Да начнётся игра!

***

Утро подкралось неслышно, словно стараясь не напугать — и всё-таки напугало, став очередным нелёгким для меня испытанием. Первое, что проникло в мое сознание сквозь вязкую пелену забытья был звук собственного дыхания — тяжёлый, неровный, словно лёгкие забыли как работать правильно. Я ещё не успела открыть глаза, а в груди уже зарождалось то тяжёлое чувство, когда ещё не проснулся, но уже устал. Казалось, мир за пределами моего тела существовал где-то далеко, за плотной завесой оглушающего недомогания. Тишина была почти совершенной. И в этой беззвучности вчерашний вечер ощущался отдалённым, будто бы не я, а кто-то другой прожил его за меня. Но всё-таки тело выдало правду раньше разума. Головная боль, начавшаяся от пульсирующего виска неумолимо разливалась по телу, руки и ноги ныли и болели от неудобной позы, в которой я, кажется, пролежала всю ночь. Волосы спутанные и неопрятные, липли к лицу, забираясь в глаза и рот, и отчего-то казалось, что их стало вдвое больше, чем вчера. Горло, пересохшее до боли, пылало и саднило, а на языке поселилась отвратительная горечь вчерашних напитков. Я попыталась вдохнуть глубже — и рассыпалась на кашель. Плотные шторы были задернуты, но сквозь них пробивалась тонкая полоска солнечного света. Узкой дорожкой она протягивалась по комнате, и, отражаясь от поверхности зеркала, рассыпалась бликами на стене. Шторы я совершенно точно не трогала — вчера мне было не до таких мелочей, а значит, кто-то позаботился обо мне пока я находилась в алкогольном забвении. Возможно это была Куина. Впрочем, если бы это оказалась она, я нашла бы на тумбочке стакан воды с лимоном. О Нираги я старалась не думать — хотя сердце, вопреки здравому смыслу, на мгновение затрепетало от глупой надежды, но здравый смысл тут же усмехнулся: Нираги заботу воспринимает как слабость, а слабость ему претит. Значит приходил не он. С огромным трудом я приподнялась на локтях и устремила взгляд на тёмный прямоугольник окна, скрытого за тяжёлой плотной тканью. Интересно, Сколько сейчас времени? Сколько часов я провела в забытьи? И что происходило вокруг, пока я была выключена из реальности? В этом мире, лишённом привычных ориентиров, я научилась доверять лишь внутреннему ощущению и интуиции, ставшей гораздо острее за последнее время. Часов под рукой не было, но по углу падения света и его интенсивности, по ощущению собственного тела я могла предположить, что день уже давно вступил в свои права, и, наверное, время уже близилось к полудню. Воспоминания о прошедшем вечере нахлынули на меня болезненным, мутным потоком. Я вспомнила как белый ром сменялся текилой, стаканы, один за другим, потом счет потерялся, и как результат — провал в сознании, потеря контроля над эмоциями, стыд и чувство беззащитности, которые теперь неприятно отдавались где-то глубоко внутри меня. Желудок неприятно сжался, словно моё тело вспомнило обо всём, что было залито в него накануне. Расплата пришла сполна. Каждый глоток вчерашнего удовольствия отзывался сегодняшней болью. Организм методично мстил за издевательство, которому я его подвергла. Постепенно до моего измученного сознания добрался странный, едва уловимый аромат, ранее не принадлежавший моей комнате. Этот терпкий, изысканный аромат духов, сразу вызвал воспоминание о Мире. Именно так пахло в ее номере. Значит, это она была здесь рано утром, тихо вошла, прикрыла шторы и забрала своё платье, не потревожив моего беспокойного сна, но оставив неясное ощущение заботы, почти родственной. Новый приступ тошноты заставил меня глубоко втянуть воздух через нос. Подниматься не было ни сил, ни желания. Хотелось провалиться сквозь матрас, раствориться в темноте и не возвращаться в этот мир до тех пор, пока головная боль не отступит. Становилось не по себе от одной мысли о вертикальном положении, однако оставаться лицом в подушке означало свихнуться от эха собственного пульса. Я наконец смогла дотянуться пальцами до края матраса и, уцепившись за него, сесть. Попытка полностью подняться обернулась волной головокружения. Мир покачнулся, стены комнаты поплыли, и я поспешно опустилась обратно, зажмурив глаза и дожидаясь, пока приступ не пройдёт. Окончательно потеряв желание вставать и бороться с этим тяжёлым утром, я вновь погрузилась лицом в подушку и мысленно воззвала к чему-то неопределённому, прося лишь об одном: чтобы эта пытка наконец закончилась — голова перестала раскалываться, дав мне шанс снова уснуть и спрятаться от беспощадного наступления нового дня.

***

— Подъём! — бесцеремонно рявкнул раздражённый голос, стоило мне только начать проваливаться обратно в долгожданную дрёму. — Прекращай спать, красавица спящая! Я инстинктивно сжалась и, не открывая глаз, машинально натянула край одеяла на лицо, словно этот жалкий барьер из ткани мог защитить меня от реальности, что подступала с каждым словом этого нетерпеливого голоса. Сознание еще плавало где-то на грани сна и бодрствования, отказываясь принимать происходящее за действительность. «Нет… не сейчас… ещё пять минут…» — проносились обрывки мыслей. Нираги ничуть не смущаясь моего упорного молчания дернул шторы в сторону, наполнив комнату невыносимо ярким светом, который обрушился на мои закрытые веки. Я поморщилась от неприятных ощущений и глухо застонала, сжав голову руками, чувствуя, как каждая клеточка тела протестует против такого грубого вторжения. Затем он приподнял одеяло над моей головой, безжалостно лишая последнего убежища. — Вставай! Сейчас же! — Сугуру-у… что происходит? — протянула я, отчаянно пытаясь выхватить из его цепких пальцев хотя бы кусочек спасительной ткани. Небрежным движением Нираги отбросил одеяло на пол. Ощущение внезапного холода заставило меня сжаться, в попытке удержать хотя бы призрачный остаток тепла. — Встанешь, черт возьми, тогда и узнаешь! — бросил он, и тут же направился к шкафу. Звуки переворачиваемых вещей смешались с его недовольным бормотанием. Ящики выдвигались и задвигались с характерным скрипом, вешалки звенели от резких движений. — Так, что тут у нас…? Вот это сойдёт… и это… — Хватит там рыться, я сама… — не успела я договорить, как мне в лицо прилетел лифчик, затем последовали трусы, которые я едва успела поймать, а вслед за ними небрежно брошенная футболка упала куда-то мимо кровати. — Эй, Сугуру, ты вообще нормальный? Что ты творишь, а? —— возмутилась я, прижимая белье к груди. — Решил заняться моим гардеробом? — Решил ускорить процесс твоих чертовых сборов, ясно тебе? — бросил он через плечо, продолжая методично извлекать одежду из шкафа. — Давай уже быстрее, все ждут только тебя. — Кто все? — пробормотала я, борясь с приступом тошноты. — Объяснишь наконец, в чем дело? Морщась от головной боли и слабости, я села на кровати и только тогда увидела, что Нираги и сам выглядел немногим лучше меня: рубашка была застёгнута наспех — пуговицы попали не в свои петли, образуя неровные складки на ткани. Его обычно аккуратно собранные волосы были взъерошены и выбились из привычного пучка, несколько прядей хаотично спадали на лицо, подчёркивая упрямый профиль и нервозность во взгляде. Под глазами залегли заметные тени, словно Нираги также выдернули из объятий сна против воли. — Одевайся уже… Нет времени на объяснения. Поработать тебе придётся. По специальности, — выдал он, почти шипя прямо у меня над ухом. «По специальности?» — мысль пыталась зацепиться за что-то в затуманенном сознании, но на больную голову, при этой противной слабости, вязко растекающейся по конечностям и тошноте, что накатывали волнами, я вообще не понимала, о чём речь. В таком состоянии любая мысль, едва зарождаясь в голове, тут же рассыпалась в прах, не успев обрести форму, а слова Нираги доходили словно сквозь вату — я слышала звуки, но смысл ускользал. — Ладно, ладно, — сдалась я. Вставать категорически не хотелось — каждая мышца, каждый сустав протестовали против движения, умоляя оставить их в покое. Тело словно налилось свинцом, прикипело к матрасу, требуя продолжения сна. Но выбора явно не предоставлялось. Нираги стоял рядом, источая нетерпение всем своим видом, и я понимала, что если не поднимусь сама, он вполне способен поднять меня силой. Мне потребовалось около двух мучительных минут, чтобы натянуть белье и окончательно вылезти из постели. Всё ещё внутренне протестуя против насильственного пробуждения, я лениво потягивалась, заставляя затёкшие мышцы работать, на ходу роняла вещи, путалась в собственных ногах и зевала без остановки, стараясь не обращать внимания на ломоту, что распространялась болезненными импульсами по всему телу. Каждое движение требовало непомерных усилий, а голова раскалывалась, словно в черепе застрял колокол, который кто-то методично раскачивал. Когда мы, наконец, вышли из номера, Сугуру резко захлопнул дверь и посмотрел на меня, тяжело вздохнув. — Держишься? — его тон стал чуть мягче; раздражение уступило место деловитому беспокойству. — Держусь настолько, насколько позволяешь, — ответила я, впецившись в его локоть, и стараясь идти ровно. — Постарайся выглядеть хотя бы наполовину человеком. Тебе предстоит серьёзное дело. — Извини уж, не все такие энергичные по утрам, — ответила я, чувствуя раздражение от его нетерпения. — Но спасибо за моральную поддержку, как всегда на высоте. — Просто иди за мной, ладно? Скоро сама всё поймёшь, — огрызнулся он, приглаживая непослушные пряди и нервно поправляя криво застёгнутую рубашку. Я только вздохнула, покорно шагая вслед за ним.

