Каламит

      Чонгука будит настойчивый звонок в дверь, после трезвона которого он кутается в одеяло по самую макушку. Проваливается ненадолго в негу сна, которая сменяется тяжестью в собственном теле. Юнги прыгает на него с разбегу, после недолгого разговора со старушкой Кайли. Капитан пытается что-то рассказать патрульному, который не в состоянии открыть глаза. На часах половина первого дня, уснул он четыре часа назад. Парень дергается, сбрасывая мужчину на пол и под его возмущения, старается снова заснуть. Юнги почти стягивает с крупной туши одеяло и грязно ругается, когда понимает, что это бесполезно.       — Я куплю тебе три чизбургера, если ты прямо сейчас поднимешь свой сочный зад, — выставляя руки на пояс устало говорит капитан, но и это не работает — парень даже не шевелится, а красное пятно на его щеке, виднеющееся, когда сонный комок мышц переворачивается на другой бок, заставляет усмехнуться. Спящим он кажется куда более вменяемым, чем есть на самом деле. И это не пустой треп, а результат анализов наблюдения.       Патрульный все же встает. Через пятнадцать минут приходит на кухню, где его приятель мило попивает чай с бабушкой. Чонгук тупит взгляд, сонно промаргиваясь и отправляется в ванную, едва перебирая ногами. В отражении зеркала на него смотрит жутко уставший подросток с растрепанными во все стороны волосами, и отпечатками простыней на татуированном животе. Из шкафа берет первые попавшиеся широкие штаны и худи, которое предварительно нюхает. Пахнет порошком и сигаретами. Значит чистое. Волосы почти с корнями выдирает, когда расчесывается, потому что спать лег не просушив их.       — Все-таки мак единственное, чем тебя можно заманить, — Юнги довольный тем, что разбудил его, показательно закатывает глаза и улыбается, но парень обламывает кайф:       — Не, мне Гибсон написал, — хрипит спросонья патрульный. Содержания сообщения он конечно же не озвучил. С утра ему в принципе разговаривать трудновато.       Сам следователь обещал разобраться с допросом подозреваемых. Юнги не интересуется откуда у него номер Гибсона, как и не спрашивает на сколько они близки. Само собой разумеющееся, что Чонгук успел наладить отношения даже с таким человеком. Он вообще комфортный парень. Хотя и до жути странный. Его умение расположить к себе цепляет сильнее, чем отталкивает чудаковатость.       Патрульный дергает переднюю дверь личной тачки Юнги — черного хендая, и сталкивается с улыбающимся ему Чимином, который в привычном жесте машет маленькой ладонью. Как нашкодивший ребенок. Чонгук только покрепче сжимает в зубах печенье, чтобы оно не выпало от удивления, и усаживается назад. Ремнем кожанки задевает дверь, от чего слышится громкий лязг. Не то чтобы это утро сюрпризов. Правильнее сказать обед, но все же того факта, что удивлению нет предела нельзя упускать. К выходкам капитана он привык, его не впервые так будят. А вот то, что написал Гибсон, не удивить не могло. Потом следователь сказал, что дело, на которое они сейчас едут, он может доверить только фокуснику. А теперь еще и ФБР-овец в машине Юнги. В личной тачке. Капитана патруля. Они о чем-то дискуссируют, а точнее о расцветке спального белья, пока в их разговор не врывается Чонгук с вытаращенными глазами:       — Я прошу прощения, а что собственно происходит? — криминалист оборачивается в его сторону с теплой улыбкой и глазами-полумесяцами, которые сейчас выглядят чуть менее красными, чем некоторое время назад, — Почему он в твоей машине, Юнги? — парень кивает в сторону Чимина, который почему-то смеется.       — А ты почему в моей машине, аферист? — усмехается капитан, пожимая плечами, резко разворачивая руль вправо для разворота.       — Потому что я еду на дело, — Чонгук смотрит в его глаза, встречаясь с мягким взглядом в зеркале заднего вида.       — Видимо он тоже, — брови Юнги приподнимаются в насмешке, но от его объяснений понятнее не становится.       — Не волнуйся, я не отниму его, драгоценное для тебя внимание, — как-то шкодливо произносит криминалист, посмеиваясь.       Только сейчас Чонгук обращает внимание на их внешний вид. Утром Чимин был в яркой одежде, которая совсем отлична от того, что на нем сейчас. Он в обычном сером спортивном костюме, без каких либо логотипов или запоминающихся акцентов. В ухе не видно серьги, даже самой маленькой. Юнги выглядит абсолютно также, как ранее его видел парень. Только пуховик на нем не белый, а черный, каким он был всегда. Спросить о том, что капитан делал сегодня утром на месте следствия он напрочь забывает, все еще пораженный происходящим.       Они подъезжают к какому-то круглосуточному. Чонгук не успевает и рта открыть, как Юнги объясняет все сам. Говорит, что Гибсон вычислил одного из подозреваемых, контакты которых они достали ночью. На вопрос «когда?», капитан смеется, иронично добавляя «когда ты сладко спал». А следователь действительно профессионал своего дела. Учитывая тот факт, что сам патрульный выглядит, как разваренная сосиска, после четырех часов сна, которые едва смог себе обеспечить. Его мозг настолько медленно соображает, что не видит очевидного. Даже теплых взглядов вечно злого Юнги, которыми он одаривает Чимина. Как Гибсону удается это? — настолько быстро выстраивать параллели и делать такие результативные догадки с ничтожно малым количеством сна? Ответа два: талант и опыт.       Чонгук собирает волосы в низкий пучок, надевая на голову черную шапку — не холодно, просто для настроения. Юнги кратко объясняет ход действий: они заходят в магазин, притворяются, что не знают друг друга и выпроваживают клиентов, пока не останется только девушка консультант. Еще одна машина с сотрудниками ФБР едет позади для подстраховки. Прикроют в случае чего. Все должно закончиться так: они вяжут узурпатора, привозят в участок и допрашивают. Негодяй пойман, проблемы решены. Можно ставить елку и готовиться к Рождеству. Так же капитан сделал акцент на том, что нужно привлечь внимание, какой-нибудь выходкой. Чонгук предлагает идею: капитану с криминалистом нужно сыграть женатую пару геев, на что Чимин многозначно смеется. Тихо говорит, что притворяться не придется, ловя предупреждающий взгляд Юнги. Патрульный даже это пропускает мимо ушей, концентрируясь на нечто более важном:       — А с чего вы взяли, что узурпатор девушка? — спрашивает он, хлопая дверью машины.       — Не мы, а Гибсон, — Чимин выходит следом, пряча руки в карманах, — он сказал, что ему так кажется. А когда Гибсону кажется, это сто процентная правда, проверено опытом. Знаешь сколько он уже дел раскрыл одним своим «кажется»? У тебя столько чисел в возрасте нет, сколько у него дел на руках, — криминалист смеется.       Чонгук только вытаращивает оленьи глаза, почесывая макушку и молча следует за старшими. Магазинчик небольшой, но товары тут будто для всех и сразу. Продукты, средства личной гигиены, даже инструменты в виде гаечного ключа и садовых перчаток. Парень смотрит в след уходящим мужчинам и только сейчас на секунду задумывается о том, насколько гармонично они выглядят. Будто два потерянных куска из пазла. На мгновенье кажется, будто для них это привычное дело — идти под руку и выбирать хлеб, но полицейский эту мысль отбрасывает. Показалось. Чонгук осматривается, замечая рыжую девушку меж рядов с моющими средствами и делает вид, будто ему туда срочно нужно. Девушка в недоумении выгибает бровь, когда полицейский начинает с ней разговор. Громко здоровается и что-то тараторит о детях. Говорит, что именно сейчас должен показать ей фото своей дочери и печатает что-то в телефоне. Девушка читает белые буквы на черном экране в разделе «заметки», где написано: «прошу вас покинуть помещение, работает ФБР». Девушка внезапно бьет себя по лбу, делает вид будто что-то забыла в машине. Она разворачивается, оставляя бутылек с чистящим средством для пола на полке. Чонгук наблюдает через витрину, как она заводит машину и уезжает.       Иногда сговорчивость с людьми оказывается совершенно неожиданно необходимым навыком для социума. Подобрать нужные слова намного труднее, нежели упираться, как тупой баран. И парень не баран, никогда им не был. Он начинает бодаться только тогда, когда дело касается его самого, вернее, его целей. Ничто и никогда не сможет отобрать у него страсти к жизни. Своеобразное пламя, которое пугает своей резкостью всех вокруг. Ничтожное количество людей в его жизни задумывались, что этот огонь греет получше любого камина. Чонгук до безумия удобный. Помочь? Да без проблем. Занять денег? Хоть все забирай. И он не идиот, нет. Он просто эмпатичный и сентиментальный. Сентиментальные люди самые жестокие и это нужно всегда держать в голове, как некую мантру. Это не проявление слабости, а оказывание элементарной поддержки. Без этого всего невозможно почувствовать других людей. Они будут казаться загадочными. И мало только одной доброты, нужно собирать в себе много качеств, что бы просто выкрутиться даже из подобной ситуации.       Чимин точно так же намекает темнокожему парню смыться отсюда по скорее, глядя на него через плечо, пока Юнги погружает в корзину три коробки молока. За кассу подходит молоденькая девушка с тату на локте. Больше никаких интересных примечаний. Ее зовут Элис Джонс — Чонгук не экстрасенс, читает по бейджу. Даже если бы он умел читать мысли, наверняка в ее голове двадцать четыре на семь не крутится собственное имя. Парень только подходит к кассе, хватая первую попавшуюся банку, которая оказывается колой. Девушка все это время не отводит внимательного взора, улыбается, пробивает банку и озвучивает стоимость. Полицейский оплачивает картой, вытягивая ее из-под прозрачного чехла телефона. Медленно разворачивается, собираясь на выход, как слышит шум, создаваемый где-то меж стеллажей выпечки. Дело дрянь.       — Скажите, прекрасная леди, а в каком отделе у вас молочные коктейли? Кажется, девушка просила меня купить ванильный, но я немного заблудился у вас тут, — парень обольстительно улыбается, ловя смешок кассира.       Девушка говорит ему пройти налево и поднимает одноименную руку вверх, рассекая ею воздух. Чонгук благодарит ее, устремляясь по указанному направлению. Заворачивая за угол лицезреет картину: Чимин, уговаривающий пожилого мужчину выйти и Юнги, который почему-то пятится назад, хватаясь за пистолет из кобуры. Полицейский заглядывает за него, встречая перед капитаном крупного парня. Тот видимо со склада, только не понятно, по какой причине в его руках ствол. Криминалист едва успевает увести сопротивляющегося старика и припечатать к полу, закрывая собой, как со стороны кассы раздается выстрел. Чонгук замирает, оглядываясь из-за рядов с продуктами сквозь витрину. Кас Уилсон — один из патрульных, работающих в команде с Юнги. Высокий, бородатый мужчина, велящий кассирше поднять обе руки.       В витрине дыра от пули, как и в постере, на котором расписаны всевозможные акции. В магазин врываются около пяти мужчин, с криком: «ФБР, всем лежать». Парень со склада открывает огонь, стреляя мимо Юнги, который подбирается ближе, вмазывая ему рукоятью пистолета меж глаз. Парень отшатывается, а из-за него со склада выбегают еще несколько. Те не такие крупные, но у каждого пушка. Девушка кассир внезапно достает пистолет и стреляет по ФБР-овцам. Откуда, черт возьми, у гражданских оружие? Томми Маерс валится замертво, словив четыре пули по жизненно важным органам. Юджин Браун — темнокожий мужчина, стреляет следом, промахиваясь, когда Элис прячется под кассу.       