Каламит

      Чимин просыпается из-за ощущения того, как шершавые губы приятно щекочут кожу шеи. Открыв глаза, мужчина видит перед собой мужа. Такого же сонного, с оголенной белесой грудью в спальных клетчатых штанах. Видимо во сне слишком запарился, раз вылез из ночной рубашки. В комнате пахнет свежестью, из-за приоткрытой форточки, и крепким кофе. Чимин пальцами зарывается в седых волосах на чужом затылке и целует Юнги в висок, улыбаясь самым счастливым человеком на планете. Крепкое тело приходится теплом, заставляя льнуть ближе. Капитан часто просыпается первым, у него очень тревожный сон и, как говорит психотерапевт, состоит из периодов. В какие-то периоды мужчина спит от десяти до четырнадцати часов в сутки, не высыпаясь. В другие ему хватает и трех часов, даже если он патрулировал всю ночь до этого.       — Утро начинается с того, что меня делают счастливым? — мурлычет Чимин, заглядывая в глаза отстранившегося Юнги.       — Всего лишь с завтрака в постель, — мужчина раскрывает ножки пластикового столика и ставит его на чужие колени, скрытые одеялом.       Если Юнги не выносит верха пижамы и неосознанно избавляется от него по ночам, то Чимин вообще не находит необходимости в штанах. Это лишнее. Ему хватает белой майки, чтобы создавать иллюзию, будто одежда для сна все же имеется. Капитан усаживается на край кровати и буквально с ложки кормит любимого горячей яичницей с беконом. Криминалист улыбается так, что будто снова влюбляет в себя. Очаровывает. Хотя любая его улыбка, адресованная Юнги, все еще заставляет сердце замирать на время. Его муж вообще самый прекрасный человек на планете и очень часто проскальзывает мысль, что заменяет мужчине кислород. Юнги признается, что дышит им. Ему не стыдно произносить подобные слова вслух, потому что он знает, что в ответ услышит нечто похожее, только сказанное более красивыми словами. Не такими, конечно, какими можно было бы описать самого Чимина. На описание его космических глаз никакие слова не сгодятся. Такое просто неописуемо.       Капитан подхватывает мужчину под бедра, роняя одеяло на пол, и тащит в ванную под нежный смех криминалиста. А тот сидит ровно на стиральной машине, позволяет чистить себе зубы и умывать лицо. Льнет ближе, зачесывает с ровного лба седые пряди и чмокает губами, измазанными зубной пастой, в нос. Пальцами спускается к мягкой заднице и сжимает, пододвигая еще ближе к себе, расставляя ноги шире. Выцеловывает голые плечи, поднимая руки вверх, когда с него стягивают майку и впивается в любимые губы, не скрывая улыбки в поцелуе. Чувствует горячие ладони, скользящие по пояснице к ягодицам. Выгибается подобно кошке, приподнимается, помогает избавить себя от ненужной, мешающей одежды. Тянет за загривок на себя, почти укладываясь спиной на поверхность машинки и спускает клетчатые спальные штаны капитана. Стонет в поцелуй, когда его нежно растягивают, проходясь ногтями по чувствительной коже. Юнги всегда с ним нежен, даже во время быстрого секса перед работой. Входит медленно, двигаясь под нужным углом, обязательно целует куда достает губами и в теплых руках сжимает, почти лишая воздуха.       Губы кусает и мягко надрачивает в такт своим движениям. После оргазма всегда опускается на колени и вылизывает. Такой вот у него прикол. Сосать, лизать. И зачем он это делает не понятно, но то, что ему в кайф, так это точно. Чимину иногда чудится, будто он самое сладкое лакомство, которое только есть. Будто бесценный камень, самое ценное достояние. Юнги это в каждом действии показывает, не стесняется. Аккуратно трет мокрую спину мочалкой, не забывая чмокнуть меж лопаток. И так проходит почти каждое их утро, однако каждый раз как в первый. Время проведенное друг с другом вместе помогает зарядиться на целый день. Юнги меньше срывается на каждого третьего, а Чимин не пропускает через себя особо тяжелые дела.       