***

Сугуру пересёк порог конференц-зала первым, его уверенные шаги эхом отозвались в просторном помещении. Я же нерешительно застыла в дверном проеме. Пальцы непроизвольно дрогнули, а во рту пересохло от внезапно нахлынувшего беспокойства. Мой взгляд осторожно скользнул по напряжённым фигурам людей, собравшихся вокруг массивного стола в центре комнаты. Мрачный и неподвижный, словно высеченный из камня Агуни стоял с плотно скрещенными на груди, руками, будто старался не впустить в себя ни одного лишнего чувства. Его глаза, суровые и холодные, были направлены куда-то сквозь меня. Чишия расположился рядом, спрятав ладони в карманы, и как всегда безэмоционально взирал с ленивой полуулыбкой: казалось, ещё мгновение — и он зевнёт от скуки. Справа от него, почти слившись со стеной, застыл Ласт Босс; являя собой воплощение апатии. Он словно находился в другой вселенной, блуждая глазами по потолку, словно происходящее его абсолютно не интересовало. Мира стояла в стороне от всех. При моём появлении она наклонила голову, затем отвела взгляд, сосредоточенно рассматривая свои ухоженные ногти. Помимо них, в зале присутствовали ещё несколько человек из ближайшего окружения Шляпника. Их взгляды нервно перебегали от стола ко мне и обратно, словно они заранее искали ответы на вопросы, которые пока не осмеливались произнести вслух. Я почувствовала себя неуютно под тяжестью десятка внимательных взглядов, но старалась держать себя в руках, изображая спокойствие. — Ну, заходи уже, чего встала? — бросил через плечо Нираги. — Я же ясно дал понять, что придётся вспомнить свои профессиональные обязанности, любительница трупов. С этими словами, он рывком сдернул простыню со стола, явив всем присутствующим безжизненное тело Шляпника — бледная кожа, закрытые веки, руки, сложенные на груди — казалось, он просто спит, если бы не эта мертвенная неподвижность. На ватных ногах я подошла ближе к столу. Мне стоило нечеловеческих усилий чтобы не дрогнуть и не выдать ни одной лишней эмоции. Единственное, чему я позволила вырваться наружу — очевидное удивление: ровно столько, чтобы никого не насторожить. — Что произошло со Шляпником? — голос прозвучал хрипло. Я едва сумела разлепить сухие губы, которые словно онемели от напряжения. Внутри всё переворачивалось, но я заставила себя смотреть на бездыханное тело с выражением профессионального спокойствия. — Вот ты и разберись как судмедэксперт, — беззаботно бросил Нираги. После его слов сердце провалилось в живот. Я прокатила слюну по нёбу, стараясь замаскировать дрожь дыхания и сохранить безразличие хотя бы внешне. — Эй, ты, придурок! — Нираги повернулся к парню в потёртой бейсболке, который жался к стене позади всех. Это был тот самый юноша, что предлагал мне помощь у лифта в тот момент, когда я едва могла дышать, после того, что совершил Шляпник. Съеживаясь под тяжёлым взглядом Нираги, парень нервно поправил кепку и неуверенно вышел вперёд: — Татта Кодай из бригады технического обслуживания, — представился он, дрожащим от волнения голосом. — Мы отправились в Шинджуку за топливом и наткнулись на автомобиль Шляпника, припаркованного возле…э-э…эскорт-клуба. Дверь была распахнута настежь. Любопытство взяло верх, и мы решили заглянуть внутрь. Там и обнаружили… тело. Слова повисли в воздухе. Татта машинально потёр ладонью шею, словно пытался стереть липкий след воспоминания. Я украдкой взглянула на Агуни. При упоминании эскорт-клуба что-то дрогнуло в его непроницаемом лице — короткий нервный толчок прошёл по его скуле, а челюсти сжались так, что желваки проступили под кожей. В его глазах промелькнуло нечто, что можно было бы принять за отчаяние, если бы не знать этого человека, для которого отчаяние было непозволительной роскошью. Он знал это место не просто хорошо — он знал, что именно там Такэру ждал его для разговора. Для возможного примирения. Ждал встречи, которая так и не состоялась. И теперь это знание жгло его изнутри. Закончив говорить, Татта неуверенно посмотрел в мою сторону, словно ища одобрения или поддержки. Я кивнула с напускным сочувствием, изобразив на лице подобающую ситуации скорбь, но в глубине души, глядя на бездыханное тело Шляпника, сладким ядом разливалось торжество. «Наконец-то…» — думала я, правосудие, даже такое извращённое, свершилось. — Нам необходима твоя экспертиза, — ровным, почти безэмоциональным голосом произнесла Мира, отрывая взгляд от ногтей и подняв его на меня. — Как специалист судебной медицины, ты можешь дать объективную оценку причины смерти Такэру. Утопия лишилась лидера, и нам всем важно понять, что именно произошло. — Естественно, я готова помочь, — кивнула я, надеясь, что моя тревога не слишком очевидна. Предстоящий осмотр был минным полем — одно неосторожное движение, одна неточность, и подозрения неминуемо падут на меня. — В каком положении было обнаружено тело? — неожиданно вклинился в разговор Чишия. Лёгкое оживление скользнуло по лицам, и все как по команде повернулись к нему. — Шляпник сидел… — Татта сглотнул, вспоминая картину. — Сидел…привалившись к стене… Подбородок опущен… Ноги были вытянуты. Сначала мы даже подумали, что он просто отдыхает, но когда подошли ближе… — голос парня дрогнул. — стало ясно, что он мёртв.