Чонгук пробегает меж рядов и, затаив дыхание, выглядывает из-за стеллажа. Совершенно безрассудный поступок с учетом того, что у него нет оружия. Полицейский открывает банку с колой, отхлебывая самую малость и закидывает в нее несколько драже ментоса, которые нашел в одном из отделов. Его цель — отвлечь внимание девушки и ее соучастников, чтобы те собрались в кучу, как мухи на мед, либо просто застыли. Нужно просто справиться со своими ежедневными обязанностями — создать шоу. Он встряхивает колу напоследок, чтобы пошла реакция там внутри, а после швыряет ее по середине торгового зала. Банка почти мгновенно взрывается и крутиться вокруг оси, отлетая к стенам, чем привлекает внимание. Где-то через несколько стеллажей усмехается Юнги, точно уверенный чье это представление. На секунду все действительно замирают, давая ФБР-овцам и полицейским преимущество. Последние давно привыкли к странностям афериста, чего не скажешь об агентах, которые на секунду тоже погрузились в некий транс.       Парень внезапно слышит хлопок и чувствует, как шею режет будто лезвием, а следом задевает лицо. Чонгук не успевает понять что происходит дальше, только зажимает кровоточащую артерию, из которой брызгами вытекает алая жидкость. Слышит, как сквозь сон выстрелы, крик Чимина и звук поочередно падающих замертво тел. В ушах звенит. Юнги находит его спустя три минуты, а по ощущениям спустя вечность. Мужчина хватается за его горло, почти душит в попытке остановить кровь. Вопит о том, чтобы вызвали реанимацию и просит не отключаться. Чонгук его не слышит. Последнее что он видит, прежде чем веки предательски тяжелеют — это то, как Элис Джонс вытягивают из-под кассы и уводят в сторону выхода. Девушка прихрамывает на одну ногу, ту, что истекает кровью. Видно тоже схлопотала пулю. Еще парень замечает небольшое отверстие в полотне, которое перекрывает столешницу кассы. Именно оттуда она и стреляла. Совершенно ясно становится одно. Она не узурпатор. Иначе прикончила бы с одного выстрела, а не нянчилась бы двумя. И ни одного сквозного.       Чонгук чувствует, как за плечи трясет Чимин, как просит прийти в себя и торопит доктора, прибывшего из реанимации. Сколько он вот так пролежал, с ладонью Юнги на шее, служащей в качестве жгута? Минуту? Пять? Десять? Перед глазами чернота и больше ничего. Он умер? Если это так, то ему даже жалеть не о чем. Хотелось бы только выразить бабушке всю благодарность. А, ну и увидеть Гибсона. Интересно, этот кусок льда хоть как-нибудь бы отреагировал на его смерть? Для него это, вероятно, в порядке вещей — терять людей на деле. Желание завидеть кирпичное лицо перестает интриговать. Парень не слышит, как доктор просит принести носилки, сообщая капитану, что он поедет вместе с ним и не в коем случае не должен разжимать пальцев с чужой шеи. Сейчас категорически нельзя убирать руку с места повреждения артерии, иначе Чонгук моментально умрет, от попадания в кровь кислорода. До приезда в больницу никакой помощи не может быть оказано. Его будут оперировать вместе с Юнги, который кряхтит от ноющей кисти. Рука затекла так, что разомкнуть ее будто невозможно. Аппараты жизненных показателей в относительной норме, если не учитывать факт, что давление упало, пульс снизился, а парень потерял сознание. Не критично. Пока что жив. Губы бледные словно у трупа, но жив.       Гибсон приехал на место следствия, как только ему позвонил криминалист. Чимин пересказывал ситуацию, передавая всю информацию следователю, а после отправился в больницу на тачке Юнги. Следователь рвал и метал, был злее, чем можно было представить. Они потеряли человека, плюс патрульный, который вообще не должен был здесь присутствовать, в смертельном состоянии. И да, люди умирают ежедневно. Такое случается. Но тот факт, что Чонгуку даже не вручили оружие, выводит из себя еще больше. На вопрос «что делать с Элис?», Гибсон рявкает «допрашивать и сажать». Эта девчушка не узурпатор, даже ребенку понятно. Даже ребенку понятно и то, что им всем следовало лучше следить за патрульным, что его нужно было защищать или хотя бы: «дать чертову пушку».       Судмедэкспертиза приезжает спустя полчаса, когда Гибсон выкуривает третью по счету сигарету. Бог любит троицу, как говорится. Может хотя бы сейчас он поможет и вытащит с того света фокусника? Макс Патерсон — судмедэксперт, лично приехавший, узнав, что один из синих ребят, из команды его приятеля-следователя. Они познакомились четыре года назад, когда кореец приезжал в помощь, для раскрытия особо сложного дела. Макс только вытягивает губы в тонкую полоску и сожалеюще хлопает по плечу. Ведь не помогает это ни хрена. Как не помогает и ванильный коктейль, крупицы сахара которого оседают на стенках горла. В висках пульсирует со страшной силой, будто все вернулось на круги своя. Крупным шрифтом: «агент национального уровня, расследующий дела в одиночку». Ниже указано мелким шрифтом, тем, который люди обычно игнорируют: «нашел отличного напарника, которого проебал по своей же тупости». Судьба, почему ты, как шлюха? Даешь надежду на что-то стоящее, а потом, посмеиваясь, ее отбираешь? Чтобы после растоптать и не дать возможности восстановиться? Гибсон не из тех машинок, которые после аварии больше не ездят. Он танк. Поезд. Нечто некрушимое.

🃏🃏🃏

      — Ты знать парня, которого молись, что не убить? — спрашивает следователь, сидя уже в допросной напротив Элис. Руки девушки скованны наручниками. Она отрицательно качает головой на его вопрос — не знает, — Тогда зачем ты пытаться убить его?       От мнимого спокойствия в тоне Гибсона Элис ежится. Она не выдерживает тяжелого взгляда, который буквально режет без ножа. Выворачивает. Уничтожает. Следователь почти не моргает. Уставился на жертву, будто хищник, готовый в эту же секунду сожрать целиком. Его губы скрываются за скрепленными в замок пальцами, поэтому когда мужчина говорит кажется, будто сам Дьявол ведет с ней диалог из Преисподней. Очками следователь убрал волосы, чтобы не прикрывали нахмуренных бровей.       — Он отвлек внимание и из-за него моих друзей убили, — изворачивается.       — Друзей? Раз уж вы так близки, рассказать мне хотя бы об одном из них, — рычит следователь. Девушка поднимает широко распахнутые серые глаза, полные испуга. Где-то он уже эту сцену видел. Девушка мешкается. Придумывает. — Ты не можешь, потому что не знать этих людей. — Констатирует, — Сказать мне, кто заставить тебя? Ты не опытный стрелок, даже с заказом на убийство не справиться.       — Я не могу… — Элис тяжело сглатывает, роняя слезу. А с пушкой в руках была более уверенной в себе, — Нет, прошу…       — Этот человек знать, что они приедут, так? — девушка облизывает сухие губы, уставившись под стол, и молчит, — Или он успеть смыться до того, как мой ребята ворваться в этот славный магазинчик? — Элис кивает на второе тряпичной куклой.       Записи с камер видеонаблюдения нет, потому что ничего не записывалось. Выключены. Все, что у них есть — девушка, которая упорно молчит о том, как связана с узурпатором и ее отвалившееся покрытие гель-лака, с небольшим количеством засохшей крови, которое у себя в кармане нашел Чимин. Очередные проделки фокусника, не иначе. Ноготь отправили на экспертизу в лабораторию. Гибсон уселся за бумажную волокиту относительно того, что произошло сегодня. Намджун приехал к вечеру. Ругался и кричал, выяснял отношения. Все еще сомневается в профессионализме Гибсона. Уничижает. Разбрасывается пустыми фразами, ничего стоящего его рот не вываливает. Только нравоучения. В его брани о безалаберности следователя не скользнуло ни слова о погибшем Томми Маерс, у которого двое семилетних детей остались без отца, или о патрульном, которого оперируют уже третий час. Гибсону его мнение очень важно, а потому он просит управляющего спрятать его в самое укромное местечко, чтобы из ушей кровь не полилась от наслаждения.       В гостиницу, где проживала все это время Элис, следователь едет сам. На ресепшине предъявляет значок ФБР и без труда договаривается с женщиной у стойки. Она, не возражая, отдает ему ключ от номера и натянуто улыбается. Испугалась. Гостиница из самых дешёвых. В номере всего одна комната и туалет. На потолке, прямо у стены с изголовьем кровати проступил грибок, затрагивая желтые стены черными разводами. Обоев нет, на полу скрипят половицы. Постель не заправлена. На скомканном одеяле валяется красная футболка. На прикроватной тумбе сверток недоеденного гамбургера из Макдональдс. Гибсон осматривает все вокруг. Роется в шкафу со скудным выбором одежды. Из-под кровати вытягивает чемодан. Внутри находит патроны. Патроны. Для. Трехлинейки. Полный чемодан. Пальцы на мгновенье замирают, их прошибает электрическим разрядом. В голову будто долбит чертово разочарование в самом себе, перебираясь на глаза.       Он не мог ошибиться. Элис не может оказаться узурпатором. Гибсон не может быть тем, кто отправил на верную гибель своих товарищей. Не на его руках состояние фокусника. Это не по-настоящему. Мужчина чувствует, как по виску стекает холодный пот. Замечает боковым зрением чью-то тень, не успевает обернуться — лбом ловит пулю. Следователь едва заметно дергается, медленно открывает глаза, бегая маленькими зрачками по сторонам. Гостиница. Номер Элис. Чемодан полный патронов для трехлинейки. Мужчина отбрасывает очки рядом и сильно надавливает на глаза, трет их, будто пытаясь распознать не причудилось ли. Нет. Все это явь. Он смотрит сквозь пальцы на чемодан, все еще упираясь головой о кровать. Уснул от потрясения видимо. Либо упал в обморок. Особой роли не играет.       Гибсон только тяжело вздыхает, застегивает чемодан и зачесывает волосы назад, цепляя очки на место. Мужчина поднимается, вытягивая пластиковую ручку, и уходит с самой крупной уликой, которую он когда-либо находил. Этой ночью домой он не возвращается, едет напрямую в офис. Работает до самого утра. Просматривает камеры с дорожных столбов, ищет новые зацепки, дополняет список подозреваемых. Сна ни в одном глазу. Только тревожность усиливается с каждой минутой. Следователь продолжает коситься на коричневый, потертый тканевый чемодан и пить ультра сладкий кофе.       Ближе к полуночи ему звонит Чимин, сообщает, что Чонгука прооперировали. Пока что жив. Он эту фразу уже слышал, когда узнал, что фокусник умирает на руках капитана полицейского патруля. Врачи только развели руками, сказав, что умереть он может даже спустя три дня. Даже после выписки. Даже не успев попрощаться. В таких случаях люди редко выживают. Почти никогда. Итак на руках Гибсона будет вторая смерть. Сам криминалист приезжает в отдел к утру. Старается не выдавать беспокойства, когда заносит результаты анализов. Его выдает пустой уставший взгляд и припухшие глаза. Видимо тоже всю ночь терроризировал стену. Следователь внезапно подрывается, скребя стулом по паркету. Чимин, не успевший выйти, вытягивает лицо в немом вопросе и сует руки в карманы пуховика. Наблюдает за тем, как Гибсон накидывает черное пальто на плечи и чуть задевает криминалиста локтем. Тот подрывается следом, захлопнув дверь кабинета.       Мужчина нагоняет следователя уже на улице и останавливает, дергая за рукав. Гибсон роется в кармане, вынимая пачку сигарет. По его чудовищному спокойствию и каменному лицу ничего не скажешь. Только они находятся вместе чуть ли не десятки лет. За это время Чимин четко уяснил одно: молчание Гибсона самое громкое. Он молчал, когда в средней школе отец отнял у него музыку. Всегда молчал в университете, потому что не хотел в нем учиться. Молчал на первом расследовании дела, видя изуродованные детские тела. Молчал, а как будто говорил больше всех, потому что в его взгляде всегда что-то тихо умирало. На психи Чимина по поводу этой его черты, спросил коротко: «а что изменилось бы?». Страшно представить, что он такого увидел, после чего выкуривает уже вторую сигарету и проглатывает таблетку обезболивающего для головы, не запивая.       — У Элис Джонс не хватать железа в крови, — между затяжками хрипит следователь, не меняясь в лице, — как и у Лейлы Форд, — он кидает бычок в сторону, вынимая новую сигарету из пачки. Чимин долго молчит, пытается понять что в этом такого.        — У меня тоже не хватает железа в крови, Тэхён, — мужчина наконец поднимает на него глаза, заглядывая в затишье перед бурей прозрачных очей следователя, — Многие люди борются с этим. Мясо в наши дни не самое качественное, сам понимаешь. Такие вещи могут быть простым совпаде… — следователь не дает ему договорить.       — А тест ДНК может быть простой совпадение? — перебивает Гибсон, грустно усмехаясь и закуривая.       Криминалист застывает на месте, не способный даже моргнуть. Его губы размыкаются, как ослабевшие мышцы, а руки падают вдоль тела. Следователь с минуту наблюдает за неверием в его глазах, а после и затем, как мужчина прикрывает рот ладонью. Сломался. Узнал то, чего не хотелось бы. Он, как и многие в отделе понимали, что Элис не может оказаться узурпатором. Но так же всем казалось, будто Гибсон сбился с пути и ведет каждого в могилу. Как затонувший Титаник. Чимин переубеждал их, потому что Гибсон — самый талантливый во всем, что связано с раскрытием дел. Он им восхищался, сравнивая с Шерлоком из рассказов Конана-Дойла. Только после того, как они потеряли Томми и угробили Чонгука, вера в его неземной ум ослабла. Притупилась. Начало казаться, будто следователь действительно сбился с пути. Потерялся. Ошибся. Гибсон был не прав. Эти слова даже вместе не звучали. Однако, это казалось правдой. И эта правда затмила разум. Истина же в том, что Гибсон не маленькая машинка, которая после аварии больше не ездит. Он танк. Поезд. Нечто не крушимое. Его кругозор намного значительнее, чем у них всех вместе взятых. Он состыковал то, что априори не связывалось.       Внезапно поднявшийся ветер бьет по затылку. Чимин отмирает, когда следователь усаживается за руль, громко хлопая дверью. Криминалист подрывается с места и садится рядом. Гибсон его действие никак не комментирует, даже когда он закуривает в салоне и роется в бардачке, а после скидывает пепел в салфетку. В доме Фордов тихо, но старенький серый пикап стоит на месте, как и прежде. Следователь стучит в деревянную дверь минут пять, не меньше, тарабанит не по-детски. На пороге по классике появляется Роберт, но на этот раз в его руке, вместо биты, маленький, щекастый комок, сопящий в шею. Мужчина жмет руку Гибсону, окидывая взгляд на криминалиста. Хозяин дома предлагает «гостям» чай и ставит на стол миску с конфетами. Следователь просит кофе покрепче. Роберт не такой тугой, каким казался пару дней назад. То, как он обращается с ребенком, явно дает понять, что большую часть времени сидит с ним именно он.       Когда девушка приходила на допрос, малыш громко плакал, раздирая горло. Сейчас его руки окольцовывают шею взрослого. Роберту двадцать девять лет и это его первый ребенок. Он частный тренер по бейсболу. Бита все же была к месту. Учитывая тот факт, что по дому разбросано море игрушек, а на столешнице стоит около четырех упаковок с детскими смесями, обеспечивать ребенка ему хватает. Он просит прощения и отлучается сменить сыну подгузник. Чимин с Гибсоном только молча переглядываются. Криминалист очень хочет доченьку, только с такой работой родителей, она не познает родительского тепла. Сваливать на собственных родителей не видит смысла. Своим он не объяснит, откуда взялся ребенок, а у Юнги их попросту нет. Хочется воспитать маленькую принцессу, баловать, элементарно любить. Доработает еще лет пять и, когда выйдет на пенсию, хорошенько задумается над этим вопросом. Конечно молодым отцом ему не стать, тридцать девятый год, как никак, но лучше поздно, чем никогда.       С возвращением Роберта оба замечают, что ребенок спит, как и прежде, чмокает губами и ерзает. На нем совершенно другой бодик, зеленый с голубым горошком. Роберт усаживается за стол третьим, наливая и себе чай. Чимин подрывается ему помочь, но мужчина уверяет, что справится сам. Говорит, что жена отъехала отдохнуть с подругами, когда Гибсон, как бы невзначай начинает допрос. Спрашивает о самых глупых вещах, лишь бы переступить грань доверия. И ему верят, хотя он действует по собственному принципу — аккуратность прежде всего. Нападает исподтишка, как самый настоящий хищник.       — А у вашей жены есть братья или сестры? — следователь закидывает ногу на ногу, поправляя очки.       — О да, у нее две сестры, они кажется тройняшки, — Роберт поглаживает маленькую спину сына. — Росли вместе, но потом родители развелись и одна из них осталась у отца. Сэми кажется. А так мы с Элис знакомы, славная девчонка. Два года назад они с Лейлой набили парные тату. Паучок и паутинка.       Чимин подхватывает его настроение и диалог. Отвлекается. Выплескивает весь негатив за болтовнёй о детских вещах, кормление и коликах в животике. Гибсон уходит глубоко в себя, вспоминая татуировку паутины на локте Элис. Значит ли это, что третья сестра и есть узурпатор? И да, и нет. Поможет ли это делу? Ответ тот же. Следователь затягивает дым поглубже, пуская по глотке. Из носа выходит совсем маленькая струйка. Проглотил. Вместе со злостью на беспечных сотрудников. Со злостью на себя, за то, что не поехал на это дело сам. Он бы точно не допустил подобного. Он контролер. Все всегда держит в руках. Гнев, истерику, сигарету, пока ждет криминалиста, опираясь поясницей на машину. Снежинка ложиться на никотиновую трубочку, туша огонек. Гибсон поднимает голову к небу, откуда падает еще бесконечное количество снежных хлопьев. Ветер закрадывается под полы пальто, пуская по телу мурашки. Но от чего-то ему не хочется укутаться как следует и усесться в машину, включив печку на полную. Он вдыхает полной грудью. Перенял привычку фокусника за жалкие несколько дней. Он никогда себе не признается в том, что сейчас было бы неплохо разрядить обстановку очередной тупой шуткой или фокусом.       Чимин последний раз машет Роберту маленькой ладонью и тепло улыбается льнущему комку на его руках. Между ухом и плечом зажат телефон, по которому он болтает еще семь минут, прежде, чем сесть на пассажирское сидение. Рассказывает Гибсону, что Юнги только сейчас поехал домой, что все это время сидел и ждал пробуждения Чонгука. Тот все еще не очнулся. Кайли Дойл приехала сегодня утром сменить капитана патруля. Старушка благодарила его со слезами на глазах и крепко обнимала. Как рассказал Юнги, у Чонгука два шва на щеке и семь на шее. Если очнется, шрамы будут крупными. Юнги не говорил «если», ворчал, что «аферист» опять пойдет спускать деньги в тату салон. Из этого же разговора следователь узнает, что у парня все тело в шрамах и его татуировки не спроста. Нет, он конечно выглядит необычно, но просто перекрывал свое, как он называет, «прошлое». Если сложить тот факт, что у фокусника все тело в шрамах и то, что в две тысячи шестом суд состоялся спустя два месяца после происшествия, то образуется новая картинка. Из-за нее Гибсон молчит всю дорогу, пропуская мимо ушей абсолютно все, что говорит ему криминалист.       В офисе как обычно, шумно. Сотрудники носятся туда-сюда с горой документов. Следователь ухватывает Чимина за рукав куртки в районе предплечья и тащит за собой в кабинет. Там стягивает пальто и закрывает кабинет изнутри. После выкатывает из-под дивана чемодан. Криминалист тоже снимает верхнюю одежду, одаривая Гибсона вопросительным взглядом. Не понимает. Все еще тупит, даже когда следователь раскрывает чемодан, показывая его внутренности. Мужчина скользит взглядом по чужому застывшему лицу к патронам. Чимин приседает на корточки и вынимает из заднего кармана спортивок перчатки. Аккуратно осматривает все содержимое, хмуря брови. Потом молча поднимается и уходит. Возвращается со всем необходимым для снятия отпечатков пальцев. Гибсон оставляет его одного, уходя за кофе. Сотрудники шарахаются от него, прячась по углам, лишь бы не сталкиваться с убийственным взглядом.       Следователь замечает на кухне еще несколько человек, один из которых был вчера на деле. Юджин Браун жует свой сэндвич и громко смеется над шуткой Пенелопы — темнокожей женщины в возрасте. В детстве подвергалась насилию со стороны родителей, поэтому читает людей по одному взгляду. Именно этим она и нравится следователю — умением уйти в нужный момент и не попадаться на глаза. Вот и сейчас она резко замолкает и выходит из кухни, в проеме которой Гибсон так и стоит. Плечом опирается о косяк, скрещивая руки на груди. Юджин его сначала даже не замечает, мило болтает с коллегами. А потом взглядом врезается в два ледника и давится. Поперхнулся. Каин стучит по его спине, спрашивая, что случилось, но мужчина просит парня уйти. Заметив Гибсона, кухню покидают все. Под руку попадаться не хочется. Портить рождественское настроение тоже. До праздника осталось две недели. Если к этому времени они не раскроют дело, следователь из них самих фейерверки сделает. Или красные салюты.       — Приятного аппетита, Юджин, — голос ровный, спокойный, ни единого намека на злость, — Вкусно ведь питаться без помощи капельница? — поднимает свои глазища, прожигая дыры в чужом черепе, а лицо неизменно.       — Я не понимаю, следователь Гибсон, сэр, — мямлит Юджин, подходя ближе.       — Не понимать? Не ты ли должен был обеспечить Чонгука оружием? — следователь отпивает свой кофе, громко хлюпая, — Или хотя бы попробовать защитить парня? А, я понять. Это наверное, быть так трудно, да? Просто оставить человек в живых, в сознании. Куда проще было наблюдать, как он исполнять фокусы, а потом почти валиться замертво, ты прав, — мужчина пожимает плечами, опирая поясницей на столешницу позади.       — Сэр, вы неправильно поняли, это какая-то ошибка, — шепчет, как в бреду, пытается ухватиться за чужую руку.       Боится. Правильно делает, потому что в следующую секунду следователь хватает его за горло, перекрывая дыхательные пути и надламывает брови. Лицо остается по прежнему спокойным. Он приближается практически в плотную, носом задевая висок:       — Ошибка — это то, что ты все еще здесь работать, но не переживай, я позаботиться об этом, — Юджин задыхается, надрывно кашляя, — Что такое? Трудно дышать? Подумай какого было парню, когда из его шеи фонтанировала кровь. Хочешь испытать на практике? — ровность тона пугает больше всего, превращаясь в дьявольский шепот.       Юджин дергается, стараясь отстраниться, но у него не выходит. У Гибсона крепкая хватка. Томми мертв. Его коллега, товарищ по службе и приятель по университету. Человека нет, на руках его жены двое детей. А этот человек, только что вернувшийся с похорон, смеется с тупых шуток и ведет себя так, будто по городу не объявлен траур и не погибло порядка сорока людей. Что за вздор? Что за легкомыслие? За своим гневом следователь не слышит ничего. Отключается от мира. Закрывается. Не понимает, как хватка руки усиливается, а человек теряет сознание тряпичной куклой. Слышит только, как его окликает Чимин. Криминалист ухватывается за предплечье, просит прийти в себя, успокоиться. Следователь только тяжело выдыхает и отпускает Юджина, который тут же задыхается в кашле. Гибсон молча следует за Чимином, перешагивая через мужчину, специально наступая на чужой палец. Слышит жалобный всхлип прежде, чем скрывается за поворотом.       Как выяснил криминалист, отпечатков пальцев на самих патронах нет, только на чемодане. Те сходны с отпечатками самой Элис, но в них присутствует еще несколько незнакомых. Догадка о том, что третья сестра Лейлы — Сэми, может быть узурпатором, все еще может оказаться верной. Остается самый главный вопрос: где ее искать? Гибсон подрывается к ноутбуку, что-то выискивает там, копошится с полчаса. Чимин уставился в одну точку, сидя на диване, скрепляя руки, обернутые латексом, в замок. Устал. В голове следователя внезапно проскальзывает картинка, как фокусник лежал на этом самом диване вниз головой, а из его наушников орало нечто похожее на музыку. Он промаргивается, отгоняя тоску, и накидывает на плечи пальто, забирая ноутбук с собой. Чемодан, как и до этого, закрывает и прячет под диван. Криминалист отмирает, следом одевается и просит подкинуть до дома, обещает забрать тачку капитана патруля к вечеру.

