене, нащупав выключатель. Лампа на потолке нехотя замигала, проливая на комнату мутный, рассеянный свет. Застыв на месте, я медленно огляделась, позволяя воспоминаниям медленно просочиться сквозь трещины в сознании. Последний раз я была здесь, когда явился пьяный Нираги и после этого… После этого казалось, промелькнула целая жизнь,. Эти дни — как две несовместимые реальности, как два конца одной верёвки, которая почему-то оказалась у меня на шее, как день и ночь как тишина и оглушительный грохот бури, словно сама моя душа оказалась вывернута наизнанку, разобранная на части и пересобранная вновь, но уже кем-то другим, чьё отражение в зеркале я с трудом узнавала, принимая с болезненной осторожностью. Глубоко выдохнув, я подошла к шкафу, опустилась на колени и, пошарив рукой за углом, вытащила пакет, прятавший в себе всё необходимое. Я извлекла оттуда шприц и пузырёк с мутной жидкостью, незначительной по объёму, но сокрушающей по сути. Цианид. Простой, как смерть. Не оставляющий шансов. На руки легли тонкие перчатки, и я аккуратно набрала яд в шприц, затем закрыла иглу колпачком и убрала в карман. Из нижнего ящика стола достала заточенные ножницы — медицинские, с опасно вытянутыми концами — инструмент хирурга, но предназначенный совсем для другого. Затем проверила пистолет, затаившийся в кармане и мысленно кивнула самой себе, признавая собственную готовность. Я направилась к служебной двери, ведущей через задний двор на парковку, и тихо выскользнула наружу. Вечер встретил меня прохладным ветром, который тут же запутался в волосах, и принес шелест шагов. За деревьями мелькнули силуэты, заставившие меня мгновенно отпрянуть от дороги и прильнуть шершавой стене здания, спрятавшись за густыми кустами. Неразборчивые голоса становились ближе, заставляя пульс ускоряться. Из темноты вынырнули силуэты. Трое. Нет, четверо. Тихий шёпот перешёл в негромкие голоса. Осторожно выглянув из укрытия, я поняла, что это были последние игроки, которые медленно исчезая во мраке, шли к своим машинам, погружённые в собственные мысли и страхи, не подозревая о моём присутствии. Они садились в машины, захлопывали двери, кто-то ещё курил, прикрывшись ладонью от ветра. Я не чувствовала к ним ничего — ни страха, ни злости. Только отстранённое спокойствие — как к фигурам на шахматной доске, которых вот-вот уберут со стола. Когда шум моторов растворился в сумерках, исчезнув за пределами зрения, я бесшумно проскользнула вдоль стены и направилась к парковке. На стоянке остались лишь несколько машин. Две из них, давно потерявшие свою пригодность, с разбитыми фарами и пробитыми колёсами, казались жалкими и забытыми. Третья, обтекаемая темно-бордовая — принадлежала Агуни, рядом — черная с затемнёнными окнами, затаившаяся, как зверь в засаде — Нираги, снежно-белая, до нелепости ухоженная — Чишии, и чуть поодаль, будто капризно отвернувшись от остальных — серебристая, изящная, как лезвие, машина Миры. Я опустилась на корточки возле заднего правого колеса машины Агуни, и крепко держа ножницы двумя руками принялась методично вонзать тонки кончики в область боковой части шины, с каждой секундой усиливая давление ровно настолько, чтобы проколы были почти незаметными, но достаточными, чтобы воздух медленно вытекал наружу, создавая впечатление случайного повреждения, такого, что обнаружится не сразу, но сработает точно в нужный момент. Острие ножниц осторожно, но с ясной целью входило в резину. Механизм должен был быть безупречен: шина начнёт терять воздух и спустится уже на полпути — машина окажется беспомощно обездвижена, дальнейшее движение станет невозможным, вынудив Агуни вернуться назад пешком. Я задержалась на секунду, глядя на свою руку, сжимавшую ножницы, затем на шину. Ничего не выдавало вмешательства. Только результат, который проявит себя позже. Дело было сделано. Не оглядываясь, я быстро направилась к машине Миры. Усевшись за руль, я завела двигатель, чувствуя, как знакомая вибрация машины немного успокаивает дрожащее сердце. Машина мягко тронулась, и я, не включая фар, медленно покинула территорию Пляжа. За этой чертой уже начиналась совсем другая игра.