***

Приблизившись вплотную к столу, периферийным зрением, я невольно уловила движение глаз Чишии, скользящих по направлению от тела Шляпника к моему лицу. Я напряглась, понимая, что сейчас должна всеми силами удерживать безразличие, не позволить себе дрогнуть и выдать своего участия в его смерти. Каждая мышца моего лица инстинктивно напряглась, формируя маску профессиональной отстранённости, которую я не имела права сбросить ни при каких обстоятельствах. Неспеша, почти с ритуальной осторожностью, я сняла простыню полностью. Ткань соскользнула, обнажив мертвое тело. Я начала процедуру, которую проделывала сотни раз ранее, но сегодня каждое движение отзывалось в груди нервным спазмом. — Приступаю к наружному осмотру, — произнесла я, включив внутренний механизм профессиональной речи, который позволял отделить эмоциональное восприятие от клинических фактов. — Труп мужчины среднего телосложения, приблизительно тридцати лет. Кожный покров бледный с сероватым оттенком, — комментировала я, отмечая специфический цвет, который приобретает кожа после прекращения кровообращения. — Трупные пятна — синевато-фиолетовые участки кожи от застоя крови — локализованы в области спины и поясницы, что свидетельствует о положении тела после смерти, при надавливании не исчезают, что подтверждает наступление имбибиции, т.е необратимого пропитывания тканей кровью, и указывает на давность смерти не менее двенадцати часов. Проверяя степень трупного окоченения, я сгибала и разгибала конечности, ощущая то характерное сопротивление мышц, которое развивается в результате посмертных биохимических процессов и служит одним из наиболее надёжных признаков для определения времени смерти. — Трупное окоченение умеренно выражено во всех группах мышц, включая мелкие мышцы лица и кистей, что соответствует временному интервалу от десяти до четырнадцати часов с момента наступления смерти. Мои руки двигались автоматически, методично ощупывали холодную поверхность кожи, температура которой уже не имела ничего общего с живым телом, а представляла собой лишь результат теплообмена с окружающей средой. Осматривая голову и пытаясь игнорировать то, как дрожат мои руки, я тщательно прощупывала целостность черепа, и состояние мягких тканей, давая всем понять, что проверяю наличие возможных повреждений и гематом. — Череп правильной формы, деформаций не обнаружено, костные выступы сохранены, мягкие ткани лица без видимых повреждений. Слизистые рта и глаз также не повреждены, — отмечала я, переходя к осмотру шейной области. Когда мои пальцы коснулись его кожи в области шеи, я невольно замерла, заметив крошечный след от иглы. Сердце подпрыгнуло к горлу, и я быстрым движением поправила прядь тёмных волос Шляпника таким образом, чтобы она естественно прикрыла компрометирующую область. — Шейный отдел позвоночника без признаков травматического воздействия и видимых деформаций, — произнесла я, стараясь придать голосу ту же профессиональную ровность, что и прежде. — Мягкие ткани шеи эластичные, подъязычная кость цела, щитовидный хрящ не смещён, что исключает удушье от сдавливания. Каждое слово отдавалось в голове оглушительным, почти болезненным эхом собственного пульса, который бился так громко и настойчиво, что собственный голос казался далёким и чужим. А каждый удар сердца отзывался в висках, создавая ритмичный гул, который, казалось, должны слышать все присутствующие. Я продолжала осматривать тело, стараясь не выдавать дрожь в пальцах — ту, что начиналась где-то глубоко в нервной системе, на уровне внутренних спазмов, почти незаметных, но способных со временем сбить дыхание. Затылком я почти физически чувствовала на себе прищуренный взгляд Чишии — изучающий, настырный, до неприличия проницательный — он щекотал кожу, будто невидимый прожектор. Продолжая методичный осмотр тела, я проверила грудную клетку, целостность рёбер, оценивая состояние мягких тканей и отмечая отсутствие каких-либо следов внешнего воздействия. Каждая процедура выполнялась с механической точностью, хотя внутри всё кипело от напряжения. — Грудная клетка правильной формы, симметричная. Следов насилия, кровоподтёков, ссадин не обнаружено, — продолжала комментировать я свои действия, переходя к осмотру живота. — На передней поверхности туловища следов механического воздействия не обнаружено, кожные покровы интактны. Осматривая верхние и нижние конечности, я нарочно уделила особое внимание кистям рук и предплечьям, поскольку именно здесь чаще всего обнаруживаются повреждения оборонительного характера, которые свидетельствуют о борьбе или сопротивлении. — На кистях рук, предплечьях и других участках тела отсутствуют ссадины, кровоподтёки или иные повреждения, которые могли бы указывать на борьбу или самооборону, — констатировала я, отмечая также состояние ногтевых пластин, под которыми не было обнаружено посторонних частиц. Самым тяжёлым испытанием стала заключительная часть осмотра — исследование половых органов. Это была неотъемлемая часть процедуры, чтобы считать ее полностью проведённой, но именно сейчас это обычное профессиональное действие казалось кощунством. Преодолевая внутреннее сопротивление, я всё же выполнила необходимые манипуляции. Собрав остатки самообладания, и избегая встречаться взглядом с Чишией, я соединила все наблюдения и мысленно сопоставив их с клинической картиной, характерной для различных видов скоропостижной смерти, медленно, размеренно, стараясь придать каждому слову необходимую весомость и убедительность, наконец, произнесла своё заключение: — Согласно результатам наружного осмотра, смерть наступила приблизительно двенадцать часов назад и была вызвана асистолией сердца, т.е. полной остановкой сердечных сокращений. — Какое несчастье! — поговорил Нираги, с издевательским сочувствием в голосе. — Ему явно следовало брать с собой военных — эти ребята отлично владеют методом искусственного дыхания. — Асистолия могла быть спровоцирована нарушением функции автоматизма проводящей системы сердца, — продолжила я, не обращая внимание на слова Нираги, переводя взгляд с одного присутствующего на другого, стараясь зафиксировать их реакции, но при этом не задерживаясь ни на одном лице достаточно долго, чтобы не выдать своего напряжения. — В частности, из-за блокады синоатриального узла с последующим истощением компенсаторных механизмов атриовентрикулярного соединения — резервного центра управления сердцем. Подобное состояние может развиться при различных патологических процессах… Когда мой взгляд останавливался на Мире, она отвечала едва заметным кивком. — Любопытно… — вполголоса проговорил Чишия; едва уловимая тень усмешки мелькнула на его губах. — Также асистолию подтверждает непроизвольное мочевыделение, следы которого обнаружены на нижнем белье Шляпника. На этом всё, — заключила я, поспешно накрывая тело Такэру простыней. После моих слов повисла тишина. Это было не просто отсутствие звуков, а какая-то особенная пауза, наполненная невысказанными мыслями, подозрениями и выводами, которые каждый из присутствующих делал самостоятельно, исходя из услышанного и собственных соображений. А внутри меня что-то наконец-то расслабилось — не полностью, но достаточно, чтобы позволить себе сделать глубокий вдох и почувствовать как воздух наполняет лёгкие и приносит с собой ощущение относительного облегчения.