🃏🃏🃏

      Чимин машет напоследок удаляющейся серой машине и ежится от поднявшегося ветра. Руки прячет в карманы, а на голову натягивает капюшон. В квартире тихо. Мужчина скидывает ботинки и плетется в спальню, где застает мужа. Окна зашторены, как и во всей квартире, от чего стоит мрак. Юнги лежит на неразобранной кровати поверх покрывала. Даже куртку не снял. Руками обхватил подушку, лежа на животе. Криминалист сбрасывает свой пуховик и забирается коленями на кровать. Мужчина не двигается. Даже ресницы не трепещут. Чимин стягивает с него куртку, будто с тряпичной куклы и кидает куда-то на пол. Сам ластится под бок, губами касаясь горячего лба. Юнги приоткрывает и без того маленькие глаза, которые сейчас кажутся еще меньше. Выглядит, как сонный кот. Молча сгребает криминалиста под себя и носом утыкается в темную макушку. Он снова проваливается в сон, оставаясь неподвижным. Мужчина сразу же засыпает, чувствуя родной запах, и тепло чужого дыхания, которое приходится в области лба.

/10 лет назад/

      Он бежит сквозь препятствующий ветер, рвётся к неизвестности, лишь бы подальше от смерча, который ещё немного и поглотит целиком. Боковым зрением замечает, как деревья вырывает с корнями. Дома исчезают по частям, кирпич за кирпичом, и рушатся огромные храмы. Мокрая от пота спина чувствует приближающийся холодок, от чего вдоль позвонков бегут мурашки. Резко дергаясь, парень оказывается в реальности, больно ударяясь коленкой о кухонный стол, за которым уснул несколько минут назад. Мозг настолько устал, что воспроизводит всякий бред, заставляя холодный пот проступить испариной на лбу. Ржавый чайник неприятно свистит, из-за чего в голове отдаёт спазмом, а тело ломит. На то, чтобы встать уходит несколько минут, дабы исчезли тёмные пятна перед глазами, из-за смены положения корпуса. Юнги выключает газ, опираясь о столешницу и, вглядываясь в никуда, потихоньку приходит в себя, все ещё впечатлённый сном.       За окном восходит солнце, чьи лучи падают на старые, обшарпанные стены, не имеющие обоев или другого покрытия. Сквозь неправильные откосы сквозит прохладой, от чего парень ежится и направляется в ванную. Его смена через тридцать минут, ехать на автобусе ему сорок, плюс пешими минут десять до стройки. Зубы чистит дешёвым порошком, которым стирает белье, моет посуду и вообще все в квартире, и зубной щеткой, которую выдали в армии, на большее денег нет. Умываясь, ладонями царапается о щетину, но последняя одноразовая бритва забилась ещё неделю назад. Уезжает первым автобусом, пока из старенького плеера льётся классическая музыка, передаваемая склеенными во всех частях наушниками.       Он привык чинить вещи, поскольку денег на покупку новых у него просто нет. Чинить он привык не только вещи, но и поломанные кости, ибо на лечение, как правило, уходят стопки зелёных. А пока государство не получит свою долю с твоей зарплаты, ни о какой страховке или «производственной травме» даже мечтать не смей. С работой дела обстоят так же тяжко, ибо с судимостью устроиться куда-либо в Сеуле просто невозможно. Приходится выбираться на стройки или выходить подолгу в море, иногда помогают и вахты. Юнги двадцать семь, в тюрьму он попал раньше, чем в армию, потому долгое время воспринимался там мальчиком на побегушках, чаще — грушей для битья. После тюрьмы сразу же оказался в армии, по началу не ощутил разницы. Просто плыл по течению и, сам того не понимая, стал лучшим из лучших, не понял как это сработало. У него есть право хранить оружие, только это не имеет смысла, поскольку на оружие нужны деньги.       Спустя семь лет неведения того, что происходит в мире, он вернулся в пустую квартиру, где пару месяцев назад скончалась мать, как ему сообщила женщина из квартиры напротив. Младшая сестра поступила в старшую школу и жила на пособие по потере кормилица. Девочка не помнит отца, только маму. Юнги помнит обоих, как и принимает факт, что расплачивается за их грехи. В прошлом супруги были маленькими бизнесменами, вели семейное дело, были достаточно узнаваемыми, только в долгах повязли сильнее, чем можно было представить. Пришлось продать всю недвижимость и машины, потом и бизнес, но долги все еще были огромными. Вскоре отца убили ростовщики, Юнги посадили за неуплату налогов. По правде говоря, малец долго пытался бороться с ними. Будучи подростком, едва закончил школу и работал, тяжело работал, на трех сразу и ни на одной законно. Хотел защитить мать с младшей сестрой на руках.       Та была очень нежной, робкой, возможно по этой причине ее сердце и не выдержало, умерла от разрыва, лежа на кухонном столе. Ее дочь явно пошла не в нее, как и не в добросердечного отца. Она больше походит на Юнги, который так же не похож ни на одного из родителей. Она все чаще остается ночевать с парнем, но брата любит, как нельзя больше и Юнги понимает, что у нее своя жизнь, не лезет, только иногда ругает за выглядывающие из-под школьной рубашки отметины на шее. Впрочем, неважно насколько сильно поменялся мир, уживаться в нем все равно придется, если жить захочешь. Поэтому Юнги выкручивается из всех ситуаций, которые с ним происходят. Тело почти привыкло таскать тяжелые булыжники с места на место, чтобы расчистить путь для трактора, как и привыкло по долгу голодать и бодрствовать.       — Посторонись! — раздается громкий голос совсем рядом, из-за чего рабочие разбегаются в стороны, будто муравьи.       Юнги тупит из-за хронической усталости, не сразу замечая, как на него летит огромный булыжник и больно отбивается о руку, падая на вспаханную землю. Реакция не приходит через секунду, минуту, час, вообще не приходит. Мужики-рабочие собираются вокруг него, задавая тысячу вопросов. Парень отвечает им спокойно, но боли по прежнему не ощущает, даже когда видит огромную расплывающуюся гематому под чернильным рисунком, оставленном еще в первый год тюремного срока. Даже когда алая жидкость начинает изливаться крупным сгустком, будто грязь в дождь.       — Нужно вызвать скорую, — доноситься до Юнги, что будто отрезвляет, заставляет дернуть кусок ткани на чужой клетчатой рубашке и до посинения перемотать кровоточащую рану, затянув как следует зубами.       — Ты чо наделал, ублюдок? — шипит мужчина, от одежды которого откромсали добрую половину. Он сводит брови, из-за чего залегает глубокая складка меж, а в уголках глаз складываются морщины.       — Ты это сделал, — парень указывает на раненую руку, — Тебе и отвечать, —смиряет диким взглядом и хлопает по массивному плечу, прежде, чем уйти подальше от столпотворения.       По официальному трудовому договору человек имеет право на обеденный перерыв и исполнение своих нужд в виде питья, еды и походов в уборную. Самозанятые же обязаны выполнять условия, обговоренные с начальством. Юнги работает не законно, поэтому никакой речи об уважении твоих нужд и не идет. Сделать нужно все, что запланировано на день, иначе остаешься и доделываешь один. Доделал раньше — хоть на все четыре стороны. Сегодня у него еще пару клиентов, так что нужно пошевелиться, дабы успеть передать товар.       В остальном смена проходит спокойно. Они мило беседуют с одним из коллег по работе, старик любит делиться новостями о семье. О взрослой дочери, которая недавно вышла замуж. О маленьком спиногрызе, который на фото еще совсем синий и скукоженный. Похож на изюм. Рука немного непривычно ноет, но это ничего. Временные трудности. Губы ужасно побелели и отслаиваются, царапают друг друга, разрываются и покрываются ранками. Все это результат голодания и недосыпов. Юнги старается об этом не думать. Единственное, о чем он сейчас хотел бы думать, так это о деньгах, которые получит за товар, а после отправится в продуктовый и купит каких-нибудь макарон, чтобы продержаться на них будущую неделю без лишних затрат. Место встречи, как он помнит, на одной из станций в метро.       Он заканчивает раньше, расписывается в листке с графиком у прораба, а после безмолвно прощается со всеми, махая рукой и не оборачиваясь. Натягивает посильнее капюшон, в попытке укрыться от проливного дождя и неторопливо шагает к городу, а там напрямую в подземку. Клиент говорил о встрече в районе шести вечера, Юнги не уверен, который сейчас час, телефона у него нет. Ноги подкашивает от накопившейся усталости, но парень припоминает, что завтра намечается выходной. Пролежит пластом весь день и может хотя бы на этот раз зарядится энергией. Усаживается пятой точкой на верхнюю ступеньку эскалатора и снимает капюшон, проводя по бритой седой, в некоторых местах, голове, дабы извлечь лишнюю влагу. Сидит в прострации, погруженный в свой маленький мир, откуда вытягивает чужой приятный голос, явно что-то вопрошающий. Юнги оборачивается, пялится, лишенный возможности слышать, читает по губам чужую просьбу.       — Разрешите пройти? — перед ним статный мужчина в дорогом костюме, кожаных туфлях, с идеально уложенными волосами, несмотря на то, какой ужас творится на улице из-за погоды.       Парень молча кивает, чуть отодвигаясь вправо, давая проход. Мужчина молча проходит мимо, спускаясь вниз по едущим ступенькам. Возможно он из тех, кто не любит ждать. Юнги наоборот, смирившийся со всем происходящим, способен дождаться даже, кажется, конца света. Когда эскалатор довозит его вниз, парень медленно поднимается с пола, слыша хруст колен и пару раз надрывно дергает шеей, слыша тот же смачнный хруст. Направляясь к месту назначения, не разглядывает мимо проходящих людей, всматривается в поезда и думает о том, что домой ему идти придется пешком. Когда стоит выбор между покупкой продуктов на неделю и проездом, выбирать, увы, приходится в пользу первого.       На стыке лавочек, в том самом месте, где обычно не так много людей, Юнги замечает мужчину, которого встретил ранее, на чьем лице не дрогнуло ничего, завидев парня. Он продолжал курить, всматриваясь в пустые рельсы, только что уехавшего поезда. Юнги подходит ближе, чувствуя небольшое смятение. Может и не его, просто из-за усталости эмоции притупляются. Молча кивает, достает из кармана зипки небольшой пакет травы и усаживаясь на скамейку, параллельно оставляет его на железной поверхности. Мужчина победно затягивается и швыряет окурок в сторону, точно так же усаживаясь рядом, только оставляя небольшую трубочку из зеленых, перемотанную канцелярской резинкой. Юнги оглядывает его с ног до головы: прекрасный профиль, стройное тело, роста практически одного с ним самим. Дорогие часы покоятся на запястье, а в ладони айфон, стоимостью в тринадцать коммуналок Юнги. Незнакомец удаляется так же молчаливо, как и пришел, не издает ни звука, только включает телефон и кому-то печатает сообщение, судя по движению пальцев.       Парень сидит какое-то время, чувствуя гудение в ногах, а поднимаясь, замечает, что клиент забыл зонт. Это кажется смешным, то, что кому-то стало его жаль. Быть может он действительно выглядит чересчур жалким, но вместо того, что бы принять чужую помощь, он сплевывает на асфальт, удаляясь прочь от этого места, оставляя зонт наедине со скамейкой. Даже не заметил внимательную пару глаз, наблюдавшую за этой ситуацией. Только посильнее натянул мокрый капюшон на голову и уселся на эскалатор, взглядом гипнотизируя порванные кроссовки.       Выходя из подземки из переулка слышит доносящиеся крики. Юнги не интересно, он пройдет мимо. Делает два шага, обращая внимание, что слова о помощи сказаны пожилым человеком. Останавливается. Ему правда не интересно. Он не хороший парень, но и не бессердечная тварь. Тяжело вздыхает и на пятках разворачивается, шагая в обратном направлении. На его глазах малолетки пинают старика. Вытряхивают все содержимое его кожаного портфеля, а завидев свидетеля замирают. Юнги замечает, как у них трясутся колени, но подростки скрывают это за тупыми смешками и набрасываются на парня. Юнги умело выворачивает их летящие кулаки за спину и толкает вперед, роняя на асфальт две туши. Двое на одного. Не честно. Хотя о какой чести может идти речь, если они обворовывают старика? Юнги не супергерой, он просто один из лучших выходцев армии и отсидевший срок. Парень помогает мужчине подняться и собирает разбросанные вещи обратно в портфель.       — Еще раз здесь увижу — убью, — через плечо оборачивается, хрипя едва слышно.       — А пушка то есть? — усмехается один из смельчаков, пока второй бросает товарища и делает ноги.       — По глазам вижу, что ты знаешь ответ, — усмехается ядовито и наблюдает за страхом, пробежавшим в глазах мальчишки.       Старик благодарит его, идет, держась под руку. Спрашивает у Юнги обо всякой ерунде и рассказывает про внука, примерно такого же возраста. Дождь все еще льет как из ведра, от чего мужчина крепче цепляется в предплечье парня. Юнги спрашивает куда его отвести, а старик лишь улыбается и кивает, глядя куда-то вперед. На выходе из переулка стоит мужчина, которого Юнги видел буквально десять минут назад. От дождя его укрывают два зонта, которые держат над ним двое рослых киборгов в черных костюмах, со значком ФБР на нагрудном кармане. Мужчина оказывается тем самым внуком, говорит дедушке не выходить из машины без него. Только сейчас Юнги замечает, что сам старик облачен в строгий дорогой костюм, а на его руках такие же часы, как и у мужчины, который помогает дедушке забраться в огромную черную тачку.       