Да начнётся игра!

***

— Ни шагу, слышишь? — прошипела я, не позволяя Шляпнику опомниться. Затем чуть ослабила хватку, давая ему лишь мнимую свободу, чтобы через мгновение раздавить её окончательно. — На колени. Шляпник пошатываясь, оседает вниз. — Смотри на меня! Медленно, преодолевая собственный парализующий страх, он поднимает на меня жалкий, затравленный взгляд в котором отражается паника и немая мольба, разом сменившая прежнюю самоуверенность. Его руки беспомощно повисают вдоль тела, а пальцы дрожат так, будто он только что осознал свою смертность и теперь молил богов о спасении. Я пристально смотрю ему прямо в глаза, желая убедиться, что каждое слово, которое я собираюсь сказать, проникнет в его сознание и въестся в память, как кислота въедается в плоть. Он не выдерживает. — П-постой… П-пожалуйста, прошу… — заикаясь лепечет Шляпник, судорожно сглатывая вязкую слюну. Его голос дрожит, скребётся по ушам, как ногти по стеклу, слова путаются, язык не слушается. — Умоляю тебя… пойми, я очень сожалею… Раскаиваюсь… Я тогда просто был не в себе… Ты ведь приходила украсть карты, так ведь? Я словно с ума сошел, когда понял это… Потерял контроль и совершил ошибку… Прошу, пощади меня… Я сделаю все, что угодно… Подниму твой ранг, мы вместе первыми выберемся из этого мира… — Выберемся отсюда? Вместе, говоришь? — тихо повторяю его слова, чувствуя как ироничный смешок, полный горечи и презрения сорвался с моих губ. — Ты в своём уме, Такэру?! После того, что сделал ты всерьез думаешь, что я соглашусь хоть на мгновение быть с тобой по одну сторону? Ты вообще себя слышишь? Понимаешь, что несёшь? — Прошу. Дай мне возможность… исправить, — хрипло шепчет он. — «Исправить»? — эхом откликнулась я, медленно наклоняясь вперёд. — Ты называешь изнасилование помутнением и ошибкой? Неужели ты и правда веришь, что можно отполировать ад до товарного блеска и выторговать себе прощение за цену, которую назвать невозможно?! И едва слова слетают с губ, как меня захлёстывает лавина мучительных воспоминаний: сковавшие мои запястья тяжёлые руки, которые не слушались ни уговоров, ни мольбы, липкая мерзость его прикосновений, торжествующий взгляд, в котором не было ничего человеческого, довольная ухмылка с какой он играл моими страхами, смех, разрывающийся от моего «пожалуйста» и моя бесконечная боль, смешанная с унижением и отчаянием. Но вместе с этими воспоминаниями усиливается и горячее, почти обжигающее желание мести. Охваченная внутренней бурей ненависти, я поднимаю оружие, почти машинально — как будто делаю выдох, как будто хочу стереть всё, что напоминает об этом человеке, и грубо, до побеления кожи, упираю дуло в его покрытый липкой испариной лоб, и вижу как под металлом тут же проступает капля пота, и как от дрожи сжимаются его веки. Шляпник взвыл: звук вышел с хрипом, полустоном, мгновенно срываясь на истошный крик, в котором прорвался подлинный ужас человека, впервые настолько близко ощутившего дыхание смерти. Лицо исказила животная паника: губы скривились в попытке втянуть воздух, словно он уже ощущал пороховой дым на языке, по дрожащему подбородку побежала ниточка слюны, зрачки хаотично вращаясь в поисках помощи, дёрнулись к тусклому потолку, будто там мог кто-то откликнуться. В попытке отклониться, его руки беспомощно вскидываются, но я молниеносно прижимаю свою ладонь к его лицу, с силой зажимая рот, чувствуя, как его горячее, истеричное дыхание бьётся о мои пальцы. — Заткнись, немедленно, понял?! Грудь Шляпника начинает тяжело вздыматься, шея напрягается до предела — он мечется, судорожно мотает головой в попытках вырваться и снова закричать, в надежде, что кто-нибудь его услышит, откроет дверь, спасёт. Он пытается оттолкнуть мою руку, трясёт головой, но я сдвигаю ладонь, перекрывая ещё и его нос, лишая его воздуха полностью — и только после этого во взгляде Шляпника появляется настоящее, необратимое понимание того, что происходит. — Ты заткнешься, наконец? — повторяю я, спокойно наблюдая, как его глаза расширяются от недостатка кислорода, а лицо покрывается красными пятнами. В ответ из-под моей руки вырываются лишь невнятные, приглушённые хрипы. Понимая, что иначе задохнётся, Шляпник кивает — быстро, лихорадочно, неосмысленно, с отчаянием обречённого. Я убираю руку от его лица, позволяя ему вдохнуть, и наслаждаясь тем, как он обжигаясь своей жадностью к дыханию, дергая плечами, кашляет, втягивая воздух сквозь расширенные ноздри, словно утопающий, только что вынырнувший из воды. И вот тогда я наконец вижу в его взгляде то, чего так долго жаждала: настоящий, первобытный страх — тот самый, что невозможно сыграть, который сидит где-то под сердцем у каждого человека и прорывается наружу вопреки всему. Губы Шляпника не переставали дрожать, лицо побледнело ещё сильнее, и приобрело болезненно-серый оттенок, глаза расширились и забегали, словно у затравленного животного. Теперь в этих глазах не осталось ни намёка на прежнюю наглость или уверенность. Там был только страх, чистый, искренний, почти детский. И вся его бравада рассыпалась жалкой иллюзией при виде угрозы. — Ты правда чувствуешь страх, Такэру? Может ты хочешь знать, что значит быть уязвимым? Или хочешь знать, каково это — молить о пощаде, когда никто не слышит? — издевательски шепчу я, словно размышляю вслух. — Мне всегда казалось, что тебе неведомы такие вещи, как страх, стыд, ощущение беспомощности… Но теперь я вижу, как ошибалась. Ты заслужил это сполна… И поверь, это лишь первый шаг. — Запомни это мгновение, — продолжаю я, ощущая, как голос проваливается во внутреннюю пустоту, в которой уже нет места сомнению. — Потому что, если судьба вдруг пошутит, и ты выживешь, оно будет возвращаться к тебе каждую секунду, въедаясь под кожу воспоминанием, от которого невозможно избавиться. Шляпник даже не пытается возразить — только тихо всхлипывает, уткнувшись взглядом куда-то в пол. Страх мгновенно превратил его в ничтожество: все маски и позы слетели, обнажив суть. Я лишь усмехаюсь: сегодня роль беззащитного досталась не мне, но этого было недостаточно. И в этот момент ловлю себя на мысли, что не могу остановиться, ощущая, как по венам разливается упоительное запретно-сладкое чувство власти — то, чего я боялась в себе больше всего. Внутри меня начало разгораться нечто темное и неудержимое, заставляющее сердце ускорять ритм. Это было похоже на азарт хищника, увидевшего, как дрожит добыча. С каждым, вспыхивающим с новой болезненной силой, мучительным воспоминанием о его садистском наслаждении моим бессилием, циничном смехе над моими мольбами, во мне лишь возрастало желание унизить, раздавить, разделить его страх на тонкие слои и заставить попробовать каждый. И, может быть, сейчас я уже переступила какую-то черту, увидев в себе ту, которая способна мстить. Но больше всего на данный момент я хотела слышать, как ломается его голос, как трещит его гордость, как мгновенье за мгновеньем страх выдавливает из него остатки самоуверенности, и ничто не могло насытить эту потребность больше, чем вид влажных, полных страха глаз пресловутого «великого Шляпника», опустившегося на колени перед тем, кого он всегда считал лишь пешкой. Я хотела мучить его не потому, что такова моя природа, а потому что только в этих мгновениях — когда его жизнь, его достоинство полностью во власти моих рук — я могу вернуть себе хотя бы иллюзию справедливости. — Открой рот, — приказала я. Шляпник не сразу понимает, что от него требуется. Застыв, он моргает, будто не расслышал или решил, что я шучу — как будто ещё возможны шутки там, где уже давно всё стало смертельно серьёзно. Он смотрит на меня с недоумением и растерянностью, в которых проступает невозможность до конца поверить, что всё действительно свелось к такой банальной, унизительной просьбе. Взгляд его скользит по моему лицу, будто он ищет там хотя бы призрак сомнения, но находит только утомлённую, выжженную решимость, в которой не осталось места для жалости. — Быстрее, — почти выдыхаю я, и злость во мне разгорается неожиданно ярко, как искра в сухой траве. — Не заставляй меня повторять, — я склоняюсь чуть ближе, позволяя себе видеть, как дрожит его подбородок, как шевелится кадык в бессознательном поиске воздуха. — Или ты надеешься, что, если помолчишь ещё пару секунд, я вдруг передумаю? Его колебание — последний, почти незаметный жест самообладания, прежде чем он всё же подчиняется, тяжело, словно преодолевая что-то внутри себя, медленно размыкает челюсти. Я не раздумыаая вталкиваю ствол пистолета между его зубами, ощущая, как металл замирает на его языке. Шляпник судорожно вжимается в стену, пальцы вцепляются в воздух, напрягая каждый мускул, он пытается что-то сказать, но может только сдавленно мычать, и в этом мычании больше страха, чем во всех его предыдущих оправданиях и слезах. — Дернешься, выстрелю… и не промахнусь… Можешь не сомневаться, рука не дрогнет, — с холодным спокойствием произношу я, искренне наслаждаясь моментом — этим тонким ощущением контроля, когда всё, что происходило раньше, обретает свой смысл — настал час расплаты, который я заслужила, и которого он боялся. В этот момент я сама для себя стала орудием возмездия, а не человеком. И тогда Шляпник ломается. Я наблюдаю, как его глаза становятся огромными, влажными, блестящими — в них нет уже ни бравады, ни даже остаточного упрямства. Его тело, до того напряжённое, словно лишаясь последних сил, вдруг резко обмякает, как будто кто-то невидимый обрубил нити, за которые держалась его гордость. В следующее мгновение я замечаю, как на полу между его ступнями медленно растекается мутная лужица. Организм Шляпника сдался первым, не смог выдержать собственного ужаса и отреагировал инстинктивно, покорно предав его самым унизительным образом, выдавая честный, первобытный ответ на то, что невозможно принять рассудком. — Жалкое зрелище, — с отстранённым брезгливым смешком говорю я, убирая пистолет от его дрожащих губ. — Ты жалок, Такэру. Ты — ничтожество. Ни гордости, ни силы, ни даже смелости достойно умереть. — Не трогай меня! Не прикасайся ко мне! — резко дергаясь, вдруг взвизгивает Шляпник, когда до него доходит, что произошло. Его голос истончается, ломается, он отчаянно пытается меня ударить — ногой, наугад, и в этом жесте не угроза, а последняя, отчаянная попытка отстоять хоть крошечную частицу собственного достоинства, хотя оно уже растеклось по полу, вместе с этой лужей. — Ладно, хватит. Мне надоело твоё нытье, Такэру, — больше с брезгливостью, чем со злостью, толкаю его к стене, чувствуя, как мои собственные пальцы немеют от напряжения. — А теперь слушай внимательно. Я приблизила губы к его уху, едва касаясь кожи, позволила себе вдохнуть запах его паники, пота и унижения, и почти не дыша, прошипела: — Правил всего три. Правило первое — любая твоя дальнейшая агрессия обернется наказанием. Я дам тебе право самому выбрать, в какую часть тебя я выстрелю в следующий раз. Запомни — это всё, что осталось от твоей свободы. — Нет, пожалуйста… Сиана прошу тебя… — в голосе Шляпника звякнула настоящая паника. — … я… я все понял… — Второе правило, — протягиваю я, смакуя его вновь вскипающий страх. — Ты только что посмел обратиться ко мне с просьбой? Так вот… В этом мире ничего не даётся бесплатно — любая просьба имеет цену. Если ты хочешь что-то получить, будь готов отдать за это хоть что-нибудь, кроме пустых обещаний. Ты понимаешь меня, Такэру? Шляпник затрясся и интенсивно закивал, пытаясь убедить меня в своей покорности: — Что… Что ты хочешь? Я признал свои ошибки и… я уже обещал, что подниму твой ранг. Считай что номер «два» уже твой, если это то, чего ты добиваешься… Только отпусти меня, — его речь спотыкаясь о собственный страх, превращалась в беспорядочный поток слов, переходящий в отчаянный, невнятный, полный надежды, лепет. Я громко рассмеялась. — Код, — приказала я, вжимая пистолет в его