***

— Ну что ж… — медленно проговорил Нираги, нетерпеливо шагая из угла в угол по просторному залу, словно не в силах усмирить кипящую внутри него энергию. — Обстоятельства диктуют свою волю, — он наконец, остановился, наслаждаясь каждым взглядом, устремлённым на него. В его голосе звучала показная печаль, но глаза выдавали совсем иные чувства. — Раз уж первого номера судьба забрала от нас, то лидерство естественным образом переходит ко второму. Надеюсь, ни у кого не возникнет глупых возражений? Нираги сделал паузу внимательно окидывая взглядом притихших вокруг людей. В зале продолжало царить напряженное молчание. — Так, — резко остановившись, он театрально развёл руками и с притворным разочарованием уставился на Миру. — Что-то я не совсем понял… Неужели никто не хочет высказаться? Как печально… Ласт Босс, может быть ты поможешь нам убедить сомневающихся? Ласт Босс, словно тень, отделился от стены, безмолвно откликаясь на команду. Его глаза метнулись, мигом найдя цель. Катана выскользнула из ножен с тихим звоном металла, а ее острие замерло в опасной близости от горла Миры. Сохраняя ледяное спокойствие, Мира неторопливо подняла руку в знак голоса «за». — Считаю предложение обоснованным, — сказала она ровным голосом, хотя глаза выдавали лёгкое раздражение и едва заметную неприязнь к происходящему. — Возражений нет. — Вот, теперь мы понимаем друг друга, — удовлетворено кивнул Нираги, довольно облизывая губы, словно таким образом мог ощутить вкус победы. Он прошёлся по залу, слегка покачивая винтовку на плече, и остановился перед Чишией. — Твоя очередь, Чишия, — зло улыбнулся Нираги, показав хищный оскал и сунул дуло винтовки ему под подбородок. — Или ты намерен и дальше продолжать взирать на нас свысока? Несколько долгих секунд Чишия смотрел в глаза Нираги, выдерживая его взгляд с холодным равнодушием. Затем его губы растянулись в циничной ухмылке, словно он увидел в действиях Нираги не угрозу, а забавную шутку. — Естественно, я за то, чтобы Агуни стал лидером, — насмешливо проговорил он, подчёркнуто медленно поднимая обе руки вверх, словно сдаваясь. Остальные участники собрания поспешили выразить свое согласие, их голоса сливались в единый хор покорности. Никто не осмеливался бросить вызов неуравнрвешенному боевику с винтовкой. Моя роль в этом спектакле была предопределена рангом, щедро дарованным Шляпником — я находилась за пределами влиятельной десятки и не имела права голоса в принятии столь важных решений. Но мой выбор уже состоялся. Ещё вчера, когда я хладнокровно оборвала жизнь того, кто выдал мне этот ранг. Мой взгляд переместился с торжествующего Нираги на Агуни. Новоиспеченный лидер словно окаменел, его глаза были устремлены в пустоту, прожигая несуществующую точку на противоположной стене. — Довольно! Хватит с меня этого цирка! — внезапно рыкнул Агуни. Его голос прозвучал властно и сурово, заставив всех вздрогнуть. — Хотите вы этого или нет, но с сегодняшнего дня я буду управлять Пляжем! Эти слова поставили точку в странном ритуале передачи власти. — Ну, разве это не чудесно? — воодушевлённо ухмыляясь во весь рот, Нираги разразился аплодисментами новоиспечённому Лидеру, не обращая никакого внимания насколько резко контрастировал его энтузиазм с всеобщим молчанием. — А теперь, босс, остаётся лишь вскрыть черный конверт и предстать перед публикой в новой должности. Эти глупцы должны знать своего нового Короля. «Что за чушь он несет…», — раздражённо думала я, глядя на то с каким отталкивающим подобострастием распинается Нираги перед Агуни, словно ожидая похвалы за хорошо исполненную роль. От его искреннего восхищения становилось почти физически не по себе. Зал начал пустеть — все, кто не входил в десятку приближённых, покидали помещение. Я тоже неспеша направилась к выходу. Выйдя за двери конференц-зала, я прислонилась спиной к прохладной стене, наконец позволив себе окончательно расслабиться. Напряжение отступило — ни тени подозрения не коснулось меня. Все развивалось именно так, как предусматривал план Миры. Теперь оставалось лишь дождаться Нираги, который на радостях вероятно уже забыл о наших недопониманиях и разногласиях. Я позволила себе надеяться, что его настроение смягчится настолько, чтобы наши отношения смогут вернуться в прежнее русло.

— У вас уже в порядке? — раздался рядом тихий, неуверенный голос. Я вздрогнула и обернулась — тот самый техник в кепке, которому выпала участь обнаружить тело Шляпника. Я поначалу не поняла, что он имеет ввиду, но быстро сообразила, что его вопрос адресован к тому моменту у лифта, когда он видел меня почти сломленной, едва способной стоять на ногах после безумного поступка Шляпника. — Да, теперь… всё в норме, …более-менее, — я попыталась выдавить улыбку и вложить в голос больше уверенности, чем чувствовала на самом деле, — Просто… Просто тогда чувствовала себя неважно. Парень в ответ улыбнулся и понимающе кивнул. Я уже мысленно настроилась на то, что обмен формальностью не будет иметь продолжение — голова раскалывалась и желания поддерживать светскую беседу не было совершенно, но его глаза, полные беспокойства и неуверенности, говорили мне, что он ещё не всё сказал. — Как вы думаете, что теперь будет с Пляжем? — осторожно поинтересовался Татта едва слышно, почти шёпотом, явно опасаясь чужих ушей. В его голосе ясно читалась тревога. Я прекрасно понимала природу его беспокойства, что скрывалось за словами этого парня: это был не интерес к судьбе Утопии — его одолевал страх за собственную жизнь. Он боялся неизвестности, боялся новой власти — Агуни с его жёсткими методами, непредсказуемого Нираги, и, возможно, даже меня. В его глазах мелькало то же выражение, которое я не раз видела у обычных пляжников, столкнувшихся по тем или иным причинам с военными. — Послушай, — начала я, стараясь говорить максимально искренне. — Я не могу обещать, что всё будет идеально гладко и безоблачно, но в одном я уверена точно: хуже, чем было при Шляпнике, определённо не станет. Парень заметно расслабился и приоткрыл рот, явно желая сказать что-то ещё, когда массивные двери конференц-зала распахнулись, и наружу вышел сияющий от удовольствия Нираги. — Сгинь, придурок! — пренебрежительно шикнул он на Татту и развернулся ко мне с довольной ухмылкой. Его настроение было на подъёме — радость от того, что обожаемый босс пришел к власти, от того, что он сам теперь стал вторым человеком в иерархии, буквально излучалась из каждой поры его кожи. — Малышка, — обратился он ко мне. — Тебе придётся подождать ещё немного. Агуни сейчас будет готовиться к выступлению перед остальными, а я должен ему в этом содействовать. Но после… — он сделал многозначительную паузу, во время которой его взгляд скользнул по моему телу. — … я весь твой. Абсолютно весь. Нираги находился в таком состоянии эйфории, что, казалось, начисто выбросил из памяти то, чем закончился вчерашний вечер — все те болезненные моменты, которые ещё недавно стояли между нами непроходимой стеной. Судьба, наконец, начинала поворачиваться ко мне лицом, и я не упустила шанс закрепить успех. Я ответила ему самой соблазнительной улыбкой, на которую только была способна в этот момент, и притянула его к себе, позволяя нашим губам встретиться в долгом, обещающем поцелуе: — Сегодня я искуплю все свои промахи, — прошептала я, едва оторвавшись от его губ. — обещаю. — Ловлю на слове, детка, — Нираги притянул меня ближе, жадно отвечая на мой поцелуй. Из глубины зала показался Агуни, и контраст с настроением Нираги был разительным. Вопреки такому значимому моменту, лицо нового лидера выражало всё что угодно, кроме торжества или хотя бы удовлетворения. Взгляд был тяжёлым. отсутствующим и каким-то потерянным, словно он смотрел не на окружающую реальность, а в какую-то внутреннюю пропасть; мощные плечи казались придавленными невидимым, но чудовищно тяжёлым грузом. Я видела, что он находится в состоянии глубокого внутреннего конфликта и опустошенности. Несмотря на все их идеологические разногласия и принципиальные различия в методах, Шляпник был его близким товарищем, человеком, с которым Агуни прошёл долгий путь, и было отчётливо видно, что он глубоко скорбит по утрате, возможно даже сожалеет, что их разговор закончился конфликтом, понимая, что назад дороги уже нет, и некоторые решения необратимы, как смерть.