Незнакомец жмет ему руку, кланяется почти в пол и благодарит. Юнги молча кивает ему и развернувшись, скрывается в тумане дождя. Возможно этот старик важная шишка. Но знает ли он, что его внук прожженный нарколыга, покупающий морфий у местного барыги? Только для чего такому молодому человеку морфий? Если Юнги не подводит память, то это лекарственный препарат, действующий в качестве обезболивающего. Может это было нужно для старика? Тот не кажется умалишенным, скорее чрезвычайно больной, утративший здоровый цвет кожи.       В супермаркете полно народу, в следствии выходного дня. Юнги стоит огромную очередь, чтобы купить всего на всего две пачки макарон, лоток яиц и молоко. На кассе освобождает деньги от резинки, кидая их девушке на стол. Он собирает продукты в охапку и собирается уйти.       — Молодой человек, заберите сдачу, — слышится за спиной, от чего парень замирает.       Уже дома раскладывает продукты по местам и внимательно вчитывается в текст чека, замечая, что на макароны действовала акция «1+1», потому и вышло чуть меньше. Деньги лишними не были, он смог купить еще и пачку дешманских сигарет в маленьком киоске напротив дома. Еще какое-то время сидит за кухонным столом, вглядываясь в пустоту и ярко ощущает, как одежда неприятно липнет к телу из-за дождя. Мерзкое чувство. Стягивает одежду, бросая ее у входа в ванную и вставляет пробку в слив. Как искупается — постирает вещи в этой воде. Тает под теплыми струями, разомленный тарабанием капель по телу. В этом месяце за горячую воду удалось заплатить. Хватает с полки тот самый порошок на все случаи жизни и намывает голову.       До комнаты идет в чем мать родила, отыскивая на полке полотенце и укутывается, словно в одеяло. Возвращается в ванную, забрасывая туда грязные вещи — отмокать и, случайно задевает пострадавшую сегодня руку. Материться под нос, пока ищет портки в старом деревянном комоде, покрытым плесенью в некоторых местах. Он плюхается на разодранный диван, который когда-то пострадал под натиском дворового кота. Они с сестрой притащили его домой, кажется двенадцать лет назад. Мама тогда ворчала, а отец смеялся, стелил газеты на пол, как временную лежанку. После армии, когда Юнги вернулся домой никого не было. Ни отца. Ни матери. Ни кота. Из прошлого осталась только Сыльги. Ну и полные карманы дерьма.       Парень стягивает временную «повязку» с раны вместе с мясом. Кровь по новой сочится из свежей раны, а он настолько устал, что единственное, на что есть силы —обернуться пледом и моментально уснуть. К вечеру следующего дня слышит сквозь сон долбежку в дверь и упрямо это игнорирует, переворачиваясь на другой бок. Когда это начинает казаться невыносимым, подрывается, откидывая плед в сторону и встречает на пороге Кихена. Друг весело улыбается и шагает внутрь. Ставит на стол, принесенные им кимчи в качестве гостинца и хрустит сырыми макаронами, оставленными на столешнице по ошибке. Юнги не спрашивал зачем он пришел и с чего принес презент. Тот сам рассказывает. Говорит о каком-то крутом мужике, который стряс с прораба все о Юнги и убедил в том, что парню такая работа не нужна.       Юнги на его слова хмурится, громко выдыхая. Как это не нужна? У него кроме этой работы нет нихуя. Кто там такой умный, решивший, что лучше, а что нет? А потом Кихен говорит, что тот мужчина оставил свою визитку и ждет его звонка. Парень слушал друга, выжимая вещи, а после развешивая на веревке в ванной. Он только натянул футболку и старую затасканную ветровку, после чего вышел из дома к телефонному столбу. Кихен без каких-либо возражений оплатил телефонный звонок и стоял рядом с будкой, разглядывая Юнги через прозрачное стекло. Когда гудки прекращаются, а на той стороне слышится хриплое «алло», Юнги сжимает зубы:       — Хуем по лбу не дало? Ты черт возьми кто такой, чтобы ломать мне жизнь? Думаешь есть нечто похуже, чем я пережил? Да черта с два. Ломать уже нечего, мужик. Я только не понимаю на кой хер ты вообще все это устроил? Да, отсидел, да, расплатился за грехи родителей. Но ты не переживай, они в Раю мною гордятся, потому что я не сдаюсь. Хотя ты с ними никогда не встретишься, будешь в котле вариться, чертила. И знаешь что, я даже после этой твоей выходки не постесняюсь пойти и попроситься назад, потому что меня примут. Потому что я хороший работник. Все понял, кто бы ты там ни был?       — Понял, парень, я понял, что ты особенный, — по ту сторону тепло смеются. Над ним что издеваются? — Ты особенный, поэтому я решил, что достоин большего, нежели таскать булыжники под палящим солнцем, — Юнги на его слова тоже смеется. Но не по-доброму, а истерически.       — И чего же большего я «достоин» с судимостью и отсутствием образования в двадцать семь? — ядом плюется.       — Не беспокойся ни о чем. Завтра утром мои люди заберут тебя в аэропорт. Там ты встретишься с Пак Чимином — моим внуком. Я лично позаботился о том, чтобы тебя устроили капитаном в участок в северном Чикаго. Все, что от тебя требуется — присутствие, — мужчина положил трубку, не дав возможности возмутиться или очередной раз обматерить.       Юнги всю ночь глаз не сомкнул. Все это продолжало походить на шутку. Вещи на всякий случай собрал. Когда на пороге появились те же амбалы, которых он видел вчера, сложно было поверить, что происходящее не сон. Он молча спустился с ними в машину и отдал маленькую дорожную сумку водителю. Попросил заехать по определенному адресу, ему не отказали. Сестре сложно было поверить в услышанное. Юнги тогда посмеялся мол «мне тоже». Обнял ее крепко, поцеловав в щеку и взял обещание писать письма и звонить, если вдруг что-то понадобится. Она девочка взрослая, но для него все еще младшая сестренка. Сыльги подметила, что телефона у братца нет, а значит и позвонить ему будет не по чему. Смеялась. Но он пообещал, что как только купит его, сразу же наберет и спросит о ее самочувствии. В аэропорту действительно ждал Пак Чимин. В тот день было солнечно, хотя прохладный утренний ветерок оглаживал шею.       На самолете он летел впервые. Чимин оказался приветливым парнем. Местами шутил во время полета, вел себя непринужденно. Рядом с ним становилось спокойно. Он оказался криминалистом. Рассказывал, что едет в США на дело с опозданием. Говорит о каком-то Гибсоне, который прибыл в Америку еще пару дней назад, как и остальная его команда. Еще, как Юнги понял, этот парень получил уже второе образование. Первое было по профессии «дизайнер». Он единственный наследник, а потому кроме него некому было продолжать дело деда, которое передалось отцу. Как Юнги и предполагал, морфий парень добывал для дедушки, который борется с раком уже несколько лет.       В США они живут в отеле, в номерах напротив. В этом же отеле остановились все ФБР-овцы, прибывшие из Кореи. Чимин говорил, что такие дела обычно занимают немного времени, но по итогам они остались в Мичигане на три года. Те года были зверскими. Уровень преступности был крайне высок. В первый год Чимин часто навещал, теперь уже капитана патруля, с чаем в ярко-розовом термосе. Мама прислала на рождество. Они вместе смотрели какие-то глупые фильмы про расследования и ругались на телевизор за то, насколько все неправдоподобно снято. Иногда вместе оказывались на каком-либо задании. И честно признаться, Юнги был счастлив. Как и обещал сестре, купил телефон и первым делом набрал ей. Он и мечтать не мог, что когда-нибудь окажется настолько благодарным жизни.       Чимин стал для него самым близким другом за год пребывания в этой стране. Подсадил на корейский рэп, помогал учить язык и выбирать шмотье. Теперь у парня были деньги даже на такую тупость. Квартиру тоже выбирал с другом, однако разложил его на кухонном столе не как друга. До сих пор помнит тот день, когда предложил криминалисту встречаться, а тот прикрыл улыбку рукой и обнял, укладывая подбородок на плечо. Кивал. Соглашался. Когда Юнги купил ту самую квартиру, Чимин перебрался к нему. Ссор никогда не было, оба умели говорить через рот. Когда криминалист приезжал с дел никакущий, капитан просто поил травяным чаем, а после сгребал под себя, целуя в щеки. Успокаивал. Не оставлял одного. Когда дела в США были закончены, вся команда Гибсона отправлялась обратно в Корею. Юнги поехал с ними, попросил отпуск, впервые за все время работы.       У него остались незаконченные дела в Сеуле. Сначала он в пол кланялся господину Паку, который когда-то помог. Лбом бился о паркет и плакал, шепча слова благодарности. Потом пришел на могилу к родителям. Чимин только крепче сжимал его руку, целуя в висок. Ну и когда время отпуска подходило к концу, он навестил сестру, а потом и вовсе забрал ее и жениха с собой. Отказов не принимал, просто собирал их вещи. Свадьбу сестренке тоже устроил сам, только после того, как провел три дня с «зятем» на рыбалке. Экзамен Минхо прошел на ура. Парень не понимал, почему девушка так остро среагировала на такое предложение брата. На свадьбу помог купить молодоженам квартиру, а через год у них родился сын. Чимин куксился, когда звонил по видео-связи, хотел потискать щекастое сокровище.       Еще через два года Юнги встретил Чонгука. Вернее разнимал его, бьющего морду какому-то шкафу, который больше был раза в три. Во взгляде афериста, который с легкостью выбрался из наручников в участке, но не сбегал, капитан увидел что-то тяжелое, что-то перекликающееся с ним самим. Поделился этим с Чимином, а тот подал идею взять пацана в патрульные. У парня развито чрезвычайное чувство справедливости, крыша, поехавшая к чертям, и немерено силы. Не только физической. В нем стержень прочнее цемента. Юнги уйму времени ковырялся с его личным делом, чтобы привести в божеский вид. Чонгук долго отказывался, тупо шутил и показывал фокусы. Юнги ему быстро мозги вправил, и отказываться от предложенной работы парень перестал. Правда все остальное осталось при нем. Сработались они здорово, потом сдружились и по вечерам, когда Чимин был занят или просто спал, капитан заваливался к ним с бабушкой домой. Болтал со старушкой Кайли и слушал очередные бредни Чонгука о тату.       Через год ребята из Кореи снова посетили штат Мичиган. Юнги напрочь забыл обо всем кроме работы и своего парня. Не выпускал Чимина никуда из своих объятий, залезая даже к нему в ванную. В таком темпе прожили около трех лет. Криминалист время от времени приезжал в США на месяц, иногда на жалкую неделю, лишь бы побыть рядом с любимым человеком. У него возможностей и отпусков было побольше. Тем более он не был незаменимым, в ФБР полно хороших криминалистов, а капитан полицейского патруля в Чикаго всего один. А еще через год поступило предложение пожениться. Нет, это не было, как в фильмах, с атмосферой романтики или особой обстановки. Чимин курил, лежа в постели, пока его любимый капитан смачно отсасывал после жаркого секса. И что-то взбрело в его гениальную голову, что он зажал сигарету меж пальцев, выдыхая дым тонкой струйкой и потянул Юнги на себя:       — Выйдешь за меня? — голос дрогнул. То ли от волнения, то ли от перевозбуждения.       Юнги от его вопроса случайно выпустил член изо рта, который с характерным шлепком ударился о щеку. Глаза его расширились настолько, что походили на европеоидные. Он только медленно кивнул и потянулся к чужим губам, собирая остатки сигаретного вкуса. Юнги не курит. Иногда может сделать пару затяжек, но как таковой привычки нет. Чимина бросать не заставляет, его все устраивает. И то, что обои у них в квартире стоят больше, чем Юнги получал когда-то в месяц. И стиральные порошки, разные для каждого цвета одежды. И привычка Чимина оставлять посуду, где поел. И то, как он жмется по ночам, несмотря на то, что на улице сороковая температура. Родители криминалиста отреагировали не без скандала. Сначала просто убеждали, что ему оно не надо, а потом приехали на свадьбу и собрали всех родственников. Чимин с радостью познакомился с Кихеном — единственным другом мужа и сюсюкался с Винсентом — сыном Сыльги и Минхо. Недовольных рож не было. Все от чего-то казались счастливыми. Или просто Юнги сам был счастлив?       Господин Пак скончался за год до этого события. Чимину завещал почти все свое имущество. Попросил продолжить присматривать за детским домом на окраине Пусана. Он вел ежедневник, где написал что-то вроде прощального письма. Догадался об их с Юнги отношениях в тот день, когда криминалист с особым энтузиазмом рассказывал о новой квартире капитана. Ни одного плохого слова в адрес этой любви не написал. Только взял обещание быть хорошим мужем и криминалистом, чтобы справедливость всегда была выше личных убеждений.