впалую, судорожно дышащую грудь. — Какой код? — глаза Шляпника затуманиваются искренним замешательством. — Не играй со мной в глупые игры. Код от сейфа, где лежат карты. Не притворяйся, будто не понимаешь, о чём я говорю. Моё терпение на исходе. — Сиана, послушай… — торопливо бормочет Шляпник. — Ты же знаешь… я уже говорил, что это всего лишь выдумка… придуманная мной… точнее мной и Агуни. Спроси у него, если не веришь…он подтвердит. — Говори код. Сейчас же, — повторяю я, усиливая давление пистолета, так, что сквозь ткань слышен стук его сердца: частый, сбивчивый. — Восемь-ноль-пять-пять… — сдаётся Шляпник. — Но я клянусь… — Замолчи… — перерываю я, параллельно извлекая из кармана шприц, и демонстративно поворачиваю его так, чтобы Шляпник смог хорошенько рассмотреть отблеск иглы. — Ч-что… это? Что ты хочешь сделать? — впадая в безнадёжную панику лепечет Шляпник, увидев шприц. Его голос срывается, в нём столько ужаса, что в этот момент мне кажется, что он уже умер, только не понял этого. — Нет… нет, пожалуйста, прошу тебя, Сиана… Умоляю… Не делай этого… Я всё отдам… Просто дай мне последний шанс …только один… Прошу… — словно в трансе продолжает бормотать Шляпник, повторяя мольбы словно заклинание. Его слова сплетаются в лихорадочный клубок из полуфраз, отчаянья и рваных глотков воздуха. Он повторял эти слова, как молитву, как заклинание от смерти, которая уже стояла перед ним, воплотившись во мне. — Я ведь тоже тебя просила… умоляла остановиться… Даже в какой-то отчаянной, безнадёжной надежде верила, что ты обернёшься ко мне человеком… — напомнила я ему, приближая острие иглы к его шее, где бешено пульсировала вздувшаяся от напряжения вена. — Или для тебя всё это осталось незначительной деталью? Просто очередным фоном для твоего удовлетворения? — Я поступил чудовищно, признаю… Прости меня… Я раскаиваюсь в содеянном… Я не хочу умирать… — продолжает задыхаться Шляпник в своих мольбах, и я замечаю что в его глазах ещё тлеет какая-то нелепая надежда, будто он всё ещё верит: есть вариант, в котором я его пощажу. — Я… я ведь просто… ошибся… — Твоего запоздалого раскаяния мне уже не нужно. Даже сейчас — ты молишь не о прощении, а о себе самом, — произношу я, слегка вдавливая кончик иглы в его кожу и наслаждаюсь глубокой дрожью, пробежавшей по его телу. — Я пришла сюда не за твоими пустыми словами, смысла которых ты так и не понял и уже не поймёшь, не за тем, чтобы услышать объяснения, которые ты и сам не способен осознать, не за мнимым прощением, которого ты никогда не заслуживал. Все мы однажды сталкиваемся с последствиями собственных выборов, Такэру. Я здесь, чтобы лично вручить тебе расплату, которую ты заслуживаешь. Я хотела, чтобы он понял: его смерть — это не случайность, это выбор, который он сделал сам, когда посмел подумать, что ему всё позволено. С огромным удовольствием я впитывала его страх и отчаяние, которые, он даже при всем желании не в состоянии был скрыть. — И есть еще третье правило, — произношу я, грубо выворачивая его подбородок так, чтобы наши глаза встретились в точке без возможности бегства, и решительно, с изощрённым удовольствием ввожу иглу в шею. — Тебе оно известно не по наслышке. Ты сам его придумал, помнишь? — мой голос становится злорадным шёпотом. — Предатели не получают прощения. Смерть предателям! Ты всегда думал, что законы пишутся для других. Вот и настал твой черёд прочувствовать их на себе. Ты больше не часть этой игры, Такэру. И в этом, пожалуй, есть своя справедливость. Прощай! Последние слова я прошипела прямо ему в лицо, с наслаждением наблюдая, как его тело бьется в последней, безмолвной и обречённой схватке со смертью, как его облик постепенно теряет выражение, как страх уступает место удивлению и пустоте. Я продолжаю держать его взгляд, не позволяя себе ни дрогнуть, ни отвернуться. Его глаза, в которых прежде мелькала издёвка, теперь полны ужаса, боли и — наконец — смирения, с которым человек принимает последнее и неизбежное. Его губы ещё двигаются, пытаясь зацепиться за последние крохи воздуха, но я уже не вслушиваюсь, потому что за этими движениями нет ни смысла, ни покаяния, ни настоящей вины. Лишь чистая, животная беспомощность, которую я впитываю всем своим существом. На какое-то время в комнате воцаряется звенящая тишина. Пахнет сыростью, по́том и горечью страха, который почти физически проникает под кожу. Я стою неподвижно, наблюдая, как глаза Шляпника постепенно теряют фокус, становятся мутными, полными безмолвного, затухающего ужаса. Я жду, не позволяя себе ни вдохнуть, ни выдохнуть глубоко, пока не убежусь, что всё действительно завершено. Внутри всё затихает, и я чувствую как в груди, где только что бурлило негодование освобождается место для чего-то нового, неизведанного. Я не знаю, что придёт на смену — облегчение, пустота или, может быть, горечь сожаления — но в эту минуту меня наполняет только странное, тяжёлое спокойствие. Я медленно опускаю шприц, который кажется необыкновенно тяжёлым, и стараюсь не смотреть на собственные руки — они дрожат, но дрожь эта не от страха, а, пожалуй, от исчерпанной злости, выжженной до тла. Комната, в которой мы стояли, кажется теперь необитаемой: в ней нет больше ни власти, ни угроз, только эхо отдалённой боли и чувство, что цена за всё уже уплачена. Тихо, стараясь не нарушить только что наступившее безмолвие, я покидаю клуб с символическим названием «Пляж» — место, вдохновившее Шляпника на создание Утопии и в итоге ставшее вечным пристанищем для его неспокойной души. Долгое эхо моих шагов по деревянному полу кажется почти церемониальным. Я не тороплюсь — каждое движение исполнено осознанности, как в затянувшемся прощании. Я иду не оборачиваясь. За моей спиной, в промозглом полумраке, остаётся лишь пустая оболочка того, кто так долго воображал себя вершителем чужих судеб. Позади остаётся история — больше не моя, больше не важная для меня. Теперь моё время двигаться дальше.

