Каламит

      Юнги уехал патрулировать улицы примерно пятнадцать минут назад, оставив криминалиста расшифровывать результаты анализов, сидя за кухонным столом. Гибсон присоединился относительно недавно. Тот только налил себе уже четвертую кружку кофе и ушел проветриваться. За окном темно, ветер все сильнее ломится в окна громким вихрем. Чонгук бредет сквозь темный коридор в единственное освещаемое место в офисе. Сегодня все заняты розыском Сэми, патрулируя улицы Чикаго на пару с полицией и следственным отделом. Стив недавно прислал фото, на котором заковал в наручники одного из корейских агентов. На лице самого парня широкая улыбка, а вот кореец, судя по смазанному силуэту, бьется в истерике от безысходности. Чонгук ухмыляется, проводя языком по пустой дырке от кольца на нижней губе, пересылает это фото Мелиссе и блокирует экран мобильника. В помещении немного прохладно, из-за отсутствия привычного скопа людей. Но черный чай с передержанным пакетиком и совершенно без сахара, очень даже бодрит. Особенно, когда вливается холодным потоком по пищеводу в желудок.       — А где Гибсон? — хрипловатым голосом спрашивает парень, потирая глаза.       — Соскучился? — усмехается криминалист, растягивая сухие губы в ухмылке, — Вышел покурить, — мужчина наконец поднимает на него взгляд, а после тянется в карман безразмерной зипки, откуда достает гигиеничку в розовой обертке.       — Конечно я соскучился по мозгоебству и путанице в языках, — широко улыбается парень, слыша чужой смешок.       — Это мозгоебство тебя безумно привлекает, —мужчина скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула, щуря глаза.       — Если у тебя развит сосательный рефлекс — это не делает тебя ясновидящим, —Чонгук щурится в ответ, допивая остатки холодного чая.       Криминалист натянуто улыбается и поправляет средним пальцем невидимые очки на переносице. Полицейский это уперто игнорирует, ставит кружку на стол с характерным звуком и удаляется прочь.       Гибсон сидит на ступеньках офиса, резко дернувшись от приближающихся шагов. Мужчина оборачивается, встречаясь взглядом с усмехающимся фокусником, а после глубоко затягивается. Парень усаживается рядом, задевая плечом чужое. Следователь совсем забыл о расследовании дела этого инопланетянина. Хотя все остальные дела, кроме узурпатора, совершенно не обсуждаются. Некоторые проблемы решает полиция и следственный отдел, да и людей на улице почти нет, нарушать закон некому. Вокруг мертвая тишина, будто жителей города эвакуировали. Находиться стало небезопасно даже в пределах собственного дома, учитывая факт, что Сэми выследила адрес фокусника и снесла всю многоэтажку к чертям собачьим, из-за чего пострадали не только гражданские, но и многие агенты. Нэйт перестал вмешиваться в дело, лишь изредка предлагая собственную помощь в виде спецназа. Оно и к лучшему.       Гибсон переводит стеклянный взор на парня, что чиркает колесиком зажигалки, пытаясь зажечь сигарету, стараясь спрятать ее от снежного вихря. У той седьмая попытка провальная, а конец сжеван. Следователь обхватывает холодными пальцами голую шею, из-за убранных волос касания ощущаются по новому, и притягивает к себе, соединяя две сигареты в одно маленькое пламя. Чонгук тут же подкуривает, не растерявшись, и оленьи глаза бегают по необычно хмурому лицу. Положа руку на сердце, Гибсон с уверенностью признает себе, что вообще без понятия, где искать девчонку. Он лишь надеется, что она ничего не выкинет и новых жертв не будет. Фокусник не волшебник, однако, как тогда объяснить то, с какой легкостью он догадывается до таких вещей? Какие нейроны в его мозге работают с таким усердием, что из лишенных колец губ вываливается:       — Можно было бы посетить дом Садины Кинксли. Возможно Сэми там, — а лицо его такое же непринужденное, будто выпускает очередную шутку, забыв показать табличку «сарказм», из-за чего Юджин всегда верит его словам.       — К чему это? — Гибсон всматривается в чужой силуэт, понимая, что впервые делает это осознанно. У Чонгука высокая переносица, не свойственная азиатам, а еще худое лицо и острый подбородок. Выглядит действительно необычно.       — Если Садина ненавидит Сэми, а Сэми ее, — вздыхает полицейский, будто все слишком очевидно, чтобы объяснять, — То скорее всего, она захочет грохнуть собственную мать, чтобы избавиться от проблем, ну или выпустить эмоции.       — Ты тоже по одной из таких причин зарезать отца? — в ответ следует ядовитая улыбка.       — Могу и тебя зарезать, для лучшего понимания, — режет он.       — Для лучшего понимания мне требуется минет, — а после этой фразы фокусник гортанно смеется в голос.       Гибсон усмехается и порывается подняться в офис за личным делом Сэми, дабы отыскать среди стольких бумаг нужный адрес, но оказывается остановленный Чонгуком. Парень дергает его за рукав пальто, а после кивает в сторону серого хендая и тянет следователя за собой, обхватив тонкое запястье татуированными пальцами. У фокусника в галерее около пяти тысяч снимков, половина из которых просто скрины цитат из каких-то книг. Среди этого мракобесья парень отыскивает фотографии личного дела узурпатора и вбивает в навигатор адрес. Мужчина в эту секунду мысленно бьет себя по лицу, потому как даже не представляет в какой именно момент Чонгук сделал все эти фото. За шесть часов проведенных за поисками хоть какой-то информации в одиночку, Гибсон не нашел ровным счетом н и ч е г о. А полицейскому стоило лишь проснуться, заставить мозг функционировать и вуаля — они выезжают на главную дорогу, чтобы уже через четыре часа из Чикаго прибыть в Детройт. На выезде из города Гибсон просит остановиться у круглосуточного кафе и отправляется за парочкой молочных коктейлей.       Фокусник ждет его в машине, постукивая пальцами по рулю. В последнее время нервы как-будто более натянуты. Словно он оголенный провод — чуть тронь и сгоришь. Вдруг в его светлую голову приходит невероятная мысль, которая должна была посетить раньше. Что если узурпатор грохнет Садину раньше, чем они успеют приехать? В таком случае девчонка сбежит, возможно даже сожжет труп или выкинет в ближайший водоем. Им лучше бы добраться раньше, иначе Чимин до конца дней будет проклинать обоих за то, что ему, как криминалисту, придется первому лезть в сточные воды в галошах по самые колени и перчатках по локоть. Гибсон возвращается быстро с пачкой печенья, которую закидывает в бардачок, и протягивает фокуснику большой пластиковый стаканчик с трубочкой. Парень смотрит на него нечитаемо, стакан не принимает, только заводит машину и блокирует двери изнутри. Следователь молча сверлит его висок, что ощущается на физическом уровне.       — Я не уметь читать мысли, как ты, — руша какое-то время тишины, произносит мужчина.       — Мне нельзя все то, что стимулирует работу сердца, — наконец подает голос парень, усмехаясь совсем устало.       — Это просто коктейль на банановом молоке, — мужчина отлепляет чужую руку от руля, всовывая стакан. Полицейский смотрит на него немного косо и сюрпает напиток из трубочки, глядя все также внимательно. На удивление неплохо. — В чем смысл книги «Демиан»? — от этого вопроса Чонгук давится напитком и громко кашляет.       — В том же, в чем смысл жизни, — парень вытаращивает глаза, поворачиваясь к следователю, что сидит с совершенно непринужденным видом, — Его нет, — после минутного молчания дополняет. — Предупреждай в следующий раз, когда решишь снова найти общие темы для разговора.       — Тогда с каким посылом Гессе ее написать? — игнорируя чужие возмущения, мужчина щурит глаза.       Чонгук глубоко выдыхает, снова отрываясь от дороги и заглядывая в ледяные глаза. Не то, чтобы ему не приятно общаться с мужчиной, просто это до чертиков непривычно. У него на лбу немая строчка «какого хуя происходит?», а сам он тянется за сигаретами на панели, отставляя напиток в подстаканнике. Вытягивает одну, приоткрывая окно по минимуму, чтобы холод не перебил тепло печки. Закуривает, вглядываясь в стрелки спидометра, которые остановились на цифре сто сорок и вновь возвращает взгляд на Гибсона. Тот подпирает кулаком щеку, продолжая тянуть из трубочки сладкую смесь и смотрит ну настолько выжидающе, что губы фокусника невольно растягиваются в улыбке. Он смеется утробно, ладонью с зажатой сигаретой проходясь по голой шее, и вновь возвращает глаза к пустой неосвещенной дороге.       — С таким, чтобы спустя век ты попробовал найти точки соприкосновения со мной благодаря этому роману, — серьезным тоном выдает наконец парень.       — Век и четыре года, если быть точным, — на лице мужчины проскальзывает подобие улыбки, выраженное в едва приподнятых уголках губ.       — Он просто был провидцем, — делая перерыв на затяжку, произносит фокусник, — Еще тогда предугадал, что ты чертовски душный и педантичный, поэтому решил спасти меня от старческих пикапов и придумал эту книгу.       — А мне показалось, тебе понравился мой «душный» рот, — как ни в чем не бывало произносит следователь.       — Вот об этом я и говорю, сердцеед, — хрюкает парень, выдыхая густой дым с ехидной усмешкой на лице.       Больше они ни о чем не говорят. Фокусник тихо подпевает радио, в то время как Гибсон дремлет, открывая глаза каждые тридцать минут. На въезде в Детройт Чонгуку пришлось выйти из машины и предоставить постовым документы. Он особо не жалуется, только дует в трубку, а после писает в баночку. Когда все экспресс-тесты показывают отрицательный результат, парня отпускают. До пункта назначения остается ехать жалкие сорок три минуты. Это ничто в сравнении с проделанным путем в три с половиной часа. Чонгук схомячил больше половины пачки печенья в одного, но Гибсон, кажется, даже не против. Парень проверяет телефон на наличие сообщений и к удивлению обнаруживает, что Мелисса все еще не просмотрела то фото. Странно, учитывая факт, что сегодня она дома и всегда отвечает даже на всякую фигню.       Фокусник ставит телефон обратно в держатель и заворачивает на нужном повороте. Единственным источником света служат фары машины, поэтому сложно рассмотреть хоть какой-то пейзаж. Видны только силуэты хвойных лесов и лишь изредка ежики выбегают на дорогу. На заставке появляется две трубки: красная и зеленая, пока телефон издает рингтон. Гибсон почти не слышно мычит, разлепляя покрасневшие глаза и потирает щеку, фокусируя зрение перед собой. Мужчина свайпает вверх и во весь экран видно Кайли с камином на заднем плане. На диване расстелен тот самый плед, который следователь подарил ей на Рождество, отчего у мужчины теплеет на душе.       — Привет, ба, как ты? Обустроилась? — фокусник слышит, как на заднем фоне бубнит телевизор.       — Оу, милый, ты даже не представляешь, как здесь здорово, порадовал на старости лет, — женщина улыбается, откладывая спицы в сторону. — Господь бог, ты там не один что ли? — она замечает рядом с внуком силуэт, — Следователь Ким, рада тебя видеть. Этот засранец больше не обижает?       — Здравствуйте, Кайли, нет, что вы, все превосходно, — по какой-то причине видя каждый раз госпожу Дойл, Гибсон начинает невольно смеяться, едва сдерживаясь, чтобы не залиться краской, как подросток.       — Этот «засранец» нашел тебе дом, — вопит с боку Чонгук, а его и без того огромные глаза расширяются в возмущении.       — Да, я вырастила хорошего человека, — на ее лице скользит теплая улыбка, после чего она натягивает на переносицу очки с крупными линзами, — А где твои украшения? Ты как будто голый, Гуки, — на этот раз следователь не сдерживается и все же прыскает в кулак, ловя уничтожающий взгляд фокусника.       — Это нужно было для дела, ба, — тянет по слогам, съезжая с главной дороги, — Я перезвоню тебе позже, мы на деле, — выдает устало, а после отключает звонок.       Гибсон смотрит на него слишком уж хитро, а парень запоминает — кажется открыл в нем новые функции. Припарковавшись, полицейский выходит из машины, громко хлопнув дверью и ждет, пока следователь поступит так же. Перед ними двухэтажный дом без забора или еще какой-либо ограды. Постучав костяшками по двери, следователь переводит взгляд на фокусника, жующего печенья с характерным хрустом. Мужчина вновь стучит в дверь, потому что в первый раз реакции не последовало, только на этот раз более напористо, а другой рукой стряхивает крошки с подбородка парня. Полицейский молча кивает ему, переводя взор на дверь, из-за которой появляется женщина в возрасте, примерно за сорок. На ней теплый домашний халат, шерстяные носки примерно до икр и резиновые шлепки на ногах. Она выглядит неплохо, ухоженно, но малость нелепо.       Гибсон показывает свой значок ФБР, а после, с позволения женщины, заходит внутрь. Садина с толикой презрения смотрит на Чонгука, переводя вопрошающий взгляд на следователя, но тот почти строго хрипит «он со мной». Слишком часто фокусник слышит эту фразу, поэтому перестал воспринимать, как нечто странное. Он в принципе привык к Гибсону слишком сильно, настолько сильно, что не возмущается, когда мужчина, закинув руку на грядушку дивана, сжимает заднюю сторону шеи, будто массирует. Он не слушает, о чем говорит женщина, как и того, что следователь ей отвечает. В его голове внезапно всплывает сон, в котором он тонул в безграничных водах. Двоякие эмоции: с одной стороны было ужасно холодно, оставило осадок, давящий комом в горле, с другой — теплые эмоции обволакивают сердечные клапаны свинцом, из-за чего кровь скапливается внутри и будто не дает возможности сердцу освободиться от красной жидкости. Это тоже ощущается с некой непонятностью, вроде сердце вот-вот разорвет от чрезмерного давления, а вроде эта боль, ощущающаяся на психическом уровне, не отпускает. А боль ли это?       Чонгук не знает, чем руководствуется, когда совершенно спокойно прижимается щекой к твердому плечу следователя. Он чувствует, как едва заметная дрожь захватывает чужое тело в изумлении, но вида не подает. Только устраивается поудобнее, позволяя холодным пальцами огладить висок. Это отчего-то успокаивает и вновь клонит в сон, однако парень старается с этим активно бороться. Щипает себя за ногу, сквозь ткань классических брюк и взгляд внезапно падает на силуэт сарая неподалёку от дома. Из-за темноты за окном почти ничего не видно, но возникает ряд вопросов. Как например такой: кому может принадлежать это здание, если единственный жилец этого места в радиусе нескольких километров — Садина Кинксли, что прямо сейчас мирно беседует с Гибсоном. Тот кстати отвлекается и кому-то печатает в телефоне. Чонгук не может разобрать, что именно, потому что сообщение написано корейскими иероглифами.       Внезапно в доме пропадает свет с характерным звуком выбитых пробок. Полицейский поднимает голову, продолжая смотреть в даль окна, как слышит щелчок выстрела. Женщина валится замертво прямо на журнальный столик, из-за чего стекло рассыпается на тысячи кусочков измазанных кровью. Гибсон тут же валится на пол, не успевая схватить фокусника. Как ему казалось, тот улегся рядом, но водя рукой около себя, мужчина с тревогой осознает, что кроме лужи из крови и стекла ничего не обнаруживает. Следователь всматривается в темноту, сквозь которую ярко выражены его светлые глаза, и с неподдельным ужасом замечает приоткрытую из дома дверь.       Чонгук идет по заснеженной тропинке, осматриваясь на случай нападения. Парень все ближе подбирается к небольшому сараю, приоткрывая дверцу. Внутри ничего, кроме садовых инструментов и железных ведер, в которых обычно таскают навоз. Он ступает внутрь, осматривает стены, не находя опять же ничего, кроме сосулек под крышей. Фокусник не успевает ничего понять, когда его тело в прямом смысле проваливается сквозь землю. Ему кажется, что из-за такого удара он вполне мог бы потерять сознание, иначе как объяснить то, что перед собой он видит комнату достаточно большого размера. Тут пахнет сыростью и гнилью, но свет всего одной лампы создает мнимый уют и от этого выворачивает все внутренности.       Парень кряхтит, поднимаясь на ноги, но тут же падает на колени из-за невероятного головокружения. В глазах рябит, а еще этот отвратный запах вызывает рвотный рефлекс. Чонгук чувствует скопившуюся кровь, которая подступает к верхнему веку и заполоняет глаз несильным потоком, хочет подтереть, но поздно понимает, что рукам что-то мешает двигаться. Дергается несколько раз, ощущая, как пластик впивается в кожу и несдержанно шипит, чувствуя, как ногу режет от инородного острого предмета в виде шприца с толстой иглой. Глаза жмурит от сильнейшего непринятия ситуации и дышит учащенно, потому что эта дрянь, которая поступает раствором в кровоток, начинает действовать.       Перед глазами едва выстраивается женский силуэт, совсем тонкий и хрупкий. Девушка подтирает салфеткой застывший сгусток крови, который образовался из-за рассеченного лба, и чужие выбившиеся пряди заправляет за ухо. Она отчего-то улыбается почти по-матерински нежно и ладонь ее спускается к крепкому плечу в легком поглаживании. Чонгук вдруг осознает, что совсем не чувствует ногу, будто ее никогда не было, следовательно, он под морфином. Из бедра до сих пор торчит шприц среднего размера на десять кубов. Парень не сдерживает ядовитого смешка от осознания, что в него разом ввели десятиразовую дозу. По виску, прямо под эпидермисом, ползет ледяное насекомое, перебирающее сотней лапок. Голова пульсирует от каждого шага этого нечто и фокусник вновь дергается, хотя и осознает, что это лишь холодный пот. У него озноб и горло сушит будто жевал пляжный песок, который все лето иссыхал под палящим солнцем.       — Как тебе моя разработка, Чонгук? Классное убежище? — знакомый голос врезается тупым ударом в затылок, — У меня есть очень много занимательных хобби. Хочешь покажу одно из таких? — Сэми явно в хорошем настроении, только странно одно:       — Почему я здесь? — едва выговаривает фокусник, язык будто потяжелел на несколько тон, — И зачем ты накачала меня наркотой? — он кивает на шприц и чуть ли не валится вперед, теряя равновесие, но оказывается пойманным тонкими руками.       — У тебя всегда болит голова и ты ощущаешь состояние, как во время ломки, этот фантом постоянно тебя преследует, я же знаю, — она говорит так легко и непринуждённо, усаживаясь напротив, что парень порывается плюнуть ей в лицо, — А еще совсем недавно ты лежал в больнице и отходил от комы, на протяжении целого дня тебе кололи морфин для того, чтобы немного снизить боль. Это тоже плохо на тебе сказалось. Ты ведь потом не спал несколько суток, боялся, что проснувшись побежишь за дозой, — она пожимает плечами, с которых сползает серая зипка, освобождая белую майку под низом, — Это неважно, я все же покажу тебе свою маленькую коллекцию, — она радостно подскакивает с места и направляется вглубь комнаты к стеллажам.       Парень смеется истерично от собственной беспомощности. В последний раз он ощущал себя подобным образом около пятнадцати лет назад, а то и больше. Еще больше смешит то, что будучи ребенком, что сейчас, он никак не ожидал быть представленным перед выбором: жизнь или смерть. Все, что говорит эта психопатка — пустой треп. Да, его ежедневное состояние не из приятных, но боялся он уснуть не по указанной ею причине. Страх был не в том, чтобы проснуться и побежать за дозой. Страх был не проснуться. Еще парень обращает внимание на то, насколько сильно ему знаком тембр голоса этого человека и в моменте приходит осознание: голоса Сэми он никогда не слышал.       Чонгука внезапно передергивает и глаза резко раскрываются настолько широко, что начинают щипать. То ли дело в осознании, что перед ним человек, лишивший жизни сотни таких же, то ли в том, что в руках девушки большая стеклянная банка, примерно на семь или пять литров, сложно сказать с ходу. Внутри банки человеческий эмбрион на двадцать восьмой неделе с момента зачатия, судя по длине ресниц и положению ушной раковины. Маленькие руки и ноги не до конца сформированного человека витают в жидкости, словно зачаток парит в воздухе, а ничего не выражающее личико без единой складки, заставляет сердце сжаться противной болью. Этот организм мог стать человеческим детенышем, мог бы выучить азбуку и научиться самостоятельно держать ложку. На голове хорошо видны роднички, которые к первому году чуть стянулись бы, но этого, увы, не произойдет.       Парень смотрит совсем нечитаемо, обводя взглядом довольное лицо Сэми, которая снова уходит и возвращается с банкой побольше, внутри которой отрубленная голова девушки. Совсем молодой судя по отсутствию морщин. Лицо довольно интересное, с раскосыми зелеными глазами и пухлой верхней губой. Вместе с головой в этой банке торчит аорта и две артерии, исходящие из мозга. Залита вся эта красота формалином, потому как даже черты лица хорошо видны сквозь маленькие кровяные пузырьки. Чонгук осматривает помещение, насколько ему это позволяет сделать расфокусированное зрение, и приходит в еще больший ужас. На огромном количестве полок многочисленные банки, в каждой из которых что-то из организма человека. Некоторые банки одинаковые, только в них, как например в этом случае: черный малыш и белый. Почему-то здесь только эмбрионы и различные части тела взрослых людей, с чем это связано парень не знает. Сэми с легкой улыбкой на лице садится обратно на корточки перед парнем и подпирает ладонями щеки, скрючиваясь почти вдвое:       — Я хочу узнать о тебе больше, но в трезвом состоянии ты снова начнешь галдеть, что мне нужно лечение. Мне на самом деле интересно вот что. Почему ты убил своего отца, Чонгук? — голос ее по прежнему непринуждённый, даже режуще-мягкий. Парень в ответ глядит чересчур внимательно, будто дикий зверь готовящийся к атаке. — Если ты продолжишь молчать, то я вырежу участок кожи с твоего бедра, — из кармана безразмерной кофты она достает складной нож. Фокусник все так же показательно молчит, чем принуждает к действию.       Девушка закатывает рукава повыше и усаживается чуть ли не вплотную. Она разрезает ткань классических черных брюк в районе колена и тянет лезвие выше, до самого паха. Отчего-то ей безумно нравится этот павлин на чужой мясистой ноге, лишённой анестетика. Она делает пробный надрез, не слыша никаких звуков со стороны и наклоняет нож почти параллельно, отслаивая кусочек от ткани. Кровь хлещет струями из поврежденных капилляров, пока Чонгук прокусывает губу насквозь. Лезвие не останавливается, Сэми не дает передышки, режет, как по маслу, медлительно, давая прочувствовать эту боль. Под конец парень не выдерживает, бьется затылком об трубу, к которой привязан, откидывая голову назад и рычит утробно. Дышит загнанно и часто, холодный пот снова проступает на висках и шее, когда он видит перед собой кусок собственной кожи, примерно тридцати семи сантиметров в длину и пять в ширину. В чем был смысл обезболивать одну ногу, а резать другую, что вообще блять происходит? Чонгук не задумывается о том, почему на этом месте оказался именно он. Он бы порядком удивился, окажись на его месте кто-то другой.       — Почему ты убил своего отца, Чонгук? — она снова ненадолго отходит, а возвращается с маленькой стеклянной банкой в руках, наполненной едва желтой жидкостью — формалином.       Кажется, Сэми начинает раздражать то, что кроме глухих стонов и задушенных кряхтений, парень ничего не произносит. В голове снова рев бензопилы, как многими годами ранее. Этот чудовищный звук перебивает звонкий лай Триггера, который успел полюбиться за столь недолгое время. Вместе с Триггером всегда его хозяин. Заносчивый и преданный только собственным принципам. И вот, его величественный стан перед глазами. Тот, у которого почти прозрачные глаза, наполненные северным сиянием. В которых мороз Антарктиды и отсутствие чего-либо походящего на жизнь. Там тишина, влекущая смерть. А фокусник именно тот, кто возродил что-то живое, показал звезды, заставил таять ледники. Эта беспробудная метель, хоронящая каждого, кто в нее ступит утихла. А боль ли это?       «Быть может, ты, Чонгук, совершенно не осознаешь чужой ценности в собственной жизни? Это не боль. Представь же, парень, как погибаешь сам, как возрождаешь ледяную смерть, как она приходит за каждым в человеческом обличии. Как ему от этой смерти больно. Мертвых ценят больше, чем живых. А будет ли для него ценна твоя смерть так же, как жизнь? Он всем глотки собственноручно вскроет и на корм верному псу пустит, как только увидит твое бездыханное тело. Ты об этом догадываешься?» Он догадывался. Нет, не так. Он это чувствовал, знал. Догадывался лишь о том, что северное сияние в чужих, вечно хмурых глазах — это самое лучшее, что он видел в своей жизни. Что картавый английский и глупые пикапы — это самое прекрасное. Самое лучшее, что было у него. Гибсон первый, первый, кто заговорил о Лазоретти, кто не предлагал кофе и обещал разбудить. «Я готов делать это хоть каждый раз, когда ты смыкать веки». Смеет ли Чонгук сейчас сдаваться, после всего, что этот человек для него сделал? Нет. Он просто обязан объясниться. Вернуть заледеневшим глазам, которые наверняка покрылись инеем за время разлуки, раскрепощенную теплоту.       Сэми закатывает глаза. Она глубоко вдыхает и считает про себя до двадцати, а потом в ее руках, черт возьми откуда, появляется большой степлер. Брови на женском лице немного нахмурены, а маленькие зрачки едва выглядывают исподлобья:       — Почему ты убил отца, Чонгук? — на этот раз вопрос звучит тверже.       Фокусник молчит, смотрит из-под прикрытых глаз и тихо поскуливает от открытой раны. Бедро жжет невыносимо, а павлин больше не украшает исполосованную грубыми шрамами ногу. Теперь там вырезанный кусок розоватого цвета. В этом просвете видны даже очертания дермы. Из транса выводит то, с какой силой боль бьет по языку. Его будто пробили насквозь, а именно это и сделали, судя по полному рту крови, стекающей по подбородку. Почти у корня он чувствует холодный металл — это скоба от степлера, которым Сэми проткнула его. Это не боль. Уздечка висит неприкаянным волокном, намереваясь скользнуть по глотке. Следом идет шрам на шее, тот что от патрона. Девушка ставит несколько скоб на него, подтирая кровь все той же салфеткой и задавая один единственный вопрос, на каждое свое действие: «Почему ты убил отца, Чонгук?». Неужели можно быть настолько одержимым, чтобы ради ответа на вопрос, который по сути ничего не даст, мучать человека и пытаться таким образом выбить из него правду. Парень не скажет. Пока он сам не захочет — ничего не будет, жаль самозванка не в курсе этого. «Почему ты убил отца?» Она продолжает издеваться над его телом, теперь перешла к шраму на лице. Скобы ставит вертикально, из-за чего шрам будет выглядеть куда страннее. Скорее всего, о татуировке на бедре можно будет забыть, дай бог ему закроют эту дыру хоть чем-нибудь. Кожу пересаживать неоткуда. Обычно ее берут с внутренней стороны бедра, где сейчас остатки павлина и грубые рубцы, или ягодиц, на которых Хелоу Китти и Куроми.       Сэми вытаскивает шприц из его бедра и вновь заполняет морфином. Снова укол, не понятно правда для чего, и опять Чонгук теряется в пространстве. Он просто не понимает, где он. Сколько времени прошло? Двадцать минут по ощущениям, но что-то подсказывает, что намного больше. На этот раз девушка освобождает его татуированную руку и закатывает рукав рубашки до плеча. Глядит на розоватые цветы, после чего вновь берется за нож. Она продолжает задавать один и тот же вопрос и, не услышав ответа, приступает вырезать цветы по контуру. Парень больше не сдерживает вопля, сильнее ударяясь об трубу позади. Затылок ноет, а лицо стягивает под давлением скоб. Ему хочется просто разбить голову о твердый металл и перестать существовать здесь и сейчас, когда во рту ощущается вкус крови, а некоторые участки тела лишены кожи. Это не боль.       Перед глазами снова мелькает образ Гибсона, из-за чего температура тела понижается со стремительной скоростью. Что-то тянущее в груди слева долбит так сильно, что в пятки уходит видимой пульсацией. Возможно эта судорога посредствам того, что тело не выдерживает этой физической боли. Чонгук ее глотает, все эти отвратные ощущения тоже. Все сожрет, еще и пальцы оближет, лишь бы выжить. Лишь бы снова взглянуть в полюбившиеся глаза, увидеть в них собственное отражение и успокоиться. Утихомирить пыл. Это не боль. Он видит, как узурпатор машет куском его кожи, с вырезанными цветами точно по контуру, а после с улицы раздаются сирены полицейских машин. Лицо девушки тут же меняется, как это бывает в фильмах про убийц. Она бросает все на пол и резким движением рвет чужую рубашку, оголяя татуированную грудь. Тонкие пальцы скользят по покрытому испариной телу, ощупывая все до чего дотянется, на наличие прослушки.       — Стой, милая, — хрипит парень, наблюдая за тем, как Сэми хватается за винтовку, что все это время лежала на столе, и направляется в сторону выхода, где у стены стоит деревянная лестница, — Милая, на мне нет жучка, прошу тебя, не надо! — от собственного хрипа ломит виски, — Остановись, девочка! Тебя никто не посадит, тебя вылечат, милая! — выходит через-чур жалобно, но он по другому не может. Там наверху его товарищи, его друзья, там Гибсон. Его Гибсон.       Снаружи вновь поднялся холодный ветер. Это становится понятно, когда внутрь комнаты попадает сквозняк, бегущий по позвоночнику. Чонгук слышит звуки выстрелов, за которыми следуют крики, а после взрыв. В ушах звенит от тишины с улицы, а перед глазами стремительно темнеет черными кругами. Сверху снова слышится приближающийся топот. У девушки непроницаемое лицо, которое не меняется даже, когда парень открывает рот, скуля подобно щенку:       — Одумайся, прошу, — она его будто и не слышит вовсе, проходит мимо, перезарядив винтовку и снова поднимается вверх.       Звуки выстрелов возобновляются. Чонгук истерически кричит, дергаясь будто в судорогах, а после раздается настолько мощный взрыв, что сердце, кажется, перестает биться. Фокусник бубнит под нос одно единственное «думай», несколько десятков раз, и осматривается по сторонам, быстро бегая зрачками по комнате. Из оружия здесь сумка, наполненная огнестрельными. Он медленно меняет положение, подбирая ноги под себя. Кожу болезненно растягивает в противоположные концы, пока Чонгук сдавленно мычит, все же упираясь коленями в цементированный пол. Он останавливается на время и загнанно дышит, свободной рукой стирая со лба пот, смешанный с кровью. Это не боль. Рваная рана, перетекающая в темя, щиплет от соли, выделяемой телом, настолько же неприятно ощущается, как задуваемый ветер.       Парень тянется рукой к сумке, что совсем близко, так кажется, пока пальцы не хватают воздух вместо темной ткани, в попытке подвинуть ее ближе к себе. Он дергается, оборачивается на трубу, ощущая, как рука едва заметно скользит внутри пластика, а после делает глубокий вдох для того, чтобы потянуть руку снова, только прикладывая больше сил. Зубы скрипят, почти ломятся под таким напором. Чонгук вдыхает поглубже на этот раз и тянет руку на себя, что есть мочи, помогая второй. Кожа сдирается, а кисти скользят по крови, выпуская из оков. Фокусник дышит тяжело, едва соображая, как это делается. Падает на колени, упираясь лбом в холодный пол. Замирает в таком положении на какое-то время, неспособный даже моргать. Это не боль. Мозг стремительно перерабатывает информацию произошедшего и борется с наркотическим дурманом. Вены вспухли торчащими шлангами, кости ломит, распространяя всю физическую боль и на них. Злоба и агрессия приходят на место смирения, в мыслях цунами из картинок терроризма и пыток, сотворенных человеком, которому Чонгук так слепо пытался помочь. На адреналине парень поднимается резким движением, сдирает себя с цемента, и снова издает душераздирающий вопль от того, как тело сковывает болью. Он вытягивает из ноги шприц, швыряя его куда-то в сторону, а после хватает один из пистолетов, проверяя магазин. Кисть обтирает о рубашку, измазанную кровяными разводами вместе с горлом, дабы приостановить кровотечение.       Фокусник никогда бы не подумал, что взбираться по лестнице может быть настолько мучительно и одновременно просто. Будто настоящая пытка, когда боль сковывает каждое движение, но мыслительный вихрь не дает остановится ни на мгновенье. На улице его встречает ледяной ветер и огонь, охвативший дом Кинксли целиком. Парень бегает глазами по полицейским машинам вдалеке и неспеша плетется в их сторону. Снег под ногами окрашен в алый, прямо на нем несколько десятков трупов: там и ребята из полиции, спецназовцы и агенты ФБР. Подойдя ближе, фокусник замечает вертолеты, парящие над землей, откуда видно репортеров с микрофонами в руках и огромными камерами. Машина скорой помощи стоит неподалеку, там же и фургон террористического отдела.       