***

Нираги поспешил вслед за ним, а я направилась в сторону своего номера. Остановившись у лифта, я почти коснулась кнопки вызова, как услышала приближающиеся шаги. — Торопишься? Не было необходимости оборачиваться. И без этого знала, кто стоит за моей спиной. Чишия. «Боже, почему он здесь? Почему именно сейчас, когда я едва держусь на ногах?» — Следишь за мной? — я медленно обернулась, и приподняла брови в шутливом притворно-заинтересованном жесте. — Возможно, — на лице Чишии появился едва уловимый намек на улыбку, которая, впрочем так и не появилась. Я предпочла промолчать, не желая подыгрывать его провокациям, но Чишия казалось, наслаждался моим молчанием, прежде чем произнёс: — Когда все разошлись, я вернулся к телу Шляпника и провёл собственный осмотр. Сказав это, он умолк, пристально глядя мне в глаза. Пауза, которую он выдержал, была красноречивее любых слов. Под кожей пробежала дрожь тревожного предчувствия. — И…? — выдавила я, прикладывая все усилия, чтобы звучать как можно безразличнее, будто его слова не сдвинули опору под моими ногами. — Как часто ты даешь заведомо ложные заключения? — Чишия говорил почти любезно, но в тоне голоса сквозила едва заметная угроза. Я почувствовала, как сердце будто споткнулось, а затем забилось с удвоенной силой. Ладони покрылись липкой испариной, а во рту мгновенно пересохло. — Прости, что? — нервный смешок вырвался из горла. — Не понимаю… — А я уверен, что прекрасно понимаешь, — вкрадчиво произнёс он, делая шаг ближе. Расстояние между нами сократилось до неприличия, и я могла различить золотистые искорки в его глазах — искорки, в которых плясал азарт охотника, собирающегося загнать добычу в угол. — Ты говоришь загадками, Чишия. — Правда? — усмехнулся он. — Тогда будь добра, объясни, как ты пришла к выводу о внезапной остановке сердца? — Чишия, хватит этих игр, — я инстинктивно отступила, но поймала его взгляд и осеклась. — Ты становишься слишком нервной, — сказал он спокойно. — А ведь уверенность — главный признак профессионала, не так ли? В его глазах читалось спокойное всезнание, будто он уже предвидел каждое моё слово, каждую мою реакцию. Чишия смотрел на меня изучающе, слишком изучающе. — Ты же сам прекрасно видел, как проходил осмотр. — Видел, — кивнул он. — Потому и решил перепроверить твои… выводы. Ты утверждаешь — асистолия, не так ли? Почему именно она? — Я, если ты забыл — судебно-медицинский эксперт, Чишия, — напомнила я. — И я вижу, когда смерть естественная. В данном случае ни травм, ни следов борьбы, ни внешних повреждений органов, никаких признаков насильственной смерти нет. Положение тела нейтральное. Никакой судорожной активности, ни прикуса языка, ни следов удушья. Всё указывает на асистолию — внезапную естественную остановку сердца. — Вот именно. Слишком естественную, не находишь? — Чишия снова усмехнулся, скрестив руки на груди. — Внезапная остановка сердца у относительно здорового молодого мужчины. Интересная версия. Ты серьёзно? — Да, серьезно. Именно остановка сердца, — я попыталась вложить в голос максимальную уверенность, но руки всё равно задрожали. — Сердце может остановиться внезапно, даже у здорового человека, — проговорила я, лихорадочно обдумывая, что делать дальше, но мысли упрямо ускользали, оставляя за собой только панику. «Он ведёт меня, как опытный следователь ведёт подозреваемого. Каждый вопрос — это петля, которая затягивается всё туже. Держись. Ты профессионал. Ты можешь это объяснить, даже если это ложь», — мысленно твердила я себе. — Клиническая картина была очевидной, симптоматика соответствовала. Причин могло быть множество: ишемия, аритмия, внезапная гиперкалиемия, другие скрытые кардиологические проблемы… — Стоп, — Чишия поднял руку, не давая договорить. — Внезапная смерть при скрытой патологии — звучит логично. Но у тебя нет ни одного весомого подтверждения, кроме… внешнего осмотра? Я напряглась. Чишия наступал быстро, с точностью хищника, почуявшего слабину. — Асистолия могла наступить вследствие нарушения электролитного баланса или резкого скачка калия. Я же провела поверхностный осмотр, без токсикологического анализа нельзя быть уверенной в ином, — проговорила я, чувствуя, как дрожь уже предательски прорывается в мой голос. — Ты же знаешь, что здесь невозможно провести лабораторные тесты… Он молча кивнул, будто соглашаясь — но это был не жест согласия. Это была расстановка фигур на шахматной доске. — Зато возможно заметить другие вещи, — произнёс Чишия, наблюдая за мной с выражением тонкого, изощрённого удовольствия. — Начнём с посмертной ригидности мышц. Их состояние не соответствуют твоему заключению. Его глаза не отпускали меня, пронизывая насквозь, будто он пытался прочесть мои мысли. Я нахмурилась. — Да. Жёсткость была выражена. Но с момента смерти прошло около тринадцати часов. Это нормальный срок. К тому же посмертная ригидность может варьироваться в зависимости от условий окружающей среды и физического состояния человека на момент смерти… — Твоя картина не выдерживает детализации, — перебил он, глядя прямо в глаза. — Лицевые мышцы Шляпника были напряжены. Пальцы скрючены. Даже шея — неподвижна, как будто цементом залита. К тому же Шляпника нашли в сидячем положении. Спина ровная. Как ты это объяснишь? — Поза могла зафиксироваться после смерти. Он умер и остался сидеть. Такое бывает. Особенно если смерть быстрая и тело не падало. — Быстрая смерть не объясняет выраженный ригор, — возразил он спокойно. — Спустя двенадцать часов после смерти ригор должен быть выраженным, но не застывшим. У Шляпника он был настолько плотный, что разжать челюсти без усилий почти невозможно. Ты забыла учесть, что при асистолии ригор не такой резкий и ригидность начинается медленнее. — Так бывает, — возразила я. — Это зависит от внешних условий: температуры помещения, массы тела, сильного мышечного тонуса при жизни, обмена веществ. У него мог быть ускоренный метаболизм… — Слабая попытка, — тихо усмехнулся Чишия, явно наслаждаясь моей растерянностью. Это было очевидно. Почти болезненно очевидно. — Я провёл более тщательный осмотр. Мелкие петехии на слизистых оболочках глаз… разве не явные признаки удушья? А ярко выраженный цианоз ты списала на что? Сосудистый коллапс? — сказал он и прищурился. — Ты ведь прекрасно знаешь, что подобный признак чаще свидетельствует о гипоксии, вызванной не внезапной остановкой сердца, а действием токсина. Я замерла, не в силах подобрать аргумент. Мысли упрямо ускользали, оставляя за собой только нарастающую панику. Его взгляд становился почти невыносимым, будто бы он уже заранее знал ответы на все вопросы. — Да, цианоз. Такое изменение цвета может наступить из-за нехватки кислорода после остановки сердца, При сердечной недостаточности — вполне ожидаемо, — выдохнула я, лихорадочно соображая, как выкрутиться. Но мысли словно рассыпались на мелкие кусочки, не давая ни единого стоящего ответа. — Это обычный постмортальный оттенок. Трупные пятна в норме, распределены симметрично, не перемещаются — классика. К тому же кардиогенный шок может сопровождаться цианозом… — Но не таким, — Чишия наклонился ближе. — Он был равномерным. И насыщенным. Слишком насыщеннным, чтобы быть просто следствием асистолии. Это не типично для простой асистолии, — контратаковал он, не сводя с меня изучающего взгляда. — Смерть Шляпника наступила стремительно, без агонии, но с гипоксическим следом. Кому как тебе не знать, что при остановке сердца венозная гипоксия развивается медленно. А у него — картина резкой тканевой гипоксии. Я стиснула зубы, лихорадочно перебирая возможные варианты ответа. — Такое бывает при фатальной аритмии…когда все происходит слишком быстро. — Слишком быстро для сердечного приступа и слишком идеально для естественной смерти. У него не было агонии, — добавил Чишия. — Поза сидячая, плечи расправлены, лицо… испуганное, но не страдающее. Он не сопротивлялся. Ни судорог, ни малейшего подёргивания мышц. К тому же Шляпник сидел. Прямо. С расправленными плечами. А его лицо застыло в выражении, которое я бы скорее назвал… удивлением. Ты это упустила? Сердце глухо ударилось о грудную клетку. — Возможно, это было просто постмортальное сокращение мышц лица. Бывает, что тело замирает в определённой позе — и она может ввести в заблуждение. — Но следы мочи на его нижнем белье подтверждают, что он испытал сильнейший страх перед смертью. Асистолия