***

Когда я вернулась на «Пляж», вечер, казалось, уже достиг той мятежной кульминации, когда музыка полностью подчиняет себе воздух. К парковке отеля я подъехала не с главного входа, а со стороны заднего двора, не забыв предварительно выключить фары. Я заглушила двигатель, ощущая, как прохладный ночной воздух проникает в приоткрытое окно, и с минуту сидела в машине, докуривая сигарету, позволяя пеплу осыпаться прямо на коврик под ногами, затем вышла из машины, аккуратно прикрыв дверцу. В душном ночном воздухе пахнет солью, озоном и чем-то терпко-сладким. На мгновение задерживаю дыхание, слушая как вечеринка уже вовсю набирает обороты, входя в свою привычную стадию: между колонн гулко перекатывается музыка, заглушая весёлый, беспечный гул чужих голосов, по стенам отеля дробятся вспышки стробоскопов, словно сигнализируя о той реальности, в которую я должна вернуться, притворяясь, что ничего не случилось. От парковки до служебного входа вела узкая дорожка — полоска утопленной в траве, чернеющей плитки, змеёй петляющая между складских ящиков и бочек с хлором; каждый шаг отдавался в висках тупой пульсацией, а каждый звук казался громче, чем позволяли моим нервам события минувшего получаса. Стоило дунуть ветру, как по коже пробегал металл холодного возбуждения, от которого перехватывало дыхание. Зайдя в отель, я осмотрелась и выбрала обходной путь к лифту — через лестницу ведущую в мою лабораторию, чувствуя, как сердце нервно колотится от одной только мысли столкнуться с Нираги или Агуни. Вряд ли я сумею ли подобрать убедительные слова, объяснить, откуда иду и почему в глазах этот отблеск — слишком напряжённый, слишком живой, чтобы его можно было спрятать за вежливой улыбкой или равнодушным жестом. Пока я шла, прислушиваясь к любому шороху, эхо моих же шагов заставляло меня вздрагивать и на секунду замирать, будто кто-то мог наблюдать за мной. С каждым шагом я ощущала, как нарастает в груди нервное напряжение и тянется вверх, подступая к вискам едва ощутимым зудом и дрожью, смешанной со странной взволнованностью и почти болезненным ликованием, от того, что я совершила. Сознание навязчиво возвращало меня к моменту, когда глаза Шляпника остановились в удивлении и ужасе, когда он понял, что жизнь его закончится от моей руки. Прислушиваясь к ощущениям внутри себя — я пыталась распознать каждую новую, незнакомую вибрацию, каждый отзвук внутреннего голоса, который теперь звучал иначе: тише, осторожнее, как будто я стала обладать доступом к чему-то запретному. Я убила Лидера Утопии — и теперь эта мысль, уже не острая, не вопящая, а почти успокаивающая, разливалась по телу незримым током. Я возвращалась к этому событию снова и снова, как к болезненной занозе: не могла не думать, не могла не чувствовать. Ощущение — будто этот краткий, чудовищный миг перевернул не только окружающее, но и меня саму, как если бы вся привычная оболочка вдруг треснула по шву, а наружу вырвалась та, другая — неведомая, живущая по своим законам, словно в теле поселился кто-то новый, нетерпеливый, требовательный, не знающий границ. Я поймала себя на странной, почти виноватой радости, на этом внутреннем жаре, который возник не вопреки, а благодаря случившемуся: будто бы сама возможность переступить через границы привычного, невозможного, наполнила меня новой, неизведанной силой, где рядом со страхом пульсировало нечто похожее на ликование. Всё, что было раньше — тягучая осторожность, приглушённая жалость к себе, привычка ускользать, быть прозрачной — всё это рухнуло в тот короткий миг, когда я решилась на этот шаг. Я сделала глубокий вдох, будто пытаясь растворить это ощущение в себе, спрятать, как когда-то прятала от других слёзы или улыбку. Но оно осталось. Как будто вся моя сдержанность, все мои прежние сомнения уступили место чему-то новому, что только начинает учиться дышать в моём теле.

***

Я бесшумно открываю дверь своего номера и холод кондиционера тут же ударяет по телу. Кожа вмиг собирается мурашками. Перешагиваю через порог, не глядя закрываю дверь локтем, и только тогда позволяю телу осесть на мгновение: колени подгибаются, словно до конца не верят, что промежуточный пункт достигнут, и мне кажется, будто всё происходящее постепенно растворяется в этой бытовой тишине. Напряжение улетучивается, но облегчение приходит не сразу, оно не обрушиваеися лавиной, но растекается по телу густой, тёплой волной, идущей откуда-то изнутри. Я жива, а Шляпник — нет. Я уже не ощущала дрожи — напротив, тело подчиняется новой ясности, словно всё ненужное отслоилось, оставив только ту часть меня, которая могла действовать точно и хладнокровно. Теперь по наставлению Миры необходимо заняться своим алиби. Быстро скидываю с себя всю одежду. Убираю всё в дальний ящик, сверху кидаю полотенце: не прячусь, просто стараюсь, чтобы на первом плане находилось что-то более невинное. Шёлковое бесшовное бельё ложится так невесомо, что, закрыв глаза, я словно растворяюсь в его тактильной тишине, а затем — то самое платье, которое вручила мне Мира — строгое в линиях, но слишком откровенное в своих намёках. Кровавый оттенок ткани с мягким атласным блеском, обнял талию плотнее дыхания и расправился по бёдрам увереннее любого доспеха. Пока я застёгивала потайную молнию, в памяти вспыхнули слова Миры, произнесённые горячим шепотом, звучавшим почти приказом: «Ты должна сделать всё, чтобы быть замеченной в этот вечер: в центре вечеринки в этом платье. Запомни каждый свой шаг, каждое своё слово. Если ты ошибёшься — станешь первой, на кого упадёт подозрение… Ты наденешь этот наряд. Ты будешь смеяться, пить вино, и делать всё, что докажет твоё присутствие. Тебя должны увидеть. Тебя должны запомнить. И тогда, пока на тебя смотрят десятки глаз, ты станешь невидимой… Понимаешь? Только удержи в голове свои реплики — память бывает безжалостна». Я слышала её голос так отчётливо, как будто она снова стояла за моей спиной, почти касаясь губами мочки уха. Платье село на меня идеально, будто оно было сшито только для меня и этого момента, но не в этом заключалась его сила. Его сила была в том, что оно заставляло меня исчезнуть, оставаясь при этом на виду. Далее, босоножки, те самые бежевые, на каблуке, которые однажды уже помогали мне чувствовать себя увереннее. Обуваюсь, и стопы сразу привыкают к изгибу — мышечная память надёжнее, чем любая другая. Стоя перед зеркалом, задерживаюсь на своем отражении дольше, чем надо, будто жду, что оно вдруг откажется меня узнавать: напряжённость в плечах, неестественно бледная кожа на фоне глубокого оттенка платья; резко прорисованные скулы, слишком яркий блеск зрачков, глаза распахнуты шире обычного — в зеркале отражались не только физические черты, но и вся эта бездна внутри, которая была готова прорваться в любой момент. Чтобы смягчить контраст, распускаю волосы — они падают на плечи тёплым, живым покровом, скрывая напряжённую линию ключиц и шеи. Окидываю себя критическим взглядом, и медленно выдыхаю, позволяя себе почувствовать это тяжёлое, почти безысходное спокойствие. Всё, что вижу — маска. Всё, что должна показать — игра. Я не хочу, но сегодня обязана быть одной из них, среди света и смеха, наполненного фальшивым беспечием: пить, танцевать, лениво рассмеяться кому-нибудь рядом, в пределах разумного кокетничать с барменом, чтобы сделать штрих, за который зацепятся слухи, чтобы любой из присутствующих мог подтвердить, что в тот вечер, когда Шляпник не вернулся с игры, я находилась возле бассейна вместе со всеми, не вызывая ни малейшего подозрения. Я должна быть частью этого вечера, даже если с каждым новым вдохом мне всё труднее дышать. И всё же — сейчас это единственная защита. «Ведь алиби строится из мельчайших частиц истины, спаянных вместе чужими взглядами». Такова была задумка Миры. Её стратегия — осторожность, продуманная до мелочей.