От ходьбы нога ноет, обдаваемая холодным воздухом. Ноздри щиплет, как и все остальные повреждения. Чонгук старается не думать об этом, только каждый раз задевая кончиком языка металл во рту вздрагивает от ужаса. Как человеку могло прийти подобное в голову? И вместе с тем приходит сожаление, когда на глаза попадается хрупкое бездыханное тело. Совсем беззащитное, сочащееся кровью из всех тридцати с лишним ран точно в груди и голове. Серая кофта сползла с плеч, оголяя светлую кожу, а серые глаза отражают звезды на небе, больше не имея возможности обрабатывать информацию, перенося картинку в мозг. Чонгуку жаль. Искренне жаль. Но вместе с тем и невероятная злость охватывает целиком, сковывая легкие. Впервые за долгое время он жалеет о том, что не надавил на окружение, не взял горлом, не спас эту маленькую жизнь. Пусть этот человек и обошелся так безжалостно с другими, но это чувство вины душит, напоминая владельцу о собственной сентиментальности. Эмоции не выражаются абсолютно никак, он просто смотрит на труп, а после на горящее здание. В голове вдруг мелькает озарение о том, что Гибсон был там, внутри. Парень было порывается в сторону дома, как его останавливает низкий голос, по обыкновению лишенный эмоций:       — Фокусник, — парень оборачивается, наблюдая за тем, как нижняя губа мужчины едва заметно дрогнула, — Мальчик мой, — крупная ладонь проводит по щеке, большим пальцем почти неощутимо касаясь шрама, — Что она с тобой сделала? — он будто не верит в происходящее, только щурится, будто от ветра, но Чонгук точно знает, что этот прищур вызван несправедливостью и тупой болью в груди слева. Этот прищур означает чужую, безутешную боль. И фокусник все на свете готов отдать, пасть на колени, молить о прощении, показывать трюки… Лишь бы больше не видеть подобного в изумительно прекрасных глазах. Это в нем самом вызывает боль.       — Тэхён, — из окровавленного рта исходит клубень пара, голос его почти неслышный, до одурения хриплый и усталый, — Я тебя, кажется, до последнего седого волоса, — последние слова шепчет, окончательно потеряв возможность звучать и лбом упирается в массивное плечо, ощущая на виске теплые губы. — Мертвые важнее живых. Я этот урок усвоил. Но мне показалось, что тебе будет больно от моей смерти. Поэтому решил сказать это прежде, чем умру от собственной тупости, — следователь в свою очередь замечает одинокую светлую прядь, проступившую ближе к затылку на фоне черной копны.       Двадцать один час назад:       С момента исчезновения фокусника прошло чуть меньше половины суток. Следователь так и не нашел его на улице, перерыл весь дом и обошел окрестности. Ни одного намека на то, что полицейский здесь был. Только оставленное на подлокотнике дивана черное пальто, которое следователь на него нацепил утром перед судом. Из-за метели все следы исчезли под грунтом снега, но даже подобравшись к сараю, мужчина не нашел ничего. Чимин, которому ранее писал Гибсон с просьбой присмотреть за Триггером, набрал в тот момент, когда мужчина, сидя на диване, максимально напряг все мыслительные процессы. Голова шла кругом и переносица неприятно ныла из-за беспрерывного ношения очков. Фокусник не мог пропасть в никуда. Это невозможно.       Криминалисту показалось странным то, что наутро ни один из них так и не явился в офис, поэтому он и решился на этот звонок. А Гибсон молчал в трубку, не понимая, что ему предпринять, к кому бежать за помощью и самое главное, как унять с ума сводящую тревожность, из-за которой руки дрожат тремором. Он выкурил всю запасную пачку, припрятанную в машине на особый случай, крепких мальборо, в очередной раз рассматривая ржавый сарай, с заснеженной крышей с разных углов. Террористический отдел прибыл первым, после приказа главного следователя о привлечении всех возможных сил. Ребята Нэйта вместе с псами выискивали хоть какую-то зацепку на фокусника. Собаки не приносили никакой пользы, только периодически лаяли на пробегающих мимо кошек. Все оказалось бессмысленным, поскольку на тот момент прошло уже порядка шестнадцати часов, а ветер бушевал все сильнее.       Позднее прибыли ФБР-овцы. Чимин бежал впереди, едва удерживая цепь Триггера, одетого в форменную куртку. Пес громко выл, завидев вдалеке хозяина и смотрел настолько жалобно, словно понимал все происходящее. Гибсон долго обнимал его, слыша жалостный скулеж и хмурил брови, отдавая приказы команде.       — Эх, сейчас бы пасты, да со стейком средней прожарки, — усмехается агент, поглядывая на товарища.       — Я бы навернул жаренной курочки с холодным пивом, — кореец выдыхает густой сигаретный дым.       — Если мы не найдем афериста, то следователь Гибсон нас самих зажарит и скормит своему псу, — бросает невольный слушатель.       — Откуда тебе известна кличка Чонгука? — на чистом корейском врывается проходивший мимо Чимин.       — Ребята из северного округа полиции рассказали, криминалист Пак, — кореец вынимает сигарету из губ и кланяется на девяносто градусов.       — Те, что из команды Мин Юнги? — усмехается мужчина, прикрывая собственную сигарету от ветра, чтобы зажечь.       — Так точно, сэр, — он кланяется еще ниже.       Чимин хлопает его по плечу и тихо смеется. Он разворачивается и молча уходит. Нечего ему здесь делать. Слишком посредственная компания. Хотя, если бы он не был знаком с Тэхёном, то возможно был бы среди них. Но, он этого теперь никогда не узнает. Все же главный следователь его близкий друг. Американцы, что переглядывались в недоумении, слушая непонятный для них язык, пристают к корейским агентам. Те что-то пытаются донести до сослуживцев, но кажется, прикол с поклоном так и остается непонятным.       Поиски изматывали каждого постепенно, с учетом того, что кроме их собственных, редко брошенных друг другу слов, не было никаких иных звуков. После трехчасовых шныряний туда-сюда, силы будто заканчиваются. Некоторые собираются кучками под предлогом пойти отлить, а некоторые в тихую рубятся в карты на телефоне. Кто-то отогревается в машине, а кто-то нервно курит в стороне.       — Я слышал, что аферист трахает нашего коршуна, — бросает Каин, дожевывая хот-дог.       — А я не просто слышал, я видел, — смеется Юджин, зачесывая слишком короткие для этого жеста, кудрявые темные волосы.       — Мне казалось, фрик натурал, — Стейси пребывает в недоумении, забывая дуть на слишком горячий чай в термокружке.       — О нет, девочка, — влезает Стив, который по какой-то непонятной для всех причине прибыл вместе с ФБР-овцами, — Он тот еще пидорас, — хрюкает он.       — Юджин говорит, что он трахает следователя Гибсона, — девушка переводит взгляд на названного с вытаращенными глазами.       — А я говорю, что видел, как ему отсасывал парень в баре, пока Чонгук пил банановое молоко из трубочки, — смеется Стив, ловя чужие взгляды, полные отвращения.       — Весь аппетит испоганил, чувак, — лицо Каина, кажется, смешит Стива еще больше.       Стейси больше не притрагивается к чаю, а парень доедающий хот-дог бросает его на пол. Все-таки полицейские из команды северного округа слишком мерзкие и отбитые. Стоило это понять еще на примере «афериста». Ребята заканчивают «ланч» и собираются выходить из фургона. Снаружи намного холоднее, чем было внутри. Стейси сильнее кутается в форменную куртку и прячет нос в вороте. Ее волосы покрылись снежинками и заломились. Стив, как настоящий джентльмен накинул на нее свою меховую кепку и сделал вид, что так и было. Он не стал заострять на этом внимание, а пошел на звук более интересных разговоров, которые больше походят на опасные:       — Может быть, это очередной фокус этого фриковатого клоуна и мы просто зря тратим свое драгоценное время? — Нэйт никогда не умел держать язык за зубами.       — Сэр, мне кажется, вы не понимаете всего масштаба ситуации, — шепчет один из спецназовцев, надеясь, что главный следователь их не услышит.       — Да какой там масштаб? Он же обычный полицейский. Мы же за каждого так не трясемся, — мужчина явно не понимает, что несет.       — Он знает слишком много, чтобы просто так его терять, — влезает один из корейских агентов, наблюдая за тем, как Нэйт закидывает голову назад и отпивает из старенькой фляжки воду. Наверное воду.       — Ни черта он не знает. Глупости все это, поискали и хватит, — он громко кашляет, после чего густо сплевывает на снег желтый сгусток.        Гибсон, до последнего надеялся, что это нытье лишь фантомное. Он молчал. Слушал. Хотелось бы все скинуть на усталость и долгое отсутствие сна. Но тут ничего не скинешь. Если они все сейчас развернутся и уедут отсюда прочь, то Гибсон больше никогда не уснет, его тревожность возрастет до необъятных размеров, а постель снова будет тошнотворной. Тэхён полностью отдает себе отчет, когда рычит своему верному другу «фас» и с ярко выраженной флегматичностью выпускает длинную цепь из рук. Пес набросился с разбегу, повалил на холодную заснеженную тропинку и буквально перегрыз глотку с громким лаем озираясь на всех, кто пытался подступиться. Поднять оружие никто так и не осмелился, потому что хорошо знают, что у следователя реакция быстрее. Мужчина молча наблюдал, как Триггер растерзал главенствующего террористическим отделом, который ни на секунду не прекращал рвать горло в истошном вопле. Гончие псы сорвались к трупу, обгладывая останки живого несколько минут назад, человека. После этого инцидента последовал час затишья.       Час громкого молчания Гибсона, прерывать который никто не смел. Этот человек молчит настолько устрашающе, что в такие моменты боязно существовать, моргать, дышать в радиусе километра. Полы бежевого пальто развевались от ветра и следователь не пытался этого исправить. Взглядом терроризировал сарай, полный старого хлама и будто выискивал что-то меж грабель с затупившимися концами. Тело Садины Кинксли опознали и сейчас оно на полпути в морг. Макс, прибывший с еще одной партией ФБР-овцев, пообещал, что вскрытие будет отложено до прибытия главного следователя. Намджун названивает уже несколько часов, практически безостановочно, сменяя трезвон на огромные тексты сообщений.       Первая партия полицейских машин прибыла в числе трех. Среди них был капитан, который сломя голову рвался к Чимину, у которого на лице отпечаталась гримаса страха. Глаза застыли, уставившись в изуродованное тело Нэйта, не спеша взглянуть на Гибсона, что казался жнецом смерти в бежевом пальто.       — Он убил человека, любимый, — руки тряслись далеко не от холода, это всепоглощающий страх, — Мой лучший друг только что убил человека.       — Я рядом, слышишь? Все хорошо, — Юнги прижимал к себе и целовал холодный лоб, пытался привести в чувства, вернуть к себе, избавляя от ужаса.       Криминалист знаком с Ким Тэхёном на протяжении восемнадцати лет, но истинное его обличие видеть все еще не привык. Лицо следователя не источало ничего в момент, когда доберман рвал в лоскуты человеческую плоть, но глаза… В них отражалась злость, которая была скованной годами. Вся бесноватость вырвалась наружу и давила каждому на веки, наводя страх поднять взор и столкнуться с этим чудовищным равнодушием перед людским существом.       — Я не понимаю, дорогой, я не понимаю зачем он это сделал, — возможно в подобной ситуации Чимин взбесился бы так же.       — Понимать, что любимый человек может оказаться холодным трупом — чудовищно, — шепчет капитан, перебирая темные волосы криминалиста, покрывшиеся снегом.       — Но куда более тошнотворно без зазрения совести лишать жизни невиновного, — на грани слышимости хрипит он, после чего задушено всхлипывает.       Пак тычет носом в чужую форменную куртку и глотает рвущийся наружу крик, пальцами ощутимо стягивая ткань на спине капитана. Юнги только касается губами мягкой щеки и выхватывает пачку сигарет из форменного костюма ФБР-овца, одним взглядом обещая, что все будет хорошо.       