не сопровождается таким выраженным страхом. Ты должна знать это. — Это может быть посмертное расслабление сфинктера. Часто случается. — Не в такой форме, — Чишия щёлкнул пальцами. — Это не было остаточное вытекание. Это было стрессовое мочеиспускание. От выброса адреналина. Шляпник испугался. Смерть пришла неожиданно. Рефлекс мочеиспускания — это следствие паники, а не простого расслабления. Я сглотнула, чувствуя, как горло сужается. — Он мог почувствовать надвигающийся приступ. Паника — естественная реакция. — Нет. Он не схватился за грудь. Не попытался встать. На лице — не боль, не страдание. Только шок. Как будто в один момент тело перестало работать. Я промолчала. Чишия продолжил. — А зрачки? Ты же видела его зрачки? — его вопрос прозвучал будто невзначай. — Да, разумеется, — кивнула я резко. — Фиксированные, расширенные. Типичная картина для асистолии. — Но ты же знаешь, что расширенные зрачки могут свидетельствовать и о другом? — проговорил Чишия, оборачивая мои слова против меня, видя как моя уверенность начинает давать трещину за трещиной. — Например, о гистотоксической гипоксии? — он слегка наклонил голову. — Я исключила токсическое отравление. Не было никаких характерных признаков. — Ты исключила возможность применения яда, который не оставляет подобных следов? Ведь тебе должно быть известно, что не все яды дают такую картину, — возразил он. — Некоторые действуют на клеточном уровне, блокируя тканевое дыхание. Внешне это может выглядеть как сердечный приступ. Например, цианистый калий действует именно так: быстро и почти незаметно. мышечный тонус может застынуть почти сразу. Организм в шоке. Ригидность развивается молниеносно. — Цианистый калий оставляет запах миндаля, — пробормотала я, едва не запнувшись о собственные слова. — Да, но не все способны его почувствовать, к тому же он исчезает полностью спустя четыре часа после применения. Тем более, я уверен, ты знаешь, что в случае быстрого действия цианидов многие симптомы могут быть слабо выражены. — Я знаю своё дело, — произнесла я, пытаясь сохранить профессиональную твёрдость, но голос выдал моё волнение. — Цианистый калий вызывает конвульсии. Я не видела их признаков. — А вот тут ты ошибаешься, — Чишия смотрел на меня так, будто моё сопротивление доставляло ему удовольствие. — При низкой дозе, особенно растворённой, конвульсии могут быть минимальными или вообше отсутствовать. Это не «поздняя стадия смерти», как ты заключила. Это — быстрая парализация ЦНС. Резкая. Без борьбы. Как будто кислород сгорел в один момент. И, кстати, посмертная ригидность и расширенные зрачки идеально укладываются именно в такую картину отравления. Так что… — протянул Чишия. — То, что случилось со Шляпником была казнь, а не просто смерть. Слова Чишии прозвучали как приговор. Безапелляционные. Холодные. Неизбежные. Его логика была пугающе безупречной. И он это знал. Пока я пыталась сообразить, что делать дальше, Чишия внезапно вздохнул — так, будто ему наскучило объяснять прописные истины. Его лицо приобрело выражение снисходительной усталости. — Я уверен, Шляпник умер не от асистолии. Причина его смерти — отравление гистотоксическим удушающим веществом. Предполагаю, это был цианистый калий. Тот самый, ампула которого выпала из твоего кармана. — Но ты не можешь это доказать. Мы не делали лабораторных проб, — я ухватилась за последний аргумент. Чишия чуть прищурился. В его взгляде промелькнула тень иронии: — Так и ты не можешь доказать, что это была асистолия. Ни кардиограммы, ни признаков предшествующей гипоксии. И знаешь, что я ещё заметил? Он сделал паузу. Я чувствовала, что не хочу слышать продолжение. Но он не собирался останавливаться: — След от инъекции на шее Шляпника. Едва заметный, но различимый при внимательном осмотре. — Это… невозможно… — едва слышно прошептала я. — Напротив, очень даже возможно, — Чишия смотрел на меня с выражением холодного триумфа. — Ты либо намеренно скрываешь правду, либо теряешь квалификацию. Оба варианта выглядят для тебя крайне неудачными. Я похолодела. Окружающий мир внезапно пошатнулся. Каждое слово он произносил спокойно, только едва заметная тень сарказма выдавала его настоящее отношение. Я молча смотрела в его глаза, понимая, что проиграла этот спор. И хуже всего — он понимал это лучше меня самой. Чишия замолчал, и между нами повисла, чудовищная по своему напряжению тишина. Я вдруг почувствовала что мне хватает воздуха, голова закружилась, и я отступила на шаг назад и прислонилась к стене, чтобы только не упасть. Я не могла ответить. Пальцы сжались в кулак, ногти врезались в ладонь. Тем временем, Чишия продолжал. — Убийство, искусно замаскированное под смерть от естественных причин, — заключил он, наблюдая за моей реакцией. — Полагаю, у тебя были не лучшие отношения со Шляпником раз ты решилась на такой отчаянный шаг. Он смотрел на меня долго, с тем особым выражением, которое заставляет ощущать себя прочитанной, как раскрытая книга. Я замерла, лихорадочно пытаясь придумать, что сказать. Но слова не находились, словно страх лишил меня всех мыслей. Молчание затягивалось, а в голову не приходило ничего другого, кроме как сказать правду. — Не лучшие — серьезное преуменьшение, — хриплый, почти сломанный голос предательски выдал моё состояние. — Он меня изнасиловал. Говорить это вслух было страшно и мучительно. Меня окутала волна стыда и бессилия. Ядо боли закусила губу, пытаясь удержать эмоции под контролем. Взгляд уткнулся в стену напротив — смотреть на Чишию было невыносимо. — Какими бы ни были твои мотивы, убийство остаётся убийством, — Чишия слегка пожал плечами, будто ему не было дела ни до смысла слов, которые я только что произнесла, ни до моего состояния. Словно я сообщила нечто крайне тривиальное. Я подняла взгляд на Чишию — в его глазах не было ни тени сочувствия, ни намека на понимания, только холодный, почти циничный интерес, словно я была не человеком, а очередной переменной в его бесконечных расчётах. Его спокойствие после моего признания казалось мне предательством всего, что между нами было. Меня передёрнуло от его невозмутимости. В груди полыхнула обида, жгучая и болезненная. — Боевики имеют право носить оружие, это никого не удивит… — продолжил Чишия, обхватывая пальцами подбородок в жесте глубокой задумчивости. Его взгляд скользнул поверх моей головы, куда-то в потолок, словно он размышлял в слух, ведя диалог скорее с собственными мыслями, чем со мной. — А вот наличие шприца с цианистым калием у судмедэксперта…это уже совсем другая история, не находишь? Это может вызвать множество неудобных вопросов. И если остальные узнают о настоящей причине смерти Шляпника, представь, какой резонанс это вызовет? Он не смотрел на меня, но каждое слово било точно в цель. Я понимала его игру — он позволял мне самой додумать неприятные выводы, не произнося прямых угроз. Элегантно. Жестоко. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок мрачного предчувствия — того самого ощущения, когда понимаешь, что попался в западню, но ещё не осознаёшь её размеры. — К чему ты клонишь, Чишия? Взгляд его был холоден и издевательски пронзителен. В этих глазах не было ничего человеческого — только безразличие и насмешка, та самая, которая всегда появлялась, когда он получал именно ту реакцию, на которую рассчитывал. — К тому, что ты вряд ли хочешь, чтобы я продемонстрировал след от инъекции и позволил остальным узнать истинную причину смерти Шляпника. Или я ошибаюсь в своих предположениях? Каждое его слово ложилось на душу тяжёлыми камнями, разрушая последние иллюзии о том, что между людьми возможны нормальные взаимоотношения в этом проклятом месте. Я отвернулась, позволяя его словам отзвучать в моей голове. Мне понадобилось несколько мучительных секунд, чтобы осознать смысл сказанного и принять новую реальность, где человек, которого я считала если не другом, то хотя бы союзником, оказался просто ещё одним игроком, готовым пожертвовать мной ради собственной выгоды. В горле стояли десятки слов — оправданий, возражений, гневных обвинений — но все они казались бессмысленными. Молчание не было моим тактическим выбором; просто в голове воцарилась пугающая пустота, и казалось, любое неверное движение может окончательно разрушить хрупкое равновесие разума. И, как ни парадоксально, это молчание, по-видимому, забавляло Чишию. Он стоял передо мной, с беззаботным