***

Коридор встречает меня тёплым воздухом, пахнущим свежей лавандой из диффузора. Пять шагов до лифта. Кажется, что пол вибрирует от далёкой музыки, и эта вибрация работает лучше любого напоминания: всё, что произойдёт дальше, я обязана помнить по кадрам — не для себя, а на случай, если придётся восстанавливать хронологию. Подойдя к нужной двери, я на секунду задержалась, прислушиваясь. Сердце билось отчасти тревожно — вдруг у Миры не получилось и он вернулся раньше? Однако изнутри доносилась лишь тишина. Я аккуратно надавила на ручку и шагнула внутрь. Номер Нираги был пуст. Внутри по-прежнему царил привычный аккуратный беспорядок: постель растрёпана, на тумбочке опрокинута пустая бутылка из-под виски, полуоткрытый ящик шкафа из которого выглядывает край чёрной рубашки. Я позволила себе короткую улыбку: всё идет по плану. Никаких сюрпризов. Устроившись в удобном кресле возле окна, я вытянула сигарету из лежащей на столике пачки, позволяя себе немного расслабиться. Прикурила, наблюдая, как тонкая струйка дыма растворяется в белизне потолка. Затяжка за затяжкой, и мысли постепенно упорядочились, уступая место почти животному наслаждению моментом покоя. Окурок догорел до фильтра, когда дверь открылась и в проёме возник Сугуру. Он резко остановился, моментально хватая меня взглядом. Я мягко погасила сигарету, смешав её в пепельнице с остальными. — Ну, наконец-то, дождалась, — протягиваю с лёгкой улыбкой, демонстрируя нарочитое нетерпение. — И где ты пропадал все это время, а? — с шутливым вызовом спрашиваю, чуть поддаваясь вперед. — Эта чокнутая целый час выносила мне мозг, — захлопнув дверь пяткой, устало проворчал Сугуру, и раздражённо тряхнул головой, опускаясь на диван напротив. — Все о своих грёбаных картонках…чушь несла какую-то. Мол не хватает одной карты… Она еще не появлялась ни в одной игре… еще о какой-то фигне вещала… Я половину слов вообще не уловил, вторую — сразу забыл, но — клянусь — она не отставала, пока не дал понять, что могу перестать быть вежливым. Короче я так и не понял зачем ей понадобился. Я удивлённо приподняла брови: — Кому понадобился? — Кано! Я вообще-то к тебе направлялся, а эта сумасшедшая возникла как черт из табакерки и буквально набросилась на меня, — Нираги сердито фыркнул, закатив глаза. — Ты… шёл ко мне? — повторила я почти шёпотом, ощущая некое тепло в груди. — Да, к тебе, к кому ещё. Я просто хотел убедиться, что с тобой всё нормально, ну и… — голос Нираги прозвучал лениво, с той самой примесью раздражения, которой он пользовался, когда не знал, злился ли на ситуацию или на самого себя. — Короче, я не хотел, чтобы вчера всё так… криво получилось. Я был на взводе, понимаешь, полдня пришлось общаться с идиотами, а как ты знаешь, у меня мало чего-то такого, типа терпения. Он развёл руками, словно сдаваясь собственному объяснению. Сугуру всегда был не слишком ловким в признаниях, но сама попытка объясниться уже была для него подвигом. Было очевидно, что он откровенно ощущал себя не в своей тарелке, словно каждый раз, когда речь заходила о чём-то чуть более личном, его язык становился непослушным, а мысли — рассыпающимися. Он никогда не умел просить прощения, но сам факт, что он пытался это сделать, вызывал во мне прилив бесконечной нежности. Я ничего не ответила, лишь улыбнулась Сугуру чуть мягче, мысленно благодаря его за неуклюжую попытку объясниться — едва ли он делал что-то подобное часто. Я просто смотрела на него, ощущая, как в его сумбурных словах проскальзывает что-то живое, уязвимое. — А ты чего такая вся… Э-э-э нарядная, а? — Нираги неожиданно сменил тему, восстанавливая привычную ему грубоватую манеру общения. Его губы изогнулись в усмешке. — Вчера была чуть ли не бледнее простыни, а сейчас… Если бы я знал, что у нас сегодня светский приём всенепременно надел бы что-нибудь с блестяшками, честное слово. — Сегодня мне гораздо лучше, — ответила я, вставая. Ткань платья тихо скользнула по коже. — Полежала день и надоело рассматривать четыре стены и потолок. Решила встряхнуться и заодно расширить горизонты гардероба. Тебе нравится? — игриво спросила я и слегка повернулась, будто ненароком показывая открытую спину. Сугуру задержал взгляд и словно растерялся. — Непривычно… — он нервно потер затылок. — Но… да… Нравится. Тебе чертовски идет… Подчеркивает твою спину… — проговорил Нираги и запнулся, будто наступил на собственный язык. — Красиво, короче. Комплимент от Сугуру? Я почувствовала, как лёгкий румянец невольно проступил на моих щеках. Нираги словно очнувшись, хмыкнул и проглотил слова, которые могли бы стать слишком мягкими, и поспешил вернуть своему тону привычную остроту: — Хотя, признаюсь, мне больше нравится, когда на тебе вообще ничего нет. Я усмехнулась, покачав головой. Он был невозможен. Как всегда, отшучивался, прятался за дерзостью. Но тон его — этот короткий сбой в голосе — я уловила. Он не остался незамеченным. — Ладно, насчет «без» устроим попозже, — я взяла его за рукав и мягко потянула к двери. — Сейчас мне хочется расслабиться иначе. Идём. Сугуру с притворным вздохом, но с улыбкой в глазах поднялся и, позволил мне увлечь его за собой.