🃏🃏🃏

      С момента перестрелки в маленьком супермаркете прошла неделя. Гибсон топчется на месте. Расследование не идет. Будто без фокусника все замерло. Кстати о нем. Пару часов назад звонил Чимин и слишком встревоженным голосом выдал: «Чонгук очнулся». Парень раскрыл глаза в районе десяти утра, встречая силуэт бабушки напротив кровати. Кайли тут же позвала врачей и позвонила Юнги, чтобы хоть с кем-то разделить свою радость. Капитан трубку взял не сразу, потому что сквозь сон даже не слышал звонка. Продолжал крепче сжимать подушку одной рукой, а другой мужа, который ворчал под нос. По высветившейся заставке на звонке, и надписи «бабушка афериста», мужчина понял, что к чему и не сильно цапнул спящего за щеку. Юнги, если честно, не особо понимал, что происходит, пока не услышал заветные слова. Чонгук жив.       Капитан сразу же подорвался в больницу, а взволнованный Чимин, едва сумев набрать следователю, кричал о новости чуть ли не во все горло. Гибсон, уснувший, сидя рядом с кроватью, приехавший с офиса чуть меньше часа назад, глубоко выдохнул. Триггер жался к нему, лез в объятья, наступая на крышку ноутбука на бедрах. Чувствует, собака. Очнуться то парень очнулся, но на жалкие две минуты. Улыбнулся бабушке и просил не переживать, а после снова отключился. Своим присутствием следователь ему никак не поможет. Смысла ехать в больницу он не видит. Только выгуливает Триггера перед работой и заходит в старбакс за какао. С тех пор, как он узнал о тройняшках, сон не посещал. Приходил изредка, всего на час-два призраком, каким сейчас выглядит и сам следователь. Под глазами синеватые тени, а кожа побелела, утратила прежний золотистый оттенок.       Погода значительно ухудшилась, повсюду гололед и снег с дождем. Кутаться под слоями одежды невыносимо. Температура тела часто скачет вверх-вниз. Гибсон ненавидит чувствовать себя некомфортно — потеть или мерзнуть. Но между мурашками от холода и мокрой спиной выбирает меньшее из зол. Поэтому кашемировые водолазки сменились на рубашки. В отдел приезжает ближе к обеду. Ведет уже второй безрезультатный допрос и никак не может прекратить рваться. Сам не понимает к чему стремиться. Обычно он размышлял логически. Хорошо спал и не пропускал приемов пищи, чтобы организм работал, как по часам. Сейчас жажда докопаться до истины берет верх, лишая любого отдыха. А может дело вовсе не в этом, а в нескончаемом чувстве вины перед фокусником? Люди ведь склонны к подобного рода бессмысленности? Гибсон всегда считал это глупым, мысленно обзывал таких личностей дураками. Чем поможет твое сожаление? Только сейчас оказался еще большим дураком. Следователь печатает документы, стоя у принтера, взглядом уставившись в никуда и не замечает ничего вокруг. Криминалист появляется неожиданно, опираясь о близ стоящую стену, сунув руки в карманы белого пуховика.       — Может прекратишь? — раздается откуда-то сбоку.       — Что прекратить? — Самобичевание? Раздается уже на подкорке и не озвучивается вслух. Это ведь именно оно. Мужчина не дергается, только пожимает плечами в ответ. Умение Чимина подкрадываться его не пугает.       — Для начала язвить. Съезди и проведай Чонгука, имей совесть. Просто предоставь хоть какую-нибудь работу нам, — он было разворачивается, чтобы оставить следователя одного, как останавливается, кидая из-за спины, — И побрейся наконец, когда ты в последний раз смотрел в зеркало?       — Я вас понял, босс.       Зеркало? Возможно несколько часов, дней или неделю назад. Побриться? Звучит, как разумная идея. Он не помнит когда в последний раз придавал значение своему внешнему виду. Душ принимает то раз в два дня, когда запах пота режет уже собственные носовые рецепторы. Зеркало? Не до этого как-то было. Пальцами проводит по лицу, ощущая, как щетина колет подушечки. Побриться бы действительно не помешало. С этими мыслями в следующее же утро мужчина пересекает порог больницы. В приличный вид себя на всякий случай привел, чтобы медсестер не пугать. Хотя проще было бы пугать, чем слушать выклянчивания номера на каждом шагу. В палате фокусника светло. Солнце взошло совсем недавно, это видно через открытые шторы окна. Кайли подрывается с кресла в углу палаты, чтобы спросить, что происходит, но Гибсон находит в себе силы тепло улыбнуться ей. Уверяет, что она может идти домой и отсыпаться часа четыре смело. Говорит, что работает с ее внуком и присмотрит за ним немного.       Старушка благодарит его, оставляет номер и просит быть на связи. Вот уж не ожидал следователь, что личными данными все же поделится сегодня. Хотя такой приятной женщине он готов весь мир отдать. Та еще раз благодарит на прощание и обхватывает ладонь своими двумя перед тем, как выйти из палаты, придерживая дверь. Кайли не выглядит на свой возраст, но и если рассуждать в рамках стандартов, бабушкой патрульному она приходиться не могла бы. Ей всего шестьдесят три. Получается стала бабушкой в тридцать семь? Бредятина. Ей больше подходит роль матери, выглядит она действительно свежо и одевается неплохо. Нет привычной американской непосредственности в выборе одежды. Женщина за собой ухаживает так, что сам Гибсон бы повелся и не скрывает этого. Аккуратный макияж, без вычурных акцентов на брови или веки. Она скорее подчеркивает свои достоинства, не пытаясь окунуться в молодость и лихие восьмидесятые, начесывая волосы у корней и заплетая высокие хвосты. Элегантная мадам.       Ее личное дело довольно скудное. Работать перестала всего три года назад, была консультантом в одном из недурных ювелирных магазинов. Замужем не была. Из детей только фокусник. По какой причине она взяла его, тем более из детской колонии, не ясно. Но раз она вырастила даже такого засранца, то ее терпению нет предела, однозначно. Однако живет она вместе с «внуком» в квартире, которую тот купил сам. Значит ли это, что парень с мозгами и чувством благодарности? Вполне.       Лицо Чонгука не источает эмоций. Нижние веки расслаблены, из-за чего нет привычных мешочков под глазами. Это самую малость удивляет. Следователь в какой-то степени привык к выражению усмешки на лице фокусника. Сейчас нет ни намека на какую-либо гримасу. Только ровный нос, без обыденных морщинок на переносице, и впалые, ненапряженные щеки, из-за полностью расслабленных мышц лица. Острая линия челюсти, вдоль которой проглядывается щетина к самому подбородку и родинка под нижней губой, которая явно крупнее верхней. От переносицы до скулы тянется толстый розовый шрам, швы которого практически рассосались. На шее шрам более рельефный, выпуклый, в ширину значительно больше, чем в длину. Два этих розовых пятна смотрятся контрастом на фоне с белыми простынями и практически прозрачной кожей пациента. Вены на руках будто вспухли сине-зелеными проводами. Та, в которой стоит капельница, будто вот-вот лопнет, настолько сильно она выпирает.       Тишину в палате прерывает не только звук аппаратов жизнедеятельности, но и вошедшего медработника в белом хирургическом костюме. На персиковых кроксах объемные вставки смайликов, а на шапочке оранжевые щенки из аниме. Медбрат улыбается так ярко, будто готов посоревноваться с солнцем и точно выиграет в сухую. Он буднично поднимает свободную руку вверх и здоровается. На металлическом бейдже выгравировано «Чон Хосок». Гибсон замечает это, когда парень становится напротив, по другую сторону кровати и что-то записывает в лист оценки состояния пациента. Осматривает Чонгука от и до, а потом внезапно наклоняется почти к полу и снова что-то записывает. Там внизу герметичный пакетик, который видимо недавно сменили. Осознание, что за жидкость в нем, приходит не сразу. Хосок смеется, наблюдая за внимательным взглядом следователя.       — А вы думали, я его сейчас из комы выведу и поведу в туалет? — смеется медбрат, на что Гибсон не реагирует, — Ваш друг? — вопрос настиг буквально через секунду. Мужчина отрицательно качает головой, продолжая водить глазами от шрама к шраму, —Пар…       — Напарник, — следователь обрубает Хосока на полуслове и морщится.       Скрывает свое отвращение по поводу этой мысли. И не то чтобы отвращение к самому Чонгуку, скорее дело в том, что он об этом никогда не задумывался. Они знакомы от силы две недели, одну из которых фокусник не мельтешил перед глазами и не показывал своих фокусов. А хотелось бы. Он Чонгука даже другом назвать не может, скорее просто знакомый. Хороший знакомый, с которым у тебя удобная взаимовыгода и совместные походы в бар, когда настоящие друзья заняты. Тогда откуда этот привкус желчи, только от мысли, что патрульный может пролежать так годами? Прикованный к постели, без возможности завести семью? А может умереть буквально через секунду, потому что с такими ранами люди чаще всего умирают. И то, что парень не посинел еще в карете скорой или не скончался на месте, это…       — Восьмое чудо света, мое личное, — в палате появляется третий человек. Врач судя по халату и стетоскопу на шее, — Здравствуй, Чонгук, результат штрафа Карла, — смеется мужчина, переводя взгляд на Хосока, — Ну что, как он? Изменения есть?       — Нет, сэр. Все стабильно, не учитывая появления нового посетителя, — парень щелкает шариковой ручкой и ярко улыбается.       Разве такой настрой здесь уместен? У вас полное отделение больных, которые умрут так и не дождавшись нового года. Врач переводит взгляд на мужчину, что сидел к нему спиной на стуле у кровати. Он подходит ближе, наконец прикрывая дверь палаты и останавливается рядом со следователем.       — О, вы кажется, Гибсон, — врач протягивает ему руку, зажимая свой планшет подмышкой, — Я Ким Сокджин, мы с вами сталкивались несколько лет назад, когда я работал в реанимационном отделении. Один из сотрудников вашей команды тогда получил ножевое ранение в бедро. Помнится мне, его звали Томми, — следователь пожимает ему руку и молча кивает, не меняясь в лице, — Как он? Как невестка? Дети есть?       Следователь гулко сглатывает, переводя взгляд в сторону.       — Да, близнецы. Мальчик и девочка. В этом году пойдут в младшую школу.       — Молодцы ребятки, дети это цветы жизни. Для своей мамы я был одуванчиком. Вроде милый цветочек, но от него фиг избавишься, — врач громко смеется, — А Томми тоже прибыл с вами на дело? Я не видел его в списке поступивших в больницу. Или в этот раз он без травм? — хмуря брови.       — Он мертв, застрелить на деле. Сквозные и все по жизненно важным органам.       Доктор Ким хмурится сильнее. Смерть людей со временем вызывает привыкание. Хотя как привыкнуть к тому, что сегодня ты знакомишься с пятилетним малышом, а завтра он умирает от лейкемии? Одно дело, когда это пожилая женщина, которая за свою жизнь и дерево вырастила и сына. Сокджин понимает, что скоро будет ухаживать и за своими родителями, которые умрут счастливыми, потому что успели предостаточно. Их сын один из компетентных врачей, сам себя обеспечивает и не погряз в долгах. Старшая дочь давно замужем, занимается пошивом одежды. Все прекрасно и умирать не стыдно. Смерть — это такой же биологический процесс, как и половое созревание или взросление. Это нормально. Так и должно быть. Люди рождаются и умирают. Сложно смириться не с самих фактом утери человека, а с тем, что мы не успели человеку донести. И сколько же всего Томми так и не донес своим друзьям? Жене? Он даже детей толком не знал. Наверняка тонул в работе. Такое сложно принимать. Ему было едва тридцать лет, а теперь вместо крепкого силуэта только могильный камень, на котором он будет улыбаться, не обремененный заботами смертных. И видеть такого же молодого парня на больничной койке тоже невыносимо. Измотанного борьбой за жизнь, которую не замечает никто, кроме медработников.       