Мужчина приближается к каменной статуе, походящей на одно из произведений Микеланджело и резко останавливается, замечая в чужом взгляде то, чего бы видеть никогда не хотел. Не в глазах этого человека, чей разум превосходит все возможные рамки. На дне прозрачных ледников, отражающих снег, пугающая пустота, словно боль от потери самого ценного. Он будто после эвтаназии, без экстаза, Гибсону без него холодно. Скулы сводит от перенапряжения, из-за чего желваки играют прямо под бронзовой кожей впалых щек, а тело все так же неподвижно. Юнги читает в его глазах громкий плач от несправедливости и бесчестия. Капитану жутко от того, как все это оседает и на нем, отпечатываясь тупым ударом в грудине. Мужчина кидает пачку сигарет, которую следователь ловит одной рукой, не моргнув и глазом.       — Нам нужно объединиться, чтобы его найти, — Юнги говорит спокойно, не пытаясь утешить, скорее уверить в чем-то, о чем не догадывается сам, — Он и моя жизнь тоже, мой младший брат, мой друг, — он клянется, как заметил таяние ледников среди снежного вихря, отражающегося в прозрачных линзах очков на высокой переносице.       Гибсон молча отходит дальше, бредет по протоптанным тропам мимо каждого. Триггер бежит следом охраной, не подпуская капитана ближе, чем на метр. Следователь останавливается, вытаскивает из пачки сигарету и закуривает, глядя на все тот же ржавый сарай. Курит размеренно, не торопится, игнорирует напряжение вокруг. Он будто обдумывает сказанное Юнги, почти раскрывает рот в безмерном потоке слов. Сказать ничего не успевают, раздается громкий рев сирен полицейских машин, подъезжающих скопом. Полицейские выбегают из машин, окружая Гибсона и капитана. Юнги материт их за такой тупизм, орет на всю улицу о том, что нельзя было врубать сирену. Взрослые мужчины опустили головы мальчишками, слушая отборный мат с помесью корейской ругани. Следователь откидывает докуренную сигарету в сторону и продолжает пялить на сарай. В нем поднимается пол, а оттуда вылезает узурпатор с новой винтовкой и стреляет прямо в спины патрульных. Это происходит во мгновенье, никто не успевает уловить момента. Гибсон только стреляет пару раз из пистолета, задевая плечо девушки. Спецназовцы и ребята из террористического окружают национального агента, пока Юнги командует своим окружать сарай. Эта конструкция двигается по направлению к девушке, которая лишает жизни людей один за одним. Круг редеет со стремительной скоростью, а Юнги только и успевает бросить взгляд на застывшего Чимина.       В следующую секунду капитан орет громкое «всем на землю», а после раздается взрыв. Погибает еще порядка тридцати людей, а снег горит, источая дым. Сквозь пелену взрыва не видно ничего. Гибсон с трудом раскрывает глаза, ощущая, как раскалывается голова и взглядом ищет сарай. Его не видно. Повсюду трупы и орущие люди, молящие о помощи. В поле зрения попадает совсем молодой парнишка с разорванным на две части телом. Следователь видел его пару раз, кажется, его зовут Стив, они были друзьями с фокусником. Неподалеку тело Юджина, пораженное точным выстрелом меж глаз, а рядом с ним Каин, кряхтящий от боли в руке, которую отбросило на несколько метров. Между ними ребята спецназовцы с раскрытыми безжизненными глазами и полицейские с пробитыми насквозь спинами. Гибсон ищет глазами Чимина, тот лежит без сознания, но видимых ран нет. Юнги успевает добежать до него прежде, чем вдалеке снова слышатся выстрелы. Следователь мечет зрачками по снегу, не находя пистолета, который вероятнее всего выронил при взрыве, пока окружающие его агенты валятся, как домино. Руки дрожат и синеют, не понятно, от холода ли или от новой волны подступившей тревожности. Следователь хватается за пистолет первого попавшегося трупа, а после следует еще один, более мощный взрыв, из-за которого воспламеняется дом.       Перед глазами пелена, а на теле ощущается что-то тяжелое. Гибсон медленно поднимается, стряхивая с себя труп корейского ФБР-овца. Мужчина едва находит баланс, стоя на ногах более или менее твердо, и медленно бредет к размытому силуэту. Зрение не фокусируется из-за треснутых линз очков, которые он сбрасывает в небрежном движении на снег. Сэми глядит на него все так же враждебно, стреляет, удивляясь тому, что следователь без каких-либо сложностей уворачивается и заваливается в бок, падая на колени. Винтовка валится из ее рук, но глаза по прежнему смотрят хищником.       Гибсон медленно поднимает ствол не меняясь в лице, а после стреляет в маленькое тело до тех пор, пока магазин не опустеет. Он не знает, что эта девчонка наделала с его самым ценным достоянием, но то, что она его забрала — уже ошибка, караемая смертью. Тэхён не праведный и не честный. Он совершенно отвратительный, не пытающийся понять. Не сейчас, когда он, возможно, лишился единственного огня в этой беспробудной бездне под названием «жизнь». И ему не жалко. Это не за убитых людей. Это все за Чонгука.       Мертвую тишину разрушает гром вертолетов и сирены реанимации. Повсюду репортеры с камерами, виднеющиеся с высоты. Узурпатор устроила прощальный концерт, который был самым значимым среди всех предыдущих. Следователь видит, как медработники суетятся подбирая трупы с политого кровью снега. Неподалеку Мелисса на пару с молодым медбратом, Хосоком, затягивает жгут чуть выше запястья Юнги, которому оторвало всю кисть. Чимина без сознания уносят на носилках с открытой раной на бедре. Оттуда торчит огромный металлический кусок с крыши дома. По сообщению Намджуна, который только и успевает припарковаться и подбежать к национальному агенту, бегая глазами по трупу узурпатора, пожарные будут с минуты на минуту. Управляющий агентатурой сжимает губы в тонкую полоску, с сожалением всматриваясь в безжизненные глаза Сэми, ближе подойти не решается, щемит в легких от осознания, что все могло бы быть иначе.       Намджун так и не замечает, что рядом с ним пропадает силуэт. Гибсон, заметив фокусника в паре метров от себя, столбенеет. Делает всего два шага и оседает, чувствует, как мурашки бегут по телу, словно стадо быков, и почти не дышит. Парень выглядит так, каким его видят впервые. Дело не в рассеченном лбу, из которого все еще хлещет кровь, не в щеке, откуда так же стекают горячие капли под давлением скоб степлера, разорвавших кожу, не в ране на шее от того же металла и даже не в вырезанных татуировках, на месте которых почти вываливается мясо. Дело в его лице. В потухших глазах, где ничего не видно, кроме ядовитой черноты. Динозавры вымерли, а русские классики принялись за насилие над детьми. Лицо фокусника ни источает ни одной эмоции. Привычные мешочки разглажены, а ямочки на правой щеке будто никогда и не существовало.       Мужчину передергивает от того, как парень смотрит на труп девушки, а после переводит взгляд на горящий дом. В черноте отражается ярко-оранжевым огромный пожар, который почти касается атмосферы языками пламени. Гибсон задушено выдыхает, резким движением дергая чужой локоть и в момент, когда сталкивается с черными глазами, готов пасть на колени и вымаливать прощение за все свои грехи, лишь бы вернуть яркость. Он готов даже самостоятельно зажечь этот страстный огонек, готов скупить все существующие аниме фигурки и питаться фаст-фудом до конца жизни. На все что угодно готов, когда фокусник открывает рот, из которого кровь стекает по подбородку к груди, окрашивая алым светлую кожу. У парня зубы в красных разводах, язык едва двигается, а на его корне мужчина замечает металл и в очередной раз внутри него что-то ломается, рвется в клочья. Кажется, это очень важная мышца, там, в груди слева. Гибсон кутает этот самородок в полы своего пальто, ощущая, как дрожит мощное, крупное тело, больше чем собственное, сейчас кажущееся маленьким кульком в его руках и не может подавить в себе волнения. Тревожность утихает на мгновенье, потому что его самое ценное достояние с ним, прямо в холодных длинных пальцах, лбом упирается в плечо и молчит, обессиленное борьбой за жизнь.       Чонгука увозят в реанимацию, на ходу ставя капельницу и обрабатывая открытые раны. Мелисса осталась помогать раненным, а Хосок взялся за фокусника. В карете скорой еще два пациента. Один спецназовец с осколком прямо в скуле, а второй пацан из полиции, у которого нет видимых ранений. Фокусник лежит под физраствором, находясь в состоянии наркотического дурмана, от которого все вокруг мутное и расплывчатое. Гибсон остался руководить изучением содержимого сарая, иногда вступая в словесную перепалку с Намджуном.       На часах четвертый час дня, а по ощущениям наконец завершение того кошмара, который парень пережил. Пережить пережил, только как теперь с этим жить дальше — не имеет ни малейшего понятия. В голове до сих пор крутится вопрос «Почему ты убил отца, Чонгук?», а ответ так и застревает в глотке, мешая дышать. Это не боль. Давление подскакивает, а частота сердечных сокращений увеличивается. Хосок суетится, верещит врачу на громкой связи о том, что происходит, а после протирает небольшой участок на плече парня и вводит точным движение какой-то раствор в плечо. От этого тело непроизвольно дергается, но сам фокусник и глазом не моргнул. Плечи расслабляются, расплываясь на кушетке, а разум мутнеет еще сильнее. Его Гибсон в порядке. Дышать становится легче.

🃏🃏🃏

      «Я перегорел» — впервые на этой мысли Тэхён словил себя на последнем году средней школы. Тогда же отец ясно дал понять, что ни о какой музыкальной карьере не может быть речи. В университет он поступал уже не тем человеком. Менее ярким, более рациональным и совершенно не мечтательным. Схема стала довольно проста: вижу цель — иду к ней. Из ярого любителя стопки крепкого соджу в перерывах между уроками, он превратился в банального параноика, замкнутого в себе настолько, что периодически приходилось врубать музыку в наушниках, что женщины в автобусах делали замечание, лишь бы поток мыслей не заполонял всю черепушку. В определенный момент жизни он понял, что музыка была тем самым болеутоляющим от мигрени, которая наступала по осени. Стирая пальцы о жесткие струны, всегда становилось спокойнее. Сердце не трепыхалось невралгией, да и ноги не сводило в ночи болезненной судорогой, когда наступал сонный паралич, в котором покойная бабушка молча стояла у кровати. Гибсону казалось, что он уже и не помнит тех эмоций, испытываемых в моменте экстаза. Когда в висках приятно гудит, а руки сводит не тремором. Помнит.       Фокусник обо всем этом напомнил, наверняка ничего не подозревая и никак не пытаясь втереться в доверие. Хотя, возможно, дело и не в нем. Дело в том, что любовь не спасет человека от вечных страданий, или депрессии, или любого другого психического расстройства. Любовь вообще практически ни на что не способна. Она словно вирус, из-за которого люди стремительно звереют при ее переизбытке. Они становятся «неправильными», зависимыми, мнят, будто имеют право на контроль партнера. Или это не любовь…? Отелло убил любимого человека в порыве ревности, а потом убился сам. Это ли та любовь, которая культивируется на протяжении всего людского существа, действительна? Стоит ли эта мнимая нравственность хоть грамму той любви, о которой боятся говорить в слух? Когда вместо скандалов, Маяковский молчаливо наблюдал как его любимая женщина совокупляется с другим и продолжал тихо обожать ее. В этой любви море страданий и несправедливости. Да, она во вред себе, переходящая в зависимость и меланхолию, но она полностью для партнера, с превеликим уважением к чувствам того, кого ты выбрал. Нет, Гибсон ничем таким не болен, да и не болен в принципе, у него просто регулярный стресс, который копится уже годами и его психиатр все пытается настоять на каком-то, никому не нужном отпуске. Каждый раз слыша подобное, мужчине так и хочется выплюнуть: «мне нужен рецепт снотворных и успокоительных, чтобы ствол не упал во время задания. Мамина забота мне нужна была лет двадцать пять назад».       