***

Мне никогда не нравился район Кабуки-чо, в котором ночная жизнь расцветала, словно ядовитый цветок на навозной куче. Эта часть города всегда вызывала у меня почти физическое отвращение — не из ханжеской брезгливости, а скорее из той усталой тоски, что возникает у человека, слишком хорошо понимающего, кого и зачем влечёт сюда. Мне всегда казалось, будто в самом воздухе этого района таится нечто отталкивающе-приторное, неуловимо фальшивое, что способно проникнуть сквозь кожу и осесть в глубинах души. Жизнь здесь бурлила ночным неоновым ядом, выдыхая бессонные толпы туристов, сбитых с толку разноцветными огнями вывесок и обещаниями дешёвых удовольствий. А местные жители — сломленные и выжатые, те и вовсе растворялись в этом мраке, жаждя хоть на миг сбросить путы зажимающей в тесные социальные рамки — системы, душившей их в будничных оковах. Это место звало. Приглашало испытать все недозволенное. Оно шептало на ухо пошлости, искушало грехом, обволакивало духотой разврата. Всё здесь могло предложить извращения на любой вкус — от невинных до тех, от которых подкашивались ноги, то о чём не говорят вслух, но шепчут на ухо, всё, что запрещают строгие взгляды моралистов, но чем тайно грезят по ночам самые праведные души. Это был своеобразный рай для тех, кто хотел забыть о сером офисном аду, о бесконечной вежливости, которая сводит с ума, об обыденности и мечтал погрузиться в безумие хоть на одну ночь. Придя сюда, сбросить маски и хотя бы на короткий миг ощутить свободу, пусть даже в её самой низменной, порочной форме. Мне пришлось изрядно покружить по сумрачным улочкам, прежде чем я, наконец, отыскала то самое заведение, о котором Шляпник рассказывал с такой загадочной ухмылкой. Машина угрюмо фыркнула, когда я свернула в тупик, зажатый между двумя серыми бетонными полуразрушенными домами. Я припарковалась, заглушила двигатель и некоторое время просто сидела в тишине, пытаясь собраться. Вывеска клуба, гласившая простое и неуместно вызывающее название «Пляж», едва угадывалась в полумраке, вися над одним из входов, на металлическом каркасе, едва державшемся на проржавевших креплениях. Потускневшая будто переломленная временем, с облупленными неоновыми буквами, свет которых давно умер вместе с сетью электроснабжения. Я толкнула тяжелую дверь, что была обита чем-то, что когда-то могло быть кожей. Она издала долгий, мучительный скрип — такой, будто сама не верила, что кто-то ещё захочет входить сюда. Я вошла внутрь, едва не оступившись на стершемся пороге. и сразу же ощутила, как в нос ударил тяжёлый запах пыли, затхлости, перемешанные с едва уловимыми нотками дорогих духов, словно они въелись в стены навечно. Глаза постепенно привыкали к густой тьме, и передо мной открылась картина былой роскоши, застывшей во времени. Некогда шикарный интерьер, призванный удовлетворять прихоти богатых женщин теперь выглядел пугающе заброшенным. Мой взгляд пробежался по интерьеру: потускневшие, тронутые трещинами зеркала, что не отражали, а запоминали, криво свисавшая с потолка хрустальная люстра с выбитыми подвесками, бар с облезлой отделкой из тёмного дерева; тяжёлые бархатные портьеры, давно не знавшие стирки, кожаные диваны с продавленными сиденьями, на которых, казалось, всё ещё слышны перешёптывания тех, кто платил за иллюзию страсти. Этот клуб когда-то был прибежищем жиголо, обольщавших богатых дам. Здесь играли на чувствах, продавали прикосновения, притворную любовь, со всеми причитающимися аксессуарами — бокалами с вином, шелестом шёлковых простыней, трепетом фальшивых комплиментов. Я присела на один из облезших диванов у входа, чувствуя, как мягкая обивка пружинит под тяжестью тела, и закрыла глаза всего на секунду. Внутри затаилось напряжение — словно клуб всё ещё помнил, что здесь делали люди, и ждал, что это повторится. Услышав низкий, вибрирующий гул подъезжающий машины, я вынырнула из полумрака. Вытащила из кармана пистолет, чувствуя, как холодная сталь приятно тяжелит ладонь, прильнула к стене, сбоку от входной двери. Через мутное окно я увидела как распахивается дверь автомобиля, и из него, не торопясь, с той самой невыносимо театральной величественностью, которая делала его таким раздражающе узнаваемым, выбрался Шляпник, и приготовилась ко встрече. Он двигался с некой карикатурной значимостью, и я невольно усмехнулась, глядя, как он приосанился, будто ожидая фанфар и аплодисментов. — Идиот, — прошептала я, усмехаясь. — Выглядишь так, словно приехал на премьеру фильма, а не на собственную смерть. Приблизившись ко входу в клуб, он на мгновение застыл перед дверью. Вскинув голову, на несколько секунд задержал взгляд на облупленной вывеске. — Ну здравствуй, — мрачно усмехнулась я, наблюдая с какой ностальгией он вглядывается в вывеску, словно ищет в ней остатки чего-то важного. Несколько секунд ничего не происходило. Он просто стоял, глядя на эти облезлые буквы, будто пытался услышать эхо собственных воспоминаний о временах, когда его приветствовали с почтением, а не встречали в засаде с оружием у виска. Возможно, в этот момент он вспомнил, каким был этот клуб раньше. Или каким он был сам. Или всё сразу. Возможно, его одолела ностальгия по тем временам, когда кровь лилась ради страсти, а не ради выживания. Затем вздохнул — коротко, обречённо, оттолкнул дверь и переступил порог. Как только он оказался в помещении, я беззвучно сделала шаг вперёд. Стремительным движением руки обвила его шею сзади, резко зафиксировав удушающий захват, плотно сдавила гортань под подбородком, пережимая трахею, но не до конца — дышать мог, говорить — с трудом. Почувствовала, как он вздрогнул, как мышцы шеи напряглись — инстинктивно, запоздало. — Мори-чан…? — с ноткой паники, сдавленно прошептал Шляпник, не успев до конца осознать, кто оказался за его спиной. — Нет, дорогой… — прошипела я, прижимая пистолет к его затылку. — Кое-кто похуже.

***