Сокджин молча кивает и вытягивает руку перед медбратом. Тот вкладывает лист оценки состояния пациента и покидает палату с растерянным лицом. Врач недолгие пять минут изучает бумагу перед собой, перепроверяет за Хосоком. Не просит посетителя выйти, только стягивает одеяло с пациента и чуть отодвигает больничную пижаму. На уши натягивает оливы стетоскопа и прикладывает акустическую головку к крепкой, вздымающейся груди. Гибсон невольно замечает неровные шрамы, которые сплошь покрывают все тело. Ореол левого соска чуть смазан, намного ярче, чем правый. Шрамы хоть и яркие, но давно зажившие. Откуда у парня могут быть такие шрамы? Это не похоже на зажившую кожу от ожога. Тут будто наждачкой все тело терли. Это через какую такую мясорубку его пропустили, что подобные рисунки обхватывают тело? Шрамы украшают мужчину? Глупая фраза. Кто-нибудь вообще задумывался, через какую боль проходят люди, что на теле появляются результат страданий в виде рельефа без пигмента?       — Поухаживайте за ним, если не составит труда, — слышит сквозь свой ворох мыслей Гибсон, — Он парень молчаливый, в последнее время, проблем не доставит, — усмехается Сокджин, но глядя на чужое каменное лицо неловко откашливается, — Я не говорил об этом никому, потому что не хочу давать ложных надежд, но вам, я вижу, это нужно. — врач говорит внезапно серьезно и так тихо, будто их кто-то может услышать, — Он очнется, просто дайте ему знать, что это необходимо. Он все слышит и чувствует, просто не может найти выхода из лабиринта сознания.       О да, в этом Чонгуку нет равных. Следователь не раз замечал, как тот закрывается в себе и своих мыслях, рассуждая о чем-то своем. Даже в такие моменты под его оленьими глазами собираются мешочки. Иногда он расслабляется настолько, что невольно приоткрывает рот и неосознанно щурится, залипая в одну точку. Длиться это может бесконечно, если вовремя не одернуть его, не напомнить о реальности своим присутствием. Чаще всего, Гибсону только на руку его отключение, он молчит, не издевается, не достает. Но в редкие моменты это пугает. Вроде смотришь на человека, вот он, прямо перед тобой, даже коснуться можешь, а он пустой. Душа его будто гуляет по Вселенной, оставляя свой сосуд и ядовито смеется, наблюдая за твоими попытками достучаться. Гибсон не гордый. Если надо будет и ногой сможет долбить в эту Китайскую стену, лишь бы наконец вытащить оттуда фокусника, который оказался взаперти собственного разума поневоле.        Повреждение левой сонной артерии привело к сбою в нервной системе и коры полушарий. Плюс ко всему огромная потеря крови. Переливание сделали быстро, однако прошло достаточно времени прежде, чем уложили на операционный стол. Двадцать минут это не так уж много, хотя если учесть, что за пятнадцать минут фонтанирования артериальной кровью, человек умирает, то ситуация становится более плачевной. Изначально ставили на кому третьей степени, но Чонгук очнулся спустя неделю, переходя в кому первой степени. Выкарабкался. Этот смертный всех бессмертных переплюнет в страсти к жизни. Рвался, как мог. Скорее всего из-за огромного желания восстановить справедливость и поймать крысу, из-за которой он очнулся на больничной койке.       Доктор Ким больше ничего не говорит. Сжимает губы и сожалеюще хлопает по плечу следователя, покидая палату. Опять эта тупая жалость со всеми ее составляющими. Чем она сейчас поможет? Чем она помогала когда-либо? От нее только там, в груди слева, что-то ноет и просит успокоения, помощи. А помощь лежит без сознания и справлять нужду не в состоянии самостоятельно. За него справляется мочеприемник. Гибсон ставит таймер на три часа и включает режим полета, чтобы не отвлекаться на сообщения и прочие уведомления. Он откладывает телефон на тумбу рядом и переводит взгляд на Чонгука. Тяжело вздыхает и аккуратно поднимает его ладонь с постели. Сжимает в руках, ощущая насколько та «остыла». Это не важно. Можно отогреть. Лишь бы сам полицейский не остыл. Перебирает его пальцы, с не до конца зажившими волдырями от сигарет, передает тепло, щипает тыльную сторону ладони, поднимаясь выше до самых бицепсов.       Чонгук на это реагирует. Дергает бровью, от чего кольца в ней двигаются. Аппараты жизнеобеспечения сняли вчера, дыхание пришло в норму. Сейчас он просто спит. Обстановка такая, какую он видел относительно недавно. Сон яркий, не скажешь, будто сон. Нескончаемые волны больно бьют по рукам, пока парень старается не утонуть. Вокруг ни намека на берег. В какой-то момент вода попадает в глаза, снова щиплет и мешает дышать, забирается в легкие. Но он не тонет. Продолжает барахтаться, от чего конечности немеют и колют. Спазм мышц бежит по всему телу, добираясь до висков, где будто отбивает молотком. Вдалеке появляется светлое пятно, которое стремительно приближается. Это будто лодка, внутри которой силуэт. Мужчина с черными волосами и выбритыми висками, разгребает волны. Он быстро оказывается рядом и оборачивается, показывая взгляд голубых пронзительных очей и неизменно спокойное лицо. Его острые скулы кажутся знакомыми, но парень не может вспомнить кто это.       Незнакомец молча протягивает руку, на которую Чонгук смотрит слишком долго, не соображает. Кажется пришла помощь. Мужчина помогает выбраться из воды и усаживает в лодку, накрывая из ниоткуда взявшимся полотенцем. Вручает весло и садится рядом так, что их плечи соприкасаются. Этот фрагмент тоже кажется парню знакомым. Они добираются до берега молча. Песок под ногами горячий. Парень оборачивается и видит заходящее солнце, улыбается от чего-то легко и слышит собачий лай. К незнакомцу подбегает здоровый черный доберман. На нем ошейник с именем, которое не разглядеть. Буквы кажутся размытыми. Хозяин усаживается перед ним на корточки, а пес радостно лижет лицо, виляя хвостом. Чонгук только сильнее кутается в полотенце от поднявшегося легкого ветерка и внезапно вспоминает, что вчера была зима. Мужчина оказывается рядом и ухватывает за кисть, ведет куда-то. Собака крутится под ногами и следует точно за хозяином.       Мужчина заводит его в дом у самого берега моря. Сначала ведет в ванную, усаживает в теплую воду и моет голову. Чонгук от чего-то не сопротивляется, сидит смирно, не мешает. Вода приятным теплом отзывается в теле, успокаивает. Расслабляет. Потом незнакомец помогает одеться, но это не та одежда, которая у него в шкафу. Дома. Это одежда незнакомца, который почему-то ею делится. Широкие бежевые шорты по колено и такой же свитшот. После его усаживают перед зеркалом и умывают нижнюю часть лица. Наносят пену для бритья и парень только сейчас замечает щетину. Он никогда ее не любил, всегда следил за этим. Что же такого произошло, что сейчас его лицо выглядит так? Сколько времени он пробыл в море один? Кто его спаситель? Мужчина медленно ведет бритвой по подбородку, а его глаза снова притягивают внимание. Они не такие же, как у самого Чонгука. Почти прозрачные, в них парень видит свое отражение и то, как маленькие зрачки неподвижно устремлены в одну точку. Незнакомец от чего-то тяжело вздыхает.       — Расследование стоять на месте, — его голос кажется до боли знакомым, как и акцент, но вспомнить кто это не получается. О каком расследовании говорит этот человек? — Элис Джонс сестра Лейлы Форд, у них еще и третья сестра есть — Сэми. Я всегда думать, что достаточно профессионален в подобный вещах, но видимо ошибаться. О тройняшках мы узнать только благодаря тебе. Без ногтя Элис ни до чего не докопаться бы, — ровный тон и мнимое спокойствие. Оленьи глаза бегают по прямому носу и разным векам. Одно нависает, второе имеет складку. Зачем столько подробностей? — Я обнаружить полный чемодан патронов для трехленейка у нее в номере. Там же и отпечатки пальцев какой-то, неизвестной нам личности. Мне бы сейчас твой умение читать мысли, — где-то он уже слышал последнюю фразу, но никак не поймет где. Глаза напротив выдают мужчину с потрохами. В них такие же волны, которые почти что погубили Чонгука сегодня. Только эти волны куда более спокойные, уютные. В них холод другой, знакомый, — Меня зовут Гибсон, если ты не забыть. Просто очнись, если слышать меня, фокусник.       Парень едва заметно открывает глаза и переводит взгляд на чужое лицо. Следователь сидит напротив него, одна его ладонь покоится на лбу, вторая держит одноразовую бритву, которую, наверное, выдал медперсонал. В прозрачных глазах на мгновенье проскальзывает удивление смешанное с облегчением. Он оборачивается на дверь, оставляет бритву на тумбе и в строгом тоне просит не отключаться. Приказывает. Полицейский молча кивает, оглядывая палату, которую только что покинул Гибсон. В теле ощущается слабость и изнеможение, во рту пересохло, будто он не пил ближайший век. Глаза режет от света, хочется сомкнуть их и снова заснуть, что бы избежать реальности, в которой ломит тело. Но он этого не сделает, потому что выполняет приказы старшего по званию. На настенных часах половина второго дня. Что следователь делает тут в такое время? Почему не занимается раскрытием дела? Разве может быть что-то важнее? Во сне Гибсон спас его из моря, которое в очередной раз практически убило. Еще он говорил о тройняшках и патронах для трехленейки. Почему-то не цепляют мысли о расследовании. Чонгук ухватывается за другое. Кажущееся чем-то более важным. У Гибсона есть собака? Разве этот черствый кусок льда может любить? Может спасти фокусника даже от комы? Бред.       Его лицо даже сейчас, когда он возвращается в палату с доктором Кимом, не источает эмоций. Врач расспрашивает его о самочувствии, меряет давление и просит лишний раз не напрягаться, не разговаривать. Но Чонгук и не собирался этого делать, все внимание приковывают чужие глаза, пробирающие до костей. В них нет прежнего желания сожрать внутренности и разорвать руками брюшину. Они источают нечто, из-за чего кончики пальцев щемит. Там видно душу, без былого равнодушия и осуждения. Море сочувствия и неподдельного беспокойства. Удивительно замечать такое в глазах человека, что подминает под себя людей, с пеной у рта доказывая о выгоде. Оленьи глаза увеличиваются в размерах, когда Гибсон подает ему бутылку воды и помогает усесться на кровати, придерживая за спину. Чонгук жадно глотает жидкость, все еще пораженный происходящим.       Не успевает понять, когда в палате появилась бабушка с пакетом фруктов. Женщина притягивает внука к себе, пальцами зарываясь в спутанных волосах на затылке. На ее щеках влажные дорожки слез, из-за которых она задушено шмыгает носом. Кайли благодарит врача, пытается сунуть ему пару сотен баксов в карман халата, но Сокджин уворачивается и молча уходит. Он компетентный врач, деньги ему платит государство. Лучше эти деньги пойдут на восстановление ее внука, там они будут куда полезнее. Кайли забирается на кровать коленями, шепчет о том, как внук исхудал, как выцвела его бронзовая кожа. Целует щеки и смеется, когда парень начинает смеяться первым и прижимать старушку к себе, обхватывая татуированной рукой спину. Гибсон так и сидит на стуле, взглядом впиваясь в мочеприемник по другую сторону кровати. Доктор Ким упомянул, что снять его нужно будет в ближайшее время. Сказал, что на восстановление уйдет порядка десяти дней. Как только мышцы придут в тонус, можно смело выписываться и продолжать жить беззаботной жизнью.       