Последний припадок истерики был лет семнадцать тому назад и с тех пор он не проронил ни единой эмоции. В те времена Чимин в узких кругах был знаменит, как «рысь» в силу чрезмерной едкости и подведенных зеленых глаз, яблоки которых краснели из-за линз. Тэхёна прозвали «гибсон», из-за въевшегося в черную кожу куртки запаха табака и крашенных пепельных волос. У него был пирсинг в мочках, который друг проколол за несколько дней до последнего концерта, и его гибсон сверкала серебряными искрами, почти незаметными для глаз, на ярко голубом дереве. Этот блеск был вызван одним из лаков Давон, который мальчишка под тихую спер, когда группа репетировала песню у девушки дома. Они с гитарой казались симбиозом, сросшимися деталям единого механизма, того, что парень искал всю юность.       Свою одержимость музыкой он обнаружил, когда в начальных классах, будучи дома одним, включил телевизор в гостиной и по его любимому каналу шла реклама. В этой рекламе очень красивая девушка показывала шампунь, а на заднем фоне играла непримечательная мелодия, поглотившая разум восьмилетнего ребенка. Для него это было настоящим фурором, нечто прекрасным, знаменательным, он помнит этот день, будто он был вчера. Помнит и то, как на летних каникулах его привезли к бабушке в деревню, где он отыскал у деда магнитофон и вставлял в плеер все кассеты, которые только находил. От музыкальной школы, в которую отец его отдал, заметив это чрезмерное рвение, не было никакого толку.       Слушая музыку, Тэхён чувствовал себя свободным от социальных оков, которые обязывают носить школьную форму и учить в каком году умер тот, чьего портрета так и не сохранилось. Все это потакание преподавателям, исходящее от сверстников, побудило мысль, которая мало кому понравилась. Спустя семь лет обучения «музыке», будучи отличником на предпоследнем курсе средней школы, он пробрался в музыкальный класс поздним вечером и выкрал для себя нужный инструмент под сирену системы безопасности здания. Бежал сломя голову, крича на всю улицу: «в послеполуденный час, в воскресенье, когда пролетариат в состоянии тупого безразличия очесывает улицы, некоторые из них могут напоминать вам, продольно рассеченный, пораженный раком, член» — Генри Миллер, литература из списка запрещенных.       Пока в венах кровь кипела от адреналина, он незаметно для себя снес с ног незнакомца, который следующим вечером привел в группу, где не хватало гитариста. Они репетировали в маленькой студии Чана, которую студент снимал за двесте пятьдесят долларов в месяц. На этаже он был один, поэтому проблем с соседями не возникало. Целый год они творили невесть что, таскали школьника по кабакам, будучи студентами второго, некоторые и третьего курса, и устраивали концерты в клубах под громкие аплодисменты. В январе, на каникулах, Давон сообщила, что матери предложили работу в Америке и она согласилась, и поэтому они всей семьей переезжают туда. Ее брату на тот момент было пять лет и адаптироваться самостоятельно он не смог бы, учитывая насколько отличны культуры. Мама вся была в работе, она занимала должность ведущего хирурга.       Не то что бы Тэхён расстроился, просто пустил слезу от этой новости, пока его обнимала нуна и трепала по пепельным волосам. Чан тоже не особо горел желанием расставаться с ней, прижался с другого бока, не показывая своих слез. Он играл на барабанах, а учился на учителя физкультуры. Его тело было массивным и мясистым, однако для того, чтобы посмотреть юному гитаристу в глаза, требовалось приподнимать голову. Они стали играть в трио, после уезда Давон. Чимин занял роль вокалиста, заигрывая с публикой, а Тэхён продолжал кайфовать, вслушиваясь в извращенные слова текста, пока ногти, покрытые черным лаком, стирались от струн. Запрет отца все кардинально поменял.       В тот мартовский вечер он вырыдал, кажется, все слезы на годы вперед, заглушая всхлипы подушкой. На ней остался след подводки, который матушка никак не могла отстирать, а потому наволочку эту выбросили. Как и все планы, мечты, способности реализовать себя, как творца. Все на помойку. И если пластиковым бутылкам находилось применение в виде переработки, то рвение мальчишки сожгли вместе с потрепанной наволочкой. Больше не хотелось выходить на переменах к друзьям, сбегая от охранников, лишь бы покурить в приятной обстановке. Не было желания красить отросшие корни, только пирсинг остался напоминанием, а свою гибсон он даже не пытался искать. Перед выпуском из университета, буквально за день до выдачи диплома, Чимин вломился в его общажную комнату и поставил перед фактом: мелирование. Парень особо не сопротивлялся. Просто доверился одногруппнику, который был старше всех на курсе, но вел себя настолько вольно, до поры до времени, что его умение любить жизнь поражало.       Тэхён не умел. Нет, не так. Он не хотел снова проникаться кем-то или чем-то, потому что от этого всего новые страдания, не стоящие душевного беспокойства. На первом своем деле он в этом убедился, наблюдая, как маленькие руки друга потряхивает не от эйфории во время концерта, а от не принятия произошедшего карие глаза налились слезами. В этом мире такое показывать никому нельзя. Не то что показывать, просто чувствовать все это опасно. Не потому что люди со стопроцентной вероятностью это разрушат, нет, потому что ты все это разрушишь сам, добьешь себя окончательно. Против самоуничижения выстоять вполне реально, а против жалости к самому себе — нет. Жалость куда хуже скверных слов. На второе хотя бы можно ответить, вмазать по лицу, оставляя яркий след, а против первого только ком в горле. И вот он —фокусник — среди этой, до тошноты противной серости, бесноватый любитель азартной дозы адреналина и тяжелого фонка, да погромче, чтобы стены дрожали от звука в наушниках. Но стоит этому парню принять серьезный вид, как хочется пасть перед ним на колени и целовать руки до мокрых следов. Нет, Гибсон не романтик, он просто зависим от чистых эмоций и высокого интеллекта с узловатыми лабиринтами разума по ту сторону мозговой крышки. Когда оленьи глаза наливаются безбашенной чернотой с примесью нежной жестокости, что-то в груди слева расцветает. Что-то давно игнорирующее колкие слова и травмирующие события, явно не бывшее готовым к такому повороту судьбы. И Чонгук слишком сильно цепляет абсолютной серьезностью, нелепым флиртом и скверным юмором. Чонгук слишком сильно цепляет. Чонгук слишком. Чонгук.       Мужчина швыряет сигарету на снег, после чего делает два коротких шага, отдавая псу твердый приказ «сидеть» и только потом спускается по трухлявой деревянной лестнице сарая. Триггер в изумлении глазами черными хлопает, уставившись на хозяина и звука ни одного издать не смеет. Это место, уставленное полками стеллажей, напоминает погреб. Внутри он закрывается дощечкой, которая, в свою очередь, служит полом для сарая. Крепится она на медную цепь изнутри и открывается внутрь. Именно поэтому фокусник и провалился, даже ничего не поняв. В «помещение» полно людей, которые собирают информацию, некоторые озвучивают все на месте. Доктор Браун тоже тут, как одна из лаборантов, подкрепленных к ФБР. Женщина озвучивает совершенно шокирующие догадки, заставляя в ужасе застыть каждого. Один из эмбрионов, заточенных в банку формалина оказывается ребенком Чон Хосока — молодого медбрата. Гибсон слышал о нем не раз и, кажется, именно этот парень принимал в скорую фокусника. Как говорит доктор Браун, она не уверена, но возможно плод был вырезан на живую, а значит можно предположить, что одна из женских голов принадлежит матери этого плода. От этой дикости волосы встают дыбом.       Помимо жертв, чьи тела запечатаны в банку, словно огурцы консервированные на зиму, насчитывается около сорока погибших и двенадцати пострадавших. Некоторых из них Гибсон знал сам, как например, Нэйтона. Жалеет ли он о случившемся? Нет. Будет ли оглашена настоящая причина смерти главенствующего террористическим отделом? Нет. Нравственность и мораль сами по себе, а такого агента, как Гибсон еще поискать придется. Поэтому Намджун лишь одарил нечитаемым взглядом сначала изуродованный труп мужчины, чье тело здорово обглодали служебные псы, а после долго смотрел прямо в глаза следователя, лицо которого, как обычно, ничего не выражало. Доктора Браун жаль, хотя возможно жалеть ее стоило при живом муже. Юджин был последним мудаком и совершенно не ясно, что такая прекрасная женщина в нем нашла. В ней все: блестящий ум, поражающий до глубины души профессионализм и обаяние. Даже завидев труп любимого человека она не повела и бровью, молча отправилась делать то, что должна. Может она его и не любила вовсе? Тогда в чем был смысл ошиваться с подобным отребьем, делить трапезу, постель, быт? Может, этот брак был выгодным? Сейчас об этом размышлять совершенно бессмысленно, Юджина больше нет.       Каина немного жаль. Хотя, наверное, не немного. Парню было всего ничего, жалкие двадцать семь, а теперь не важны: ни парень, ни его двадцать семь жалких лет. На похоронах мать взревет, а родственники, не без сожаления, будут подливать масла в огонь фразой: «совсем молоденький был». И не важно, что эти самые родственники не видели его с самого поступления в девятнадцать лет во дворе университета. Мертвых же ценят больше, чем живых. Юнги остался без запястья левой руки, а у Чимина вместо бедренной кости металлический протез, потому что кость раскрошилась в щепки. Корейских агентов Гибсон по именам не запомнил, ему на них, если честно кристально и рубиново. Только от мысли о Стиве, светлом пареньке с яркой искрой жизни в глазах, почему-то становится не хорошо. Да, они знакомы совсем поверхностно, пару рукопожатий и нескрытое желание подстроиться под национального агента. Однако факт, что у Чонгука в телефоне куча фотографий и видео с этим патрульным полицейским, давит неприятным грузом в затылок.       Сам фокусник до сих пор во власти опиоидного вещества. Временами бредит и вздрагивает от холодного пота. Это Гибсон узнал со слов Кайли, а ее уже осведомил Хосок. Доктор Рей говорит, что все вскоре пройдет и никакой зависимости это не вызовет, однако доктор Рей хирург, не нарколог. От того и верить в его слова не слишком хочется. Почему-то глядя на молодого медбрата в голове невольно всплывает образ Давон, который совсем расплылся под давлением прошедшего времени. Быть может он и есть тот, ради кого девушка в юности уехала в США и у них есть шанс наверстать упущенное, немного пообщаться? Хотя есть ли в этой глупости смысл, когда прошло столько лет? Она наверное уже и забыла о мальчишке, читающем Гинзберга и цитирующего Шекспира, выплевывая самые некрасивые слова, если струна вдруг рвется под давлением. Какова вообще вероятность, что Хосок взаправду является родственником той самой Давон? Сейчас это нужно отложить на второй план, потому что еще Кайли говорила, что Чонгука поместят в наркологический диспансер с передозом. Он уже был в подобном месте, только давным-давно, оказавшись заложником ситуации. И нет в этом мире ничего ироничнее, чем ощущение того, как твои собственные догадки, которые не хотелось бы подтверждать, подтверждаются. Да, ты такой молодец-огурец, докопался и все понял лишь по взгляду, но стоило оно того?       