***

Мы спустились к бассейну, возле которого вовсю гремела вечеринка. Воздух пульсировал ритмом оглушительной музыки, растворяясь в водовороте переливающихся огней, которые дробились в воде бассейна и стеклянных бокалах. Силуэты танцующих, разгорячённых полуголых тел сталкивались друг с другом в этом круге неугомонного и извращенного веселья. Чьи-то руки цеплялись за чужие бёдра, губы ловили ухмылки, а дым сигарет рассеивался над водой бледными росчерками. Чувство фальшивой беззаботности расползалось по лицам окружающих липкой, почти пластиковой улыбкой. И всё же именно эта атмосфера искаженной эйфории служила мне единственной завесой от чужих догадок — бесценным прикрытием, за которым я собиралась спрятать самую строгую тайну, превращая ее в ещё одно цветное пятно на полотне общей неразборчивой радости. Я старательно отгоняла от себя воспоминания последних полутора часов: руки всё ещё не оставляло ощущение тяжести от содеянного, кожа помнила тепло истеричного дыхания Шляпника, а сердце — ощущение страшного удовлетворения, которое напугало меня саму. Сугуру тем временем, опустив винтовку рядом с собой, вытянул длинные ноги, удобно устроившись в широком шезлонговом кресле с видом на влажные полуголые тела, резвящиеся в бассейне. Он выглядел так, будто рассматривал не живых людей, а редких экзотических существ в зоопарке, а происходящее его одновременно развлекало и наскучило до предела. — Чем тебя порадовать? — спрашиваю я, ласково прикасаясь к его плечу. — На твоё усмотрение, детка, — отзывается он с ленивой улыбкой, но тут же с ироничным прищуром добавляет: — Удиви меня чем-нибудь оригинальным. Только не ядом, ладно? — Не обещаю, — шутливо дразню его в ответ и отправляюсь к бару. Пересекая площадку перед бассейном, я чувствовала на себе чужие оценивающие взгляды, словно влажный песок липнущие к моей коже, проникающие под неё, оставляя едкий осадок праздного любопытства. Каждый свой шаг я старалась синхронизировать с дыханием: шаг — вдох, второй — выдох. «Улыбаться. Небрежно бросать ничего не значащие слова. Убедить всех, что с самого начала являюсь частью этой шумной вечеринки, хотя на самом деле я — та, кто сегодня ночью уже принадлежит завтрашней реальности, в которой у этой утопии уже не будет своего Лидера. Но сейчас я обязана сыграть роль на чужой сцене и не имею права дрогнуть, потому что тогда дрогнет всё, — вихрем проносятся мысли, пока я осторожно пробираюсь сквозь толпу, улыбаясь направо и налево. Барная стойка оказывается спасительным островком. Я опираюсь на неё и бросаю игривый взгляд на бармена, чей взгляд уже ловит мой. — Хаято, привет, — слегка кокетливо говорю я, играя кончиками пальцев по гладкой поверхности бара. — Ну надо же, какие люди! Кто-то решил почтить нас своим присутствием, — усмехается он в ответ, ловко протирая бокал полотенцем. — Сегодня твой любимый виски? — Верно угадываешь. Ты становишься слишком проницательным, — подмигиваю я. — Просто я умею слушать женщин, — с гордостью отвечает Хаято, заправляя отросшие волосы за ухо. Он плеснул в бокал янтарной жидкости и протянул мне, слегка прищурившись. — Ты что-то празднуешь или что-то забываешь? — И то и другое одновременно, — отвечаю я с игривой улыбкой. Затем оборачиваюсь, чтобы убедиться, что Сугуру полностью поглощен зрелищем, разворачивающимся у бассейна и под пристальный взгляд бармена, залпом осушаю стакан. Виски обожигает горло, я резко выдыхаю, чувстуя, как напряжение слегка отпустило. — Неплохо, — одобрительно замечает Хаято, глядя на меня с удивлённой усмешкой. — Ты сегодня явно настроена решительно. Что-нибудь ещё? — Белый ром, блюдце с сахаром и кубики льда, — перечислила я, чуть понизив голос. — Готовлю сюрприз для одного нетерпеливого игрока. — Ром и сахар? Звучит, как заговор, — усмехнулся Хаято, собирая всё на поднос. — Кажется, вечер действительно особенный. — Ты даже не представляешь насколько, — шепчу я, едва заметно подмигнув. Хаято кивает, одновременно удивлённый и заинтригованный.

***

— Раз уж доверил выбор мне, тогда у меня для тебя кое-что особенное, — говорю я, подкрадываясь к Нираги со спины, что бы он не видел что именно я принесла. — Не оборачивайся, это сюрприз, — предупредила я, чуть склонившись к его уху. — Сюрпризы я люблю, — лениво растягивая слова, откликается парень, слегка поворачивая голову, но тут же останавливается, не глядя. — Особенно если они заканчиваются чем-то горячим. Главное, чтобы это был не нож в спину. К этому я ещё не готов. — Тогда тебе придётся закрыть глаза. Сугуру в ответ насмешливо фыркает усмехается, слегка взмахивая рукой: — Ого, значит всё серьёзно? Решила таким изощренным способом проверить, доверяю ли я тебе настолько, чтобы оказаться слепым в этом дурдоме? — А разве ты мне не доверяешь? — спрашиваю я, испытующе заглядывая в его глаза. — Доверяю… Даже больше, чем я сам того ожидал, — неожиданно признается Сугуру после небольшой заминки, затем послушно закрывает глаза, подчинившись моей просьбе.

***

Лёд уже таял между моими пальцами, и я поспешила провести влажным кубиком по своим губам, чувствуя мгновенное онемение, прохладное и странно приятное. Затем губы коснулись сахарных кристалликов, и, не дожидаясь, пока сладость успеет исчезнуть, я потянулась вперёд, приблизившись к лицу Сугуру. Нираги вздрагивает, когда холод моих губ сталкивается с теплом его рта, рождая неистовый контраст температур. За полсекунды выражение в его глазах меняется: любопытство сгорает, уступая место нетерпению, и он перехватывает инициативу, углубляя поцелуй, растапливает холод и сладкие крупицы между нашими губами короткими, жадными движениями языка. Я отстраняюсь ровно на один вдох, чувствуя, как сердце отзывается в рёбрах, как будто нашло новый ритм и подношу к его рту бокал рома. — Пей. Сугуру делает большой нетерпеливый глоток, задерживает дыхание, а потом выдыхает, позволяя этому неожиданному, вызывающему сочетанию холода и жжения наполнить его изнутри. — Ты ведь не жалеешь о том, что позволил мне это сделать? — жарко шепчу я, позволяя губам почти коснуться его снова. — Пожалею только в том случае, если ты вдруг остановишься на полпути, — парирует Нираги, с той самой хищной мягкостью, которую я понимаю с полуслова. Я прикусываю улыбку, и новый кубик льда уже тонет в сахарной россыпи, превращаясь почти в ювелирный артефакт, затем скользит по шее Сугуру, застывая прозрачной сладкой полосой, за которой я следую языком — от точки под подбородком, ниже по груди, через расстёгнутую рубашку, открывающую взору ровную линию ключиц, лёгкий рельеф мышц и гладкую, разгоряченную кожу. Оставляя поцелуи вдоль этой невидимой линии, впитываю остатки льда, чувствуя сладость, растворящующуся на языке и тепло его тела, согревающее мои холодные губы, возвращая им прежнюю чувствительность. Когда я поднимаю голову, Сугуру уже держит бокал для меня. Ром