Однако для Гибсона этот фрагмент останется одним из тех, при упоминании о которых он будет громко молчать. Как о том, что к концу средней школы играл на гитаре, которую отец обещал «выкинуть к чертям собачим», если он не займется учебой и не перестанет подкрашивать глаза черным. Выкинуть не выкинул, но спрятал и не отдавал до тех пор, пока мальчишка не перегорел окончательно, убирая расписанную кожанку на чердак. Устал ждать. Забыл о тех эмоциях, когда пальцы режет от напряженных струн, а голова разрывается от пульсации вен в такт ритму. И бешенное биение сердца, которое только и делает, что пускает адреналин по венам, который кружит голову лучше любого наркотика. У него была старенькая гибсон, которую он стащил из музыкального класса и покрасил баллончиком в ярко голубой, под цвет глаз. Теперь это в прошлом. Их с друзьями концерты, где Чимин — знакомый второкурсник из дизайнерского, был вокалистом и рисовал длинные стрелки, играя глазками на публику. Гибсона девчонки особенно любили. За безбашенность и дикое рвение к мечтам. За открытый флирт и цитирование литературы конца двадцатого века. За рюмку виски перед уроками и умение молчать, когда особенно хочется припечатать чужую физиономию к асфальту. От яркого прошлого остался только псевдоним, который он взял в память о том безудержном счастье, которое дарила музыка.       Эти моменты такие же тошнотворные, заставляющие кулаки сжаться так, что ногти оставляют след на ладони. Осознание того, что в ухмыляющемся фокуснике он видит отголоски мечты, то, каким он хотел стать в детстве. А сейчас он не хочет быть им. Он хочет быть с ним. Хорошим, удобным для него знакомым, приятелем, другом в конце концов. Просто тянет магнитом к этому человеку, который приподнимается на постели, чтобы проводить бабушку, но та только щелкает по носу, а после и вовсе скрывается. Обещает прийти утром, принести панкейков и банановое молоко, чтобы придать сил для выздоровления. Часы посещения закончились, остался только взрослый человек, с убитым взглядом. Сколько следователь вот так сидит? Не решает проблемы, а уходит в кварталы сознания, давя на уродливые шрамы в груди слева? На часах половина седьмого вечера. Он и не заметил, как к нему обращалась Кайли и предлагала кофе. Как полицейский просил его не трогать, потому что «этот кусок льда ничего вокруг не видит, кроме работы». Он видит, просто для него слишком много. Чувства нахлынули так внезапно, что проще исчезнуть, чем пытаться разобраться в них.       Особенно это касается момента, когда фокусник тянется к нему, доставая из кармана классических брюк карту шута и усмехается так, будто действительно рад чужому присутствию. Гибсон на мгновенье теряется. Отвык за все это время от подобных выкидонов. Но лицо держит, выдавая мнимое спокойствие, будто не пораженный нарушением личного пространства. Невольно усмехается, снова позволяя показать себе душу, а после поднимается. Подходит к двери, щелкая замком и заглядывает в изучающие оленьи глаза, в которых только что мелькнуло разочарование. Испугался, что оставят? Что сделал что-то не так? Может это он читает Гибсона, как открытую книгу, а не наоборот? Может там было не разочарование, а волнение? Эмоции спрятать легко, а усталость невозможно. Мужчина приоткрывает окно и закуривает, слыша позади ворох постельного белья. Парень опускает босые ноги на холодный кафель и тянется к носкам, что лежат на тумбе. Следователь тут же подрывается к нему, зажимая сигарету зубами и усаживается перед ним на корточки, щуря глаза от дыма.       Гибсон натягивает носки на холодные ступни и пытается продеть их в одноразовые белые тапочки. Полицейский сопротивляется. Ненавидит тапочки, считает бесполезными. Наблюдает за тем, как следователь обходит кровать и ставит стул напротив окна, а после возвращается к фокуснику. Подцепляет пальцами пакет мочеприемника и обхватывает парня под пояс, помогая удержаться на ногах. Тот морщится от спазма атрофированных, за время комы, мышц и прикусывает нижнюю губу, закатывая глаза и тяжело выдыхая. Кряхтит, но опирается о чужое плечо ладонью, сжимая так, что вот-вот насквозь продырявит кожу. Гибсон аккуратно усаживает его на стул, а на колени кладет почти пустой пакет. Прикладывает сигарету к чужим сухим губам, дает затянуть дым поглубже в легкие. Отдавать последнюю сигарету в руки парню не решается, тот снова о ней забудет и она дотлеет, оставляя без маленькой радости.       — Здесь нельзя курить, — раздается хриплый голос. И мужчине не нужно заглядывать в его лицо, чтобы быть уверенным, что парень усмехается, от чего кольца на уголках губ дергаются.       — Здесь нельзя вызывать чувство сожаления, — после долгого молчания шепчет Гибсон, собирая ткань рубашки на груди в кулак, не меняясь в лице.       — Я никому никаких чувств не навязывал, вы сами себе все надумали, следователь Гибсон, — с улыбкой, сухо произносит патрульный.       — О да, твоя кома тоже надуманная, — грузно выдыхает мужчина, — О Господь, не дать мне поседеть раньше сорока из-за выходок этого мальчишки, — Гибсон всматривается в потолок, будто действительно молится, при всем являясь атеистом.       — До сорока? — едва выдыхает фокусник, в этот момент его будто окатило холодной водой, — Я с тобой и пары недель не продержусь, а ты хочешь, чтобы еще пять лет? Это какой-то пранк? — Чонгук вертится из стороны в сторону, оглядывая комнату, — Из какого угла снимает камера?       — Откуда тебе известен мой возраст? — брови следователя едва заметно дергаются в удивлении.       — У криминалиста Пака очень длинный язык, когда дело касается того, что меня раздражает, — патрульный показательно морщит нос, — Да и ты сам только что подтвердил свой возраст, — он всматривается в чужой профиль, снова являя ехидную улыбку.       Гибсон молча смотрит на него сверху вниз, наконец скидывает пальто и набрасывает на широкие плечи фокусника. Чонгук вспоминает, как во сне на него так же, будто безразлично, накинули полотенце. Пытались доказать самому себе, что это и подавно не волнует. Что так делают в таких ситуациях. Они так и сидят в тишине. Парень завязывает низкий хвост и время от времени усмехается своим мыслям, заставляя обратить на себя внимание, оторваться от заходящего солнца. А Гибсон усмехается, глядя на него, зараженный этим не выводимым вирусом. Тем, кто не сумел состроить социальную маску и бесстрашно показывает настоящего себя, без зазрения совести и лицемерия. Их идиллию нарушает врач, который рвется в закрытую изнутри палату, дергая ручку. Вытягивает удивленное лицо и ругает Гибсона, выпроваживая за дверь. Тот коротко извиняется и, забрав пальто, кивает фокуснику на прощание. Не говорит, что придет завтра, а потом поможет добраться до дома. Только уточняет у доктора Кима время выписки и скрывается за пределами палаты.       Через минут пять появляется Хосок, натягивая стерильные перчатки и ехидно улыбаясь с фразой: «а сейчас самое время стягивать портки». Чонгук нервно смеется, но просьбу выполняет. Вскрикивает, когда из него медленно вытягивают катетер, а потом долго морщится, держась обеими руками за промежность. Укладывается на бок, промаргивая слезы, и поджимает ноги под себя, сворачиваясь калачиком. Медбрат накидывает на него одеяло и тискает щеку, выключая свет. Парень не хочет спать, даже побаивается. А вдруг снова уснет надолго, только в этот раз навсегда? Шрамы пульсируют, ноют. Тело их отвергает, итак слишком много, новые не нужны. Чонгук проводит пальцами по лицу, находя рельеф и не дышит в это мгновенье. Кряхтит, переворачиваясь на спину и уставляется в потолок. Пальцы спускаются ниже по линии челюсти до крупного выступа, заклеенного защитной пленкой. В эту ночь он не спит, решая для себя, что в сознании будет проще бороться за жизнь, потому что теперь знает ей цену.       Кайли, как и обещала, приходит утром. Приносит завтрак и свою заботу, которая теплом разливается по желудку вместе с горячей карамелью панкейков. Гибсон пришел чуть позже. Оставил на тумбе токпокки и пару упаковок рамена быстрого приготовления. Посидел с полчаса молча, послушал, как бабушка рассказывала о занавесках, которые прикупила пару дней назад в гостиную. Собираясь уходить, кинул четко в ладони полицейскому свежую пачку сигарет и зажигалку, а в дверях столкнулся с Чимином. Тот, как обычно, выглядел подобно модели с обложки модного журнала. Очки на переносице прибавляли ему лет, теперь он казался на свой не скромный возраст. Коричневое, утепленное пальто чуть доставало до колена, а бежевый костюм под ним отлично гармонировал. Криминалист только поднял ладонь в знак приветствия Гибсону, больше ни слова ему не сказал. Отпустил. С бабушкой они спелись здорово. Мужчина как на духу вываливал про Чонгука в работе. Не скрывал своего восхищения о его внешнем виде. Кайли тоже завалил комплиментами, искренне удивляясь ее возрасту. Юнги буквально ввалился в палату с набитым ртом и четырьмя стаканчиками из кофейни. Сказал, что у него осталось пятнадцать минут на обед и уселся на край кровати, упираясь коленом в бедро криминалиста из-за широко расставленных ног.       Чонгук обратил внимание на странный взгляд бабушки в их сторону. Немного смутился, улавливая в подведенных черной подводкой глазах что-то странно-теплое и счастливое. Парень приобнимает женщину, целуя макушку, а после переводит взгляд на капитана, которому Чимин что-то подтирает на лице. Ничего не обычного, как будто дружеский жест, только ладони Юнги где-то вне зоны видимости, за поясницей криминалиста. Чонгук не слышит, о чем они так мило беседуют втроем, цепляясь глазами за кусок одеяла. В ушах непонятный шум, отвлекающий от мыслей, льющихся рекой по поводу увиденного.       — О детишках не задумывались? — улыбается Кайли.       Этим вопросом выводит внука из траса. Каких детишках? То есть не показалось? То есть жена все-таки есть? Вернее муж. Чонгуку какое-то время даже казалось, что возможно капитан просто не отошел от горя в виде потери любимой и именно по этой причине парень ее ни разу не видел, но все оказалось куда проще. От вопроса женщины супруги не тушуются. Юнги оборачивается на нее и улыбается, показывая десны.       — Хотим взять из приюта девочку, только ждем подходящего момента, когда Чимин подаст отставку, чтобы заниматься ребенком. С такой работой сложно совмещать воспитание. Хочется все сделать правильно, чтобы без лишних травм, — криминалист кивает на заднем плане, корпусом подаваясь вперед.       Мужчина щекой прижимается к форменной куртке капитана, а тот скрепляет руки на его спине. Чонгук не замечает в какой момент щеки сводит от широкой улыбки. Он и не знал, что Юнги может быть таким спокойным, не раздраженным. Нет привычной колкости. С Кайли он всегда мил, но обычно не упускал возможности подстебать патрульного или влепить подзатыльник, если тот ушел в себя. Рядом с Чимином он выглядит совершенно другим человеком. Позволяет увидеть другую свою сторону, заботливую и любящую, ту, которую будут любить в ответ. Криминалист сам по себе дружелюбный, а вот мягкий капитан это настоящее открытие. Беседу прерывает вибрирующий телефон Чимина. Он нехотя отстраняется, выпутываясь из чужих мозолистых рук и берет трубку. По его лицу сразу видно, что сейчас они покинут палату. Брови Юнги привычно сдвигаются, образуя меж складку, а губы сжимаются в напряжении. Они прощаются с Кайли и капитан треплет Чонгука по голове. Что происходит, так и не сказали, молча ушли.