В кармане звонит мобильник, отчего следователь дергается и отходит в сторону, подальше от расследования. На экране известное ему имя, хороший знакомый судмедэксперт.       — Ты сильно занят сейчас, Гибсон? — по ту сторону падает какой-то металлический инструмент, со звоном отскакивая по кафелю.       — Не то чтобы у меня расследование, Макс…— договорить ему не дает фраза мужчины, от которой следователь цепенеет.       — Ту девчушку, что вы передали, это не Сэми.       — Повтори. — отзывается твердо.       — Это не узурпатор, не Сэми Кинксли, — после минутного молчания он продолжает менее уверенно, — Это Дэли.       Гибсон пялит в одну точку, едва не роняя телефон из пальцев. Рука валится пустым рукавом у шва пальто, пока в голове крутится осознание. Мужчина стоит в мнимом трансе до тех пор, пока его не окликают агенты, стоя у лестницы на пороге сарая. Мужчина горбится, глядя на Гибсона, чтобы разглядеть хмурое лицо, но вместо ответа на поставленный вопрос, следователь командует проверить тюрьму на наличие сестер Кинксли, а сам выбирается из сарая и едет в следственный отдел.       В морге тихо и почти темно. Горит всего несколько ламп у самой стены, там же Макс облаченный в халат, очки, шапочку и перчатки почти по локти. Маска его спущена к подбородку, лицо не выражает почти ничего. Мужчина так и сидит неподвижно рядом с трупом, чья брюшина вскрыта продольным разрезом. Гибсон внимательно оглядывает пораженное выстрелами тело, а после переводит взгляд на столик рядом. Там, в стерильном латке, тридцать четыре пули из его ствола. Макса скорее всего не заботит это, потому что глаза судмедэксперта направлены на девичье синеватое лицо. Зрачки следователя спускаются ниже, к шее, дабы удостовериться в том, что Макс ошибся и перед ним лежит Сэми. Но ни одного намека на тату в области шеи нет, ее следователь находит на остром локте — паутина.       Судмедэксперт что-то говорит, Гибсон понятия не имеет о чем, просто продолжает холодным взором водить по не менее холодному и хрупкому телу. В кармане трезвонит телефон, беря трубку, следователь слышит по ту сторону, что Дэли действительно сбежала. Почему это обнаруживают только сейчас? Да потому что у каждого третьего не достает мозгов на элементарное выполнение собственной работы, за которую платят деньги. Чонгук, работающий за гроши, уже в который раз оказывается на пороге смерти, рвет жопу и не стесняется показать средний палец черту, поджидающего в аду. Гибсон цокает. И опять все сводится к Чонгуку. Поскорее бы оказаться рядом, сжать в кулаке татуированные пальцы и забыть обо всем на свете. Только вот такой порыв может вылиться чреватом нападения. Мужчина молча выходит из морга, так и не сказав Максу ни слова. Не сейчас. Следователь почему-то и не обратил внимания, что девушка при перестрелке натянула маску. До этого она тоже была на ней, может в этом все дело?       Проезжая по одному из самых оживленных когда-то проспектов, Гибсон только и делает, что разглядывает образы прохожих. Их совсем ничего, около пяти человек, хотя проехал мужчина достаточно. На улице по прежнему сыро и ветрено, стандартная погода для завершения зимы. Через две недели первое марта. Ловить одного преступника на протяжении вот уже почти трех месяцев? Это что-то новенькое. Дни пролетали слишком незаметно и одновременно с тем мучительно долго. Ушей касается глухой свист, который перерастает в небесный хруст. Мужчина оборачивается к окну, чуть сбавляя скорость, как в поле зрения виднеются красные салюты, льющиеся по тучам неистовым потоком. До места, откуда они запущены примерно пять-семь километров. Мужчина давит на педаль газа, из-за чего машина издает громкий рев, заглушая крики испуганных людей, бегущих оттуда прочь. Женщины прижимают к себе маленькие не соображающие комки, чьи лица закрыты шарфами по самые глаза. Продавцы киосков прикрывают витрины шторкой, а сами одеваются наспех и выбегают через черный ход. Тишина охватывает огромную улицу, сея неподдельный ужас и тревогу. В ушах звенит от переизбытка звуков, но Гибсон не слышит ничего, кроме собственного сердцебиения.       Мужчина паркует машину недалеко от небоскреба, а после рывком дергает дверь, выбираясь наружу. В кармане нащупывает сигареты, закуривая на ходу, глазами бегая по сторонам. Ни единой души. Кругом мертво и тихо. Только звонкие салюты напоминают о том, что что-то идет не так. Гибсон вызывает ФБР-овцев, диктуя адрес. Проходят минуты. Он оборачивается на звуки сирен полицейских патрульных машин и выдыхает крупный клубень дыма через нос. Дождь так и моросит мелкими каплями, сливаясь со снегом. Рассон — фамилия полицейского, который временно считается капитаном патруля, имени этого хмурого мужчины Гибсон не знает. Ему и не надо. Он только зубами зажимает сигарету, чтобы пожать руку Рассону, а после тихо рассказывает о том, что происходит.       Полицейским показались странными эти красные салюты, потому что они — символ траура, терроризма, смерти. Узурпатора нет, а значит кто-то должен был столь жестоко пошутить? Над головой раздается грохот вертолетов, это спецназ, который привлекли агенты ФБР. Подъезжающий автобус свидетельствует о прибытии репортеров. Ну чтож, теперь почти все в сборе. Гибсон озвучивает истину, ту, от которой мурашки режут каждый волосяной фолликул. Узурпатор все еще жива и скорее всего это один из ее очередных планов. Рассон не поддается панике, лишь сильнее хмурит густые соболиные брови и кивает. Девушка из полицейских где-то позади теряет сознание, валясь в руки товарищу.       Это ли не всепоглощающий страх? Каждый помнит о том, что произошло с агентами ФБР в торговом центре «Звездочка» и никто не хочет оказаться на месте погибших во имя страны. Гибсон тушит бычок о железную стенку урны, после чего аккуратно вкладывает его на самое дно. Ему бы самому прилечь туда же, глаза закрыть и руки скрестить на груди, ощущая мягкую обивку гроба. Красные салюты и больше ничего. Ни взрывов, ни стрельбы. Ничего. Тридцать минут проходят в скучной атмосфере. Пара молодых патрульных сопят, лежа на задних сидениях машин. Промозглый ветер сломит каждого, скользя под рукава верхней одежды. Каждого, но не Тэхёна. Он поезд. Танк. Нечто некрушимое. На огромном табло исчезает реклама уходовых средств для лица. На ее месте появляется хрупкий девчачий силуэт. Это узурпатор во всей красе. На ней нет ни маски, ни капюшона, в связи с чем можно спокойно разглядеть голую шею, на которой красуется маленькая муха.       — Меня зовут Сэми, но вы наверняка все в курсе, — лицо ее не выражает ничего, глаза пусты, словно у мертвой сестры, — Предлагаю сыграть в догонялки, — на этих словах Гибсон отлипает от машины и уверенно шагает вперед к зданию, а в след за ним тянутся полицейские, агенты и некоторые спецназовцы, — Водить буду я, но у вас тоже будут преимущества, — этот небоскреб был одним из офисов какого-то бизнес центра, сейчас здесь стоит мертвая тишина, — Правила игры просты. Если я вас поймала — двигаться вы больше не сможете. Нет, я серьезно, до конца жизни вас будет ждать гимнастика для парализованных, но это все же лучше смерти, так? — голос ее ни на мгновенье не меняется, оставаясь холодным и отстранённым, лица ее больше не видно, табло осталось на улице. — Вы тоже можете попытаться поймать меня, — Гибсон минует уже третий лестничный пролет, — Главное помните, что вам необходимо выжить. Игра началась. — следователь слышит как Рассон кричит патрульным поторапливаться.       Они вбегают на четвертый этаж, но железные двери оказываются запертыми. Так же не поддаются давлению и эвакуационные выходы. До Гибсона вдруг доходит, что они заперты на лестничной клетке. Единственное спасение — переждать на первом этаже или выйти из здания, от греха подальше. Они медленно спускаются вниз, пока один из полицейских незаметно для всех закуривает. Основной вход заперт, свободное пространство — площадка первого этажа, лишенная света. Окна выбить не получается — они бронированные, не поддающиеся никаким ухищрениям. Толпа органов правопорядка продолжает обыскивать каждый уголок помещения, дабы найти хоть какие-то пути отступления. Канализационные люки тоже намертво припечатаны к полу, как и вытяжки на стенах. Гибсон сломал себе ноготь на большом пальце, пытаясь отодрать маленький белый квадратик от обоев. Мужчина тяжело вздыхает и трет глаза, надавливая до зеленых пятен перед взором. Ладони ныряют в растрепавшиеся прямые пряди, спадающие на лицо, зализывая их назад. Очки сейчас бы не помешали, но, как он помнит, они остались на поле боя, примерно двенадцать часов назад.       Внезапно толпа удивленно охает. Следователь оборачивается на поднявшийся шум и замечает труп паренька с недокуренной сигаретой в руке и дырой в виске. Кровь стремительно растекается крупной лужей, пачкая форменную обувь. Рассон грязно матерится и велит всем быть наготове. Полицейские достают пистолеты из кобуры, а спецназовцы направляют стволы в черную пустоту. На виски снова давит звенящая тишина. Распознать удается только звуки дыхания и тихих всхлипов единственной девчонки в патруле. Милый Джастин, завоеватель женских сердец, с обольстительной улыбкой и светло-зелеными глазами, отныне покойся с миром, малец, ты сделал все, что мог. Гибсон мысленно бьется головой о бетонную стену, покрытую слоем голубоватых обоев. Как в голову могло прийти курить здесь, когда они буквально заперты и любой лишний звук, как красная тряпка для быка? Следователь замечает в сумраке мелькающую фигуру и кричит четкое «в рассыпную», после чего сам отбегает к стене. Выстрелы повторяются, проходясь прямо по середине помещения, где до этого стояла толпа. Мужчина чувствует, как по виску бежит капля пота. Хочется отдышаться, вздохнуть полной грудью, сладко зевая, но это слишком рискованно. Он хрипит себе под нос почти не слышно и с ужасом осознает, что его магазин пуст.       Гибсон осматривается по сторонам, замечая пару глядящих на себя глаз и снова отворачивается к лестнице. Неподалеку от него труп Энжи — девчонки из патруля. Слезы ее так и застыли на щеках, продолжая струиться из крупных глаз. Мужчина совсем осторожно кладет пистолет на пол и без единого звука двигается к трупу. У Энжи из груди все еще обильно вытекает алая жидкость, окрашивая ламинат и пачкая пистолет в длинных пальцах с яркими розовыми ногтями. Следователю не требуется много времени, чтобы, незаметно подкравшись, выхватить скользкое оружие. Он слышит, как раздается еще два выстрела совсем рядом с ним, а после замертво глухо валятся еще два тела. Один из них спецназовец, судя по громкому звуку удара — упал автомат. И снова наступает напряженная тишина, кроме которой не слышно ничего. Что происходит на улице никому не известно, офис был настолько хорошо обустроен звуковыми барьерами, что даже звуки вертолетов отсюда не слышно. Внутри только колонки для передачи важных объявлений. Из них до этого Сэми и вещала.       