жжёт горло, но во рту расцветает томящей теплотой. Это похоже на легкое безумие, не знающее меры. Мы пьём ещё и ещё — то он, то я — и каждый глоток становится отговоркой, чтобы коснуться друг друга снова, оставляя на коже следы льда, сахара, алкоголя. Потом появляется текила и мы меняем правила: соль на внутренней стороне его запястья, быстрый глоток, резкий поцелуй вместо лайма. Мир вокруг теряет контуры и словно отступает, свет становится мягче, музыка — глуше, голоса — удаленнее. В этот момент я позволяю себе ни о чем не думать, не вспоминать, позволяю себе забыться в его запахе, жаре ладоней, скользящих по моим плечам, сладко-соленых губах у моего уха. Запах алкоголя и его кожи отдается пьянящей смесью, сладость сменяется солью, и, наоборот, сердце бьётся в унисон с басами, а каждая вспышка света пробегает прямо под кожей. Я отчаянно цепляюсь за это ощущение забвения, и, кажется, могу раствориться в этой игре, но… В какой-то момент, где‑то между очередным глотком текилы и новым кубиком льда, прикосновения Сугуру меняются: будто кто‑то внутри него нажимает рычаг, и игривость становится требованием. Прямым. Настойчивым. Откровенным. Как будто он забыл, что вокруг десятки людей. Или ему всё равно. И прежде чем я успеваю как-то среагировать, он решительно усаживает меня на колени лицом к нему. Одной рукой удерживая за талию, другой ловко приподнимает край платья, подол собирается на бёдрах, воздух касается обнажённой кожи, я вздрагиваю. С напором Нираги вжимается в мои губы, словно даёт понять, что игры закончились и теперь он хочет получить то, что считает своим. Я ощущаю разгоряченное дыхание, вкус рома, смешанного с чем-то более грубым, почти агрессивным — с тем, что рождается от страсти и желания обладать. Прямо здесь и сейчас. Без права на «нет». Я слышу, как музыка режет воздух, как со всех сторон доносится смех, шум, разговоры — всё сливается в гул, почти нереальный, и внутри меня, как треснувшее стекло, расходится острая паника. Вкус рома вдруг становится горьким. Не могу. Не сейчас. Не после того, что случилось позавчера. С тех пор… всё исказилось. Прикосновения стали — ловушкой. Желание — синонимом опасности. Я не могла расслабиться настолько, чтобы позволить себе большее, чем игривые поцелуи вперемешку с алкоголем. — Сугуру…подожди…послушай… — голос выходит шепотом, сдавленно, едва преодолевает гул крови в ушах. — Но он уже не слышит. Или не хочет слышать. Он продолжает держать ту иллюзию, в которой я всегда соглашаюсь. Паника распахивает створки грудной клетки, сердце выбрасывает из себя рваные удары. Я хочу остановить всё, вернуть лёгкость, вернуть игривую улыбку, но слова застревают: слишком много воспоминаний двухдневной давности, которые режут, как неудачно разбившийся бокал. Я пытаюсь найти опору — взгляд, жест, вымученную шутку — но мир уже смазан, будто камера сорвалась с фокуса. Его губы прижатые к моим требуют ответа, которого я уже дать не могу. Нираги продолжает гладить меня по ноге, пальцы скользят выше по внутренней стороне бедра, нащупывают край трусиков. Задерживаются. Подцепляют, сдвигая их сторону, касаются оголённой кожи. Я вздрагиваю и инстинктивно хватаюсь за его плечо — тело реагирует быстрее сознания. Нираги подаётся ближе, дышит в шею, затем проводит языком по коже, оставляя теплые следы, а я — дрожу, не от возбуждения, а от чего-то другого, неоформленного, тревожного, похожего на бессильное «нет», которое где-то глубоко внутри застряло, так и не став словом. В этот момент кто-то проходит мимо, совсем рядом. И на секунду мне кажется, что вся эта разноцветная пьяная вечеринка замерла, и все смотрят только на нас. Хотя никто не говорит ни слова, ощущение чужих глаз становится нестерпимым. Но у Нираги нет никаких сомнений. Он будто не замечает. Или замечает, но ему, как всегда — плевать. Его внутренний мир — прямолинеен, почти жесток в своей ясности: он хочет, и этого для него достаточно. Он не нуждается в одобрении, не ищет сигналов, он просто берёт. Намёки — не его язык. Его напор — это не импульс, это природа. Я вытягиваюсь, чтобы хоть немного отстраниться, упираюсь ладонями в его грудь, пока он проводит языком по моим ключицам. Вскидываю голову вверх, и взгляд, как нож, вонзается в лицо, которое я никак не ожидала увидеть именно сейчас. Чишия. Он стоит на верхней террасе в стороне от остальной толпы, лениво опираясь на перила, словно специально выбрал угол, откуда открывается лучший обзор, и смотрит на нас. Не просто бросает взгляд — он наблюдает. Слишком пристально. Глаза спокойны и полны непонятного для меня любопытства, как будто он собирает кусочки чужих тайн и раскладывает их по полочкам своей безупречной логики. Его лицо неподвижно. Только уголки губ — будто бы тянутся вверх. Могу поклясться … он улыбается. Я быстро отвожу взгляд, как от яркого света, горло пересыхает, щёки мгновенно вспыхивают. Прячу лицо, лихорадочно хватаю очередной бокал рома. Пью, как спасаясь, даже не почувствовав вкуса. Только жжение — горячее, жадное, выжигающее изнутри. — Детка, — произносит Сугуру хрипло, вполголоса, к самому уху. Его тон — ленивый, чуть насмешливый, но в нём уже появляется осторожное раздражение, которое он пока ещё не выпускает наружу. — Да что с тобой не так? Ты красная, как школьница после первого поцелуя. Я не отвечаю, лишь чувствую, как напряжение нетерпеливо проносится через его тело. Нираги прижимает меня всё ближе, проводя рукой по спине — от лопаток и ниже, к пояснице, где его пальцы замирают на мгновение, словно обдумывают следующий шаг. Другой рукой он уже возится с молнией на джинсах — движение привычное, почти машинальное, словно он уже решил, что всё произойдёт здесь, сейчас, и ничто этому не помешает. В этот момент, среди всполохов света, на границе моего затуманенного взора, вырастает силуэт Агуни, пробирающийся через толпу. Он не танцует — он прокладывает путь сквозь живую массу, как нож сквозь плоть, в каждом шаге читается раздражение, едва скрытый гнев, словно он с трудом удерживается от того, чтобы просто не растолкать всех, кто мешает. Он пересекает танцпол как буря вот-вот готовая разразиться: плечи напряжены, как у разъярённого хищника, готового в любой момент напасть. Он движется резко, будто пробивая воздух перед собой, словно его тело состоит только из напряжённых жил и гнева. Его лицо — каменное, нижняя челюсть чуть выдвинута вперёд, глаза прищурены, губы напряжённо сжаты, а во взгляде — почти болезненная концентрация, как у охотника, чья добыча оставила слишком очевидный след. Его рука сжимается в подрагивающий кулак. Он ищет того, кто осмелился так нагло сыграть с ним. Он понял, что кто-то дерзко надругался над его машиной, посмев проколоть шины. И он ещё не знает, что этот кто-то — я. Нервы натягиваются, как канат над бездной, а сердце болезненно сжимается. Паника срывается с поводка. С