видом, небрежно заправив руки в карманы, слегка покачиваясь на пятках — поза человека, которого ничто не может вывести из равновесия. В его расслабленности читалось превосходство и полная уверенность в том, что он контролирует каждый нюанс происходящего. Но он ошибался. Отточенным до автоматизма движением, я извлекла пистолет из кобуры. Металл рукояти привычно лёг в ладонь, и через мгновение ствол пистолета уже был направлен на Чишию. Я чувствовала, как адреналин пульсирует в висках, но рука не дрожала. Я подняла взгляд на его лицо — теперь оно казалось мне почти незнакомым, словно маска сорвалась, обнажив что-то чужое и пугающее. Я смотрела на него, безуспешно пытаясь разглядеть ту часть Чишии, которую когда-то знала и любила. Я больше не узнавала в нём человека, которого здесь — в Пограничье, считала… кем? Союзником? Другом? Кем-то большим? Чишия медленно, почти театрально поднял руки вверх, и в этом жесте не было ни капли страха, лишь его губы тронула всё та же насмешливая улыбка. — Неужели ты всерьез намерена стать моим врагом? — его тон был настолько издевательским и провокационным, что внутри меня вспыхнул гнев. Это спокойствие и холодное высокомерие распалили моё раздражение до предела. Казалось, он воспринимает окружающий мир исключительно через призму собственного цинизма и не слишком-то заботится о том, что чувствуют другие, считая их эмоции досадной помехой логике. — Врагом?! — голос мой сорвался на высокой ноте. — Ты в здравом уме, Чишия? Ты понимаешь, что я нажму на курок прежде, чем ты успеешь почувствовать, что значит быть чьим-то врагом? — Моя смерть ничего не изменит, — протянул он с ленивым равнодушием, словно пистолет в моей руке не имел для него значения. Бровь его чуть приподнялась в выражении, которым обычно встречают особенно глупые вопросы. — Я предвидел подобную реакцию с твоей стороны, поэтому заранее принял соответствующие меры предосторожности. — Ты настолько самоуверен, Чишия. Всегда убеждён, что знаешь развитие событий заранее? — Не всегда, — он пожал плечами с наигранным безразличием. — Но вот в чём я абсолютно уверен: мы все находимся здесь для того, чтобы выяснить, кто из нас доживёт до финала. И пока что я делаю всё правильно. Его слова пронзили меня болезненным пониманием. Хотелось бросить ему что-то язвительное, что-то такое, что поставило бы его на место, заставило бы почувствовать хотя бы толику того, что чувствую я. Но слова не шли. Потому что где-то в глубине души я знала — он снова попал в самую суть. Чишия действительно знал больше, чем говорил. Он никогда не тратил слова впустую. Каждая его небрежно брошенная ленивая реплика неизменно таила в себе неприятную, колкую, но неоспоримую истину. Он видел суть происходящего раньше, чем до меня доходил даже намёк на понимание, словно обладал каким-то шестым чувством. Не гадал, не полагался на случай или удачу. Он наблюдал, анализировал каждую деталь и действовал исключительно в собственных интересах. Именно поэтому он выживал там, где другие падали замертво. И если я хотела продержаться хотя бы немного дольше в этом безумном мире, мне было необходимо это его качество — безжалостный прагматизм. Я могла ненавидеть его за подобный подход, презирать его циничное отношение, но отрицать очевидное не имело смысла. — И если ты сейчас выстрелишь, — его голос обрёл почти доверительные нотки, словно он делился со мной особенно интересной мыслью. — все узнают подлинную историю смерти Шляпника. Я оставил соответствующие доказательства. Обнаружить их не составит труда, но у тебя не будет достаточно времени сделать это до возвращения Агуни в конференц-зал. «Конечно. Конечно, он всё предусмотрел. Как всегда». Я стояла с пистолетом в руках, понимая, что попала в искусно расставленную ловушку. Каждое его слово было хирургически точным, обнажая ту сторону его натуры, которую я предпочитала не замечать раньше. Мир вокруг меня будто сжался. Едва осознавая услышанное, я ощущала, как всё, во что я верила, рушится с оглушительным треском. — Чего тебе от меня нужно, Чишия? — обречённо спросила я. Пистолет в моих руках больше не ощущался оружием — скорее, бесполезным куском металла. Но я продолжала держать его на уровне того места, где у обычных людей должно биться сердце, но где у него, казалось, была лишь пустота. — Карты. — Карты? — переспросила я, не веря в то, что услышала. Неужели всё действительно сводится к этому? Чишия кивнул. — Агуни с минуту на минуту начнет свою речь и мне необходимо присутствовать при этом предоставлении. А ты в это время поднимешься в номер Шляпника и украдёшь карты из сейфа. Пароль… — Это шантаж? — я вскинула на него глаза, не дав ему договорить. — Не думаю, — медленно проговорил он, слегка наклонив голову. — Я бы не стал называть это шантажом. Скорее, практической необходимостью. В конце концов, сейчас мы находимся не в том месте, где стоит руководствоваться моральными принципами и чувствами. Здесь выживают те, кто умеет адаптироваться. Мне нужны карты, и я понимаю, что ты можешь испытывать определённый дискомфорт от этой просьбы, но факт остаётся фактом — мне нужны карты. После этих слов, тот Чишия, которого я знала раньше, с его остроумными шутками, редкими моментами искренности, способностью видеть во мне что-то большее, чем я сама в себе находила — исчез без следа, умер где-то в лабиринтах этих игр. На его месте появился другой человек — жесткий стратег, циничный выживальщик, идущий на всё и готовый пожертвовать кем угодно ради достижения своих целей. Так мы стояли друг напротив друга, две фигуры в этом хаосе, два атома в безбрежном море жестоких игр, готовые столкнуться в битве, где ставкой была не только жизнь, но и остатки нашей человечности. И в этот момент я поняла: в этой извращённой реальности Пограничья Чишия никогда не был тем, к кому я могла обратиться за поддержкой, несмотря на все мои наивные иллюзии. Все мои надежды на поддержку, на понимание, на то, что наша общая история что-то значит — всё это было самообманом. Здесь, Чишия был моим противником, безжалостно демонстрирующим мне беспощадную правду о том, кем мы на самом деле являемся, когда слетают все маски. Моя уверенность в том, что между нами ещё сохранилась какая-то связь, рухнула окончательно. В одно мгновение всё, что казалось логичным и предсказуемым, превратилось в прах. Я почувствовала, как что-то тяжёлое и горячее начинает расползаться в груди, заполняя каждую клетку моего тела горечью разочарования и глубинным чувством беспомощности перед лицом его холодного расчёта. То, что произошло между нами несколько дней назад, теперь представлялось мне не настоящей близостью, а отчаянной попыткой бегства. Но что я испытывала на самом деле? Наверное, пустоту — ту самую пустоту, которую так упорно не хотела признавать. В это мгновение в моём сознании зародилась коварная мысль. Что если я действительно добуду карты из сейфа, но не отдам их Чишии? Что если я сделаю контргамбит и обращу его же оружие против него самого? Тогда я посмотрю, как заговорит этот невозмутимый манипулятор, осознав, что собственноручно упустил те самые, драгоценные картонки, которые были для него дороже любых человеческих отношений. — Хорошо, — произнесла я с притворной покорностью, медленно опуская пистолет, словно складывала оружие перед превосходящими силами противника. — Я достану для тебя карты в обмен на твоё молчание о том, что на самом деле произошло со Шляпником. Чишия в ответ удовлетворённо улыбнулся той же отстранённой улыбкой, которая никогда не согревала его лица. Краем уха я уловила нарастающий гул толпы, а затем до меня донеслись обрывки речи Нираги: — …не смог выжить в последней игре…порядок превыше всего… новый лидер Пляжа… Дав понять одним взглядом, что наш разговор исчерпан, я отвернулась от Чишии и нажала кнопку вызова лифта. — Пароль восемь ноль пять пять, — бросил Чишия мне в спину с той же безразличной интонацией. — Я расшифровал его, изучив печать Пляжа, когда Агуни вскрывал конверт… — Мне известен код, Чишия, — резко прервала его я, с ненужной силой нажимая кнопку лифта снова и снова. — Шляпник сообщил мне его перед смертью. Отправляйся уже к своему новому хозяину, пока тебя не хватились. Ведь все преданные псы должны находиться рядом со своим вожаком, особенно в такие исторические моменты, не так ли? — заходя в лифт, ехидно проговорила я и усмехнулась — коротко, безрадостно.