Рассон дергается от ощутимого касания в районе собственного плеча и наставляет ствол прямо на лоб следователя, лицо которого не приняло никакой гримасы от этого действа. Капитан грузно выдыхает и вопросительно выгибает бровь, в ответ ему Гибсон кивает на лестницу. Для начала они обходят весь первый этаж, выискивая живых. Убито еще порядка восьми человек, но людей даже так достаточно. Больше половины людей следователь распоряжается оставить на первом этаже, остальные бесшумно поднимаются по лестнице вверх. Все телефоны Гибсон велел вручить патрульным внизу, чтобы ни один лишний звук их не выдал. Эта тишина вокруг понемногу начинает сводить с ума. Для нормального функционирования мозга необходимо стирание абсолютно всех возможных границ, а они полностью лишены этой возможности. Ехал сюда каждый в роли хищника, но заслышав звон салютов, они превратились в жертв.       Из раза в раз натыкаясь на одно и то же, теряется какой-либо смысл проверять тяжелые железные двери на возможность оказаться не запертыми. К тринадцатому этажу Гибсон стягивает пальто, оставляя его на перилах. Ноги начинают гудеть от попыток оставаться не услышанными, а спина заливается потом. На четырнадцатом этаже один из спецназовцев привычно дергает дверь, но та легко поддается напору и отворяется настежь. Мужчина оборачивается на остальных, оглядывая удивленным взглядом, и ступает внутрь. Там еще темнее, чем было до этого, окна здесь совсем запечатаны. Среди кромешной черноты Гибсон улавливает проступивший свет, замечая патрульного с маленьким фонарем в руках. Мужчина заламывает его пополам, скручивая руки за спиной, а фонарь с силой выбрасывает к лестничной клетке.       — Что ты творишь, молокосос? Вместо мозгов пулю хочешь…— не успевает Рассон закончить свою надрывную тираду, как комнату наполняют громкие выстрелы.       На этот раз они ощущаются куда ближе. Гибсон только и успевает прижать чужой висок к полу резким движением, после чего сам падает сверху щитом. Он немного прожил, умереть уже не жалко, а вот видеть труп еще одного мальца, чья жизнь все еще варится непробудным болотом — тяжело. У него была хорошая карьера, на счет похорон особо никто не заморочится, на счету достаточно средств для пира. Друзей и врагов тоже предостаточно нажил, кто-то однозначно усмехнется, а кто-то взревет раненным псом. Триггера жалко, но и о нем позаботятся. У Гибсона на этот случай в ноутбуке есть завещание, где собаку он велит оставить Чимину, а всю недвижимость продать, чтобы перевести деньги на благотворительный фонд. Фокусника тоже следовало бы записать туда, было бы здорово завещать ему собственное сердце. Лишние двадцать восемь миллионов не помешают.       От звуков выстрелов уши начинает закладывать, будто перепонки вот-вот лопнут. Мужчина ползет вместе с парнем под собой к стене, оставляя придурка в углу, а сам выуживает из его кобуры пистолет и крадется к выходу на лестничную клетку. Сэми играет не честно. Она обещала лишить возможности самостоятельно дышать, а не жизни в целом. Хотя какая это жизнь, когда ты даже моргать самостоятельно не в состоянии? Мужчина замечает еще несколько трупов, но рядом с ними ребята, все еще способные дышать, с двумя-тремя пулями в спине вдоль позвоночника. Эта девчонка знает свое дело. Следователь только и успевает уклоняться, чтобы самому не оказаться безжизненным мешком костей. Ему нельзя. Без фокусника под боком он не сможет переродиться в следующей жизни или закончить эту. Да и любопытство о прошлом парня не даст спокойно скончаться. Призраком будет бродить вслед за патрульным, пока не сведет в могилу.       Как только выстрелы прекращаются, Гибсон тут же срывается и бежит наверх по лестнице, отлипая от косяка дверного проема. Рассон окликивает его несколько раз, но следователь не останавливается. Капитан больше не способен подняться, лишенный всякой возможности двигаться. Спина словно горит в адском пламени от горячего металла, который разъедает плоть, касаясь позвоночника. Следователь поднимается до двадцать седьмого этажа, утирая рукавом водолазки пот со лба, не останавливается ни на секунду. Легкие сжимаются под чрезмерным давлением, сковывая альвеолы, из-за чего воздух кажется чем-то непостижимым. Недоступным. Перед глазами появляются темные пятна, а в груди долбит с такой силой, будто грудная клетка вот-вот треснет. Все это результат переутомления. Почти третьи сутки на ногах и с таким потоком информации, который для многих и за месяц покажется невероятным. Мужчина только и успевает пригнуться, сворачиваясь пополам на корточках, закрывая локтями голову, как раздаются оглушительные выстрелы. Он подгадывает момент и стреляет пару раз в ответ, снова пряча макушку за руками. Штукатурка обваливается снежными хлопьями, из-за чего дышать становится еще тяжелее. Дыхательные пути раздражены затхлым воздухом, а сердце едва бьется от резкой смены физической нагрузки. Только инсульта сейчас не хватало.       Следователь отряхивает волосы, сквозь темноту не слыша ничего, кроме собственных движений. Медленно поднимается на ноги, опираясь о стену позади и громко выдыхает, продолжая свой путь наверх до тех пор, пока не найдет узурпатора. Сейчас бы закурить сразу три сигареты подряд под тихий бубнеж фокусника, напевающего опенинг аниме про мальчика бензопилу. А потом прижаться к его массивному телу, наваливаясь всем весом, чтобы удобнее пить дешевое пиво. Силы будто резко закончились после трехминутной передышки. Руки начинают дрожать тремором, а тревожность давит ошейником на глотку. Мужчина не знает сколько этажей миновал, не знает, где находится, но видит перед собой тупик. Дверь, ведущую на крышу. Это словно шаг в пропасть, в неизвестность, черную дыру. Если долго на это смотреть, оно начинает смотреть в ответ. Поэтому Гибсон толкает дверь от себя, чувствуя, как ногу сводит неприятной болью. Скорее всего так ощущается растяжение связок. Впрочем, это абсолютно не важно. Важен хрупкий женский силуэт, чьи длинные волосы падают на уровне поясницы. Покатые плечи выглядят так, словно в любой момент сбросят груз в виде рук, а тонкие ноги, обтянутые шерстяными лосинами, хочется укутать пледом. В сознании вдруг что-то щелкает, из-за чего эту девчушку хочется прижать к себе и пожалеть. Погладить по голове, сказать, что жизнь может быть не такой, не лишенной смысла и красок. Не только сказать, показать. На красивом лице, под серыми глазами, отражающими красные салюты, залегли синие тени. Лунный свет особенно выделяет гладкую кожу и ровный маленький нос на аккуратном личике.       Гибсон замечает, как она подрагивает от холода. На ней привычная зипка, только теперь голубого цвета. Из-под нее торчит лямка зеленой майки на тонких бретелях, а в районе груди виднеются кости мечевидного отростка. Ключицы тоже торчат, будто вот-вот прорвут белую венистую оболочку, захватывая легкую ткань майки. Соски ее твердые, хорошо выделяющиеся сквозь плотный трикотаж. Либо ее тело так остро реагирует на холод, либо она сходит с ума от ужаса, захватившего ее разум. Из-за чего такая реакция? Чего боится столь милое создание, будто и не способное нанести вреда? Гибсон понимает, что обманулся после того, как отскочил в сторону от пули. Этому прекрасному существу все еще требуется какая-никакая психическая помощь и простым разговором суть дела не поменяется. Мужчина отшатывается, шагая ближе, сокращая между ними расстояние и пепелит взором прозрачных очей. Сэми на секунду тушуется, но после снова стреляет, не понимая, как следователь продолжает элегантно уворачиваться от пуль, оставаясь полностью целым. В ее магазине кончаются снаряды, а она сама нервно ощупывает карманы.       — Я ведь правда хотеть помочь тебе. Остановись. Хватит, — его голоса почти не слышно из-за звуков вертолетов и салютов, которые по прежнему звонко рассекают небо, — Сложи оружие и я сделаю все для твоего блага, — мужчина стоит почти вплотную к ней.       Ветер обдает холодным вихрем взмокшую спину, пуская крупные мурашки. Гибсон смотрит только в ее глаза, не успевая ничего предпринять, как девушка выхватывает его ствол. Она направляет его в массивную грудь, надавливая до красной отметины, ощущая чужой пульс. Следователь не предпринимает ничего, только собирается вновь уговорить эту потерявшуюся мертвую душу, как пистолет оказывается у ее виска. Она улыбается совершенно нечеловечно, от чего ее лицо принимает уродливую гримасу.       — Так будет лучше, следователь Ким, — последние слова она шепчет, будто ее кто-то может услышать, а после раздается выстрел.       Откуда она знает его фамилию? Гибсон так и замер, наблюдая, как из маленькой головы вытекает густая алая жидкость. И без того холодное крохотное тело потеряло жизнь сегодня. Раз и навсегда. Мужчина не слышит ни сирены скорой помощи, ни салютов, ничего. В ушах снова противный звон, а на корне языка едкое разочарование. Он не спас эту угнетенную пытками сознания маленькую девочку. На поясе завязывается подстраховка, а после он лишь на секунду вдыхает так глубоко, как только может. Он парит над небом, точно так же, как душа Сэми сейчас гуляет по облакам. Он будто заметил ее хрупкий стан всего на мгновение, а после оказался в кабине вертолета. Его спрашивают о выживших, о том, где сейчас полицейские, Намджун собственноручно трясет его куклой. Гибсон только успевает разомкнуть сухие обветренные губы, как вертолет под силой огромного потока воздуха отшвыривает влево. Раздается громкий взрыв. Языки пламени почти касаются туч, из-за чего в глазах следователя отражается красная вспышка. Рядом стоящие патрульные машины горят, из-за чего взрываются, создавая еще больше хаоса. Кареты скорой стремительно отъезжают подальше, дабы спасти тех, кого успели забрать. Гражданских, как кстати, на улице нет. Это самую малость радует.       Следователь на секунду задумывается. Почему больше дюжины часов назад он убил «узурпатора» и был совершенно спокоен, но сейчас вдруг его охватило странное чувство сожаления? Быть может дело в том, что он не ожидал, что эта девочка решится на самовыпил? Это насколько нужно устать от себя, понять сколько дерьма ты сделал, что единственным выходом кажется самоубийство? Или дело в том, что до этого мнимый узурпатор взял в заложники фокусника, уродуя на свой вкус и цвет? Все это мешается в голове одним комом, не давая лишний раз вздохнуть. Мужчина осматривается по сторонам, мысленно называя все предметы в зоне видимости и ловит себя на мысли о том, что его охватила паническая атака. За прошедшие двое с половиной суток они потеряли больше сотни людей. Можно ли считать эту цифру человечной? Сэми слишком легко отделалась, может дело в этом? Может не было ни грамма сожаления в Гибсоне, он просто разочаровался в том, что этот человек так легко выбрал забвение, вместо мук? Это, однако, совершенно безнравственно и бесчестно.       «Сегодня, в двадцать два часа по местному времени, погибло порядка сотни человек, вместе с так называемым узурпатором» — это озвучивает женщина репортер, на фоне которой черное небо разрывают красные салюты и огромный клубень дыма.