трудом отводя взгляд, я снова резко запрокидываю стакан с остатками рома, глотая слишком быстро, не успевая даже вдохнуть, но обжигающая жидкость на этот раз обманывает меня, заставляя подавиться. Горло сжимается, Кашель сотрясает тело и сводит плечи, глаза наполняются слезами, и я утыкаюсь в плечо Нираги, чувствуя как учащается его дыхание. — Ну же, детка… давай… Вот так, — он обхватывает меня обеими руками и пытается слегка приподнять над своими бёдрами, показывая чего он хочет и к чему уже готов прямо сейчас. — Нираги, всё… Хватит, — голос срывается. Мне тяжело дышать, я пытаюсь отстраниться. — Прошу… — Не здесь… Не сейчас… — пытаюсь оправдаться, чувствуя как внутри меня начинает что-то ломаться. Я не знаю как объяснить, как сказать, что не могу. Нираги не виноват, он просто хочет, как привык хотеть и не понимает, почему я отталкиваю его, почему дёргаюсь от его касаний, почему больше не смотрю в глаза. Сугуру озадаченно хмурится, пытаясь поймать мой взгляд. Он не знает. Не знает, что каждое его прикосновение прожигает, потому что в голове всё ещё живет постыдный след чужих рук, которые оставили во мне что-то липкое, что-то грязное, от чего невозможно отмыться. Он не знает, что моё тело помнит то, чего я бы предпочла никогда не чувствовать. Что я всё ещё живу рядом с этой болью, на расстоянии вытянутой руки от неё. И я просто не понимаю, как перебраться через этот внутренний невидимый барьер, и настанет ли вообще день, когда он перестанет казаться непроходимым. — Просто расслабься… — жарко шепчет Нираги, касаясь губами моего уха. — Никто ничего не заметит под платьем. Зато чёрт возьми, как же это заводит… Несмотря на мои протесты его руки остаются на месте, голос становится ниже, но от этого он звучит ещё более вызывающе. — Нираги, нет… — я дёргаюсь как от электрического тока, пытаясь выскользнуть из его объятий — Пожалуйста, только не сейчас… Я не могу… — С каких пор ты стала такой невыносимой занудой, а? — раздражённо фыркает он и цокает языком. В тоне его голоса звучит полная готовность смять любую мою границу — и именно в этот момент я понимаю сколько власти над собой уже отдала добровольно. — В тот раз на крыше тебя не смущали пара десятков глаз, пялящихся снизу. Вспомни как ты жадно хватала меня за ворот. А сейчас что произошло? — Ничего не произошло, Сугуру, — я стараюсь улыбнуться. — Просто я сейчас не хочу… Я прекрасно понимаю, что мои оправдания звучат бесполезно, Нираги всё равно чувствует, когда что-то не так. Он смотрит внимательно, словно пытается отыскать правду где-то между строк, в паузах между моими осторожными словами, и на миг мне кажется, что он знает всё, что творится в моей голове, будто, я сама бессознательно кричу о своих переживаниях, о том, что творится в моей душе. Собрав силы, я отталкиваю Нираги ладонью в грудь и шатко поднимаюсь на ноги, расправляя смятое платье. Голова переполнена навязчивым шумом из беспорядочных мыслей, сплетающихся в один неразрешимый клубок. На ватных ногах протискиваясь к барной стойке. Хаято снова широко улыбается при виде меня, явно собираясь что-то сказать, но я кидаю коротко и невежливо: — Виски. Быстрее. И без вопросов. Он вздрагивает от неожиданности, и молча кивнув, наливает напиток в бокал. Мне уже не терпится заглушить это всё — всю ту плотину, что прорвалась во мне от поведения Сугуру, хотелось пить еще и ещё, чтобы затопить внутреннюю пустоту. Но стоит только губам коснуться, прохладного стекла бокала, покрытого конденсатом, как Нираги гнусно подкравшийся сзади, стремительно выхватывает его из моей руки и со злостью бросает на пол. Звон стекла взрывается о бетон. Янтарная жидкость рассыпается брызгами, образуя мелкую лужицу. Люди вокруг оборачиваются в нашу сторону; кто-то неловко кашляет, кто-то свистит, кто-то нервно смеётся, и десяток любопытных зрачков прожигают нас с откровенным интересом. От неожиданности я теряюсь, разом забыв все слова. — Обалдел? — наконец сформулировала я созревшую мысль. — Тебе уже хватит пить, — раздраженно бросает Нираги, не отрывая от меня тяжёлого, обвиняющего взгляда. — А тебе-то что? — отзываюсь я, пряча за этой напускной грубостью, щекочущие глаза слёзы. — У меня есть повод. — И что же это за повод? Просвети меня, — ехидно бросает Сугуру, вскидывая подбородок. Немым ответом в голове прорезается чувство тупой зависти к его непроницаемой беззаботности, обида за невозможность рассказать ему правду о том, что произошло, за невозможность признаться в своей беспомощности. Внутри клокочет безумная злость на судьбу, которая так отвратительно усмехнулась надо мной, на собственную слабость, на вечное безразличие Нираги, и алкогольный туман лишь усугубляет этот болезненный водоворот. Хочется рассказать всё — пальцами вырвать изнутри воспоминание о чужих руках, но язык сплетается в пьяный узел, я лишь открываю рот, но не могу произнести ничего связанного. Слова сыпятся в мыслях сырой крупой, но не собираются в фразы, и вместо ответа вырывается только тяжелый вздох. Нираги ловит моё запястье, горячая ладонь обжигает: но в этом прикосновении есть лишь любовь к власти, но нет ни капли нежности. — Да отпусти уже! — выкрикиваю я, резко отдергивая руку. — Мне… нужно в туалет. — Смотри не заблудись по дороге, — язвительно бросает он вслед. Я разворачиваюсь и едва держась на каблуках, направляюсь прочь. Кто-то насмешливо отмечает меня взглядом, кто-то сочувственно, но я иду, будто сквозь тяжёлую воду. Спины танцующих расходятся и смыкаются, как море, за которым уже ничего не видно. Музыка давит на уши, басы дробят сердце на осколки и словно подталкивают меня вперёд, подальше от всего этого шума. Плечи теснятся, чьи-то локти больно цепляют рёбра, чьи-то незнакомые улыбки вспыхивают и тут же гаснут. Свет прожекторов расплавляет воздух, режет зрение, ослепляет, пространство вокруг плывёт и искажается, вызывая приступ тошноты — то ли от алкоголя, которым я пыталась заполнить пустоту размером с космос, то ли от осознания ничтожности собственного поведения и жалости к самой себе. В холле отеля пахнет кондиционером, переохлаждённая тишина оглушает сильнее, чем басы. Нажимаю кнопку лифта; упираясь лбом холодную пластиковую панель, поднимаюсь наверх. В кабине отражение расплывается, как акварель под дождём. Седьмой этаж. Долгая секунда — и ещё одна. В коридоре своего номера снимаю, ставшие неудобными босоножки и, пошатываясь, иду вдоль стены, цепляясь ладонями за стены, пока пальцы не находят дверной косяк. Я проталкиваю себя внутрь тёмной спальни, делаю четыре неуверенных шага, стягиваю платье и опрокидываюсь лицом в подушку, чувствуя, как царапают наволочку склеенные тушью ресницы, а дыхание дробится на неровные вдохи. И последняя трезвая мысль, что прокрадывается в сознание, звучит неожиданно ясно и горько: «Мира должна быть довольна — алиби вышло убедительным. Даже слишком».