***

Я шла к номеру Шляпника, стиснув дрожащие от злости кулаки. Ярость клокотала в груди, вырываясь вместе с тяжелыми резкими вздохами. Я двигалась вперед, словно преодолевая невидимое сопротивление воздуха, ставшего густым и вязким от моего внутреннего неистовства. Гнев не просто клокотал — он разъедал меня изнутри, превращая каждый вдох в мучительное усилие. Шум в ушах не утихал, кровь в висках стучала гулко и тяжело, отбивая собственный ритм, не совпадающий с ударами сердца. Я вдруг поняла, насколько устала — не физически, нет, а изнутри. Так, как устают не от событий, а от истощения души, глубокого разочарования и бессилия что-либо изменить. Сегодня я впервые по-настоящему поняла, что значит быть марионеткой в чужих руках, фигурой на доске, правила которой мне никто не объяснил. И хотя ничего больше не угрожало мне в эту минуту, адреналин хлестал в голову, смешиваясь с паникой. Меня охватил нервный страх, подогретый чувством безысходности. но обратного пути не было — эти проклятые карты должны были исчезнуть навсегда, и вместе с ними наконец закончится это бессмысленное поклонение мертвым символам. Дверь в апартаменты Шляпника поддалась без сопротивления, открывая передо мной пространство, пропитанное запахом застоявшегося воздуха и чего-то кисло-сладкого. Обойдя пустые бутылки, выброшенные прямо на пол и едва не наступив на рассыпанные чипсы, я подошла к коридорному шкафу и распахнула дверцу. Сделав несколько глубоких вдохов, силясь успокоить бешено колотившееся сердце, я отодвинула груду разноцветной одежды. В глубине шкафа показался знакомый металлический блеск. Сейф был на месте — небольшой, но внушительный, с цифровой панелью, мигающей тусклым зеленым светом. Я вытерла вспотевшие ладони о шорты и приблизилась к заветным кнопкам. Всего четыре цифры. Мои пальцы парили над цифровой панелью, дрожа от предвкушения. Последняя цифра — и я затаила дыхание. Раздался короткий сигнал, вспыхнула красная лампочка. — Проклятье… — вырвалось у меня. Возможно, я ошиблась? Нервы могли подвести. Я глубоко вдохнула, заставляя себя сосредоточиться, и повторила комбинацию еще раз. Каждое нажатие сопровождалось мысленной молитвой к богам, в существование которых я не верила. Снова тот же издевательский сигнал. Снова красный свет. С большей аккуратностью я продолжала нажимать те самые четыре цифры, которые мне сказал Шляпник и подтвердил Чишия. Паника начала подступать к горлу. Мышцы шеи и плеч сковало судорогой, а в висках застучала тяжелая пульсация. Неужели Шляпник солгал мне? Но Чишия сказал те же самые цифры… Может, сейф сломан? — Что же происходит… — прошептала я, чувствуя, как отчаяние просачивается в каждую клеточку тела. В третий раз мои пальцы потянулись к панели, но застыли на полпути, когда входная дверь распахнулась, с оглушительным грохотом ударившись об стену. В дверном проеме возникла знакомая фигура. — Ты... ? — пораженно выдохнул Нираги. — Нираги… — имя застряло в горле, превратившись в хрип. Следующие мгновения растянулись в вечность. Пальцы, которые когда-то нежно касались моей кожи, которые я целовала и за которые держалась в минуты близости, теперь сжали мою шею с бессердечностью палача. Воздух перестал поступать в легкие, мир начал темнеть по краям. И в этой темноте я увидела в его глазах не только бушующую слепую ярость, но и боль — глубокую и мучительную. Ту самую боль, которая способна превратить любовь в ненависть, а нежность — в жестокость…