Они вместе едут до офиса, по дороге соревнуясь в навыках рэпа. Их голоса разные. У Чимина очень мелодичный, намного выше, чем у капитана. Хотя это довольно странно, учитывая, что криминалист наверняка сжег даже напоминание о своих легких тяжелыми сигаретами. По пути они заезжают в лабораторию за анализами из дома Фордов, которые Чимин собирал два дня назад. Браун сегодня была не в духе, даже кофе не улыбнуло. Ее прекрасное лицо так и осталось хмурым и уставшим. Оно и понятно, всем сейчас необходим хороший отдых, но узурпатор будто программа, направленная на искоренение, всех в команде Гибсона и не только, жизненных сил. Зимний авитаминоз неприятен. От него ногти трескаются и обветриваются губы. Мужчины так и сидят в главном зале попивая кофе, купленный по дороге сюда. Чимин мажет губы капитана гигиенической помадой и рассказывает что-то о родителях. Те часто созваниваются и передают привет Юнги. Потому что зять. Да, мужчина. Да, они немного не понимают, потому что с подобным встретились впервые. Но выбор сына превыше всего, потому что их Чимин очень благоразумный мальчик. Вернее, дядя под сорок, с серьезным отношением к работе и чертовски вкусной курочкой в остром соусе.       Тишину нарушают двое вышедших из лифта. Их слышно даже с другого крыла этажа. Гибсон снова дискуссирует о чем-то с аферистом, не проявляя особой заинтересованности. Лишь расправляет полы бежевого пальто в стороны одним движением и сует руки в карманы брюк. Полицейский в свою очередь, как обычно, язвит, тыкает чуть ли не носом в документы — судя по всему, личное дело. Лицо следователя все еще беспристрастное, как будто он лишь наблюдает за всем со стороны. Чимин даже замолкает и улыбается так, будто читает мысли мужа. Улыбается по хитрому, из-за чего крупные глаза превращаются в полумесяцы, собирая складки по краям век.       — Как тебе особняк следователя Гибсона, аферист? — буднично спрашивает капитан, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула.       Оба останавливаются. Лицо мужчины остается неизменным, он лишь бросает предупреждающий взгляд на Юнги, хмуря брови. Патрульный врезается грудью в спину, вдруг образовавшейся перед собой преграды в виде следователя. Глаза парня выражают недовольство, которое читается чуть ли не на лбу прямым текстом. Чимин тихо усмехается, делая вид, что чихнул.       — Как тебе член криминалиста Пака? Все нормально? Изо рта не вываливается? — язвит парень, щуря глаза.       Чимин не выдерживает. Заливается смехом под тяжелый взгляд Гибсона, который еще немного и взорвется. Капитан лишь пожимает плечами и едва заметно улыбается. Чонгук хрустит шеей, резко дергая головой, из-за чего по залу эхом разносится противный звук.       — Если тебе правда интересно, то…— криминалист смаргивает слезы из-за смеха маленькой ладонью. Не успевает договорить, как его прерывает Гибсон.       — Что с домом Фордов? — вопрошает холодно, подходя к столу.       Ему не интересен этот детский сад. Никого не должно волновать, что происходит в личной жизни каждого. Тэхён мог бы сейчас выплюнуть все то, что думает о капитане, но смысла в этом не видит. Тем более, сейчас у всех и каждого туз в рукаве в виде ориентации следователя. Не то, чтобы его как-то колышет чье-либо мнение. Он бы и на всю улицу проорал, что любит стонать от ощущения члена в жопе. Но это так мешает работе сейчас, что совсем теряет какой-либо вес. Он получит немыслимый оргазм от поимки Сэми и заключения ее в психиатрический центр. Еще было бы здорово настоять на диспансеризации фокусника, но тот, как баран упирается. А если он не хочет, значит все посопутствует его выбору. И от подобных вещей немного разочаровываешься из-за осознания своей незначимости. Ты можешь быть хоть Богом, но перед фокусником все равны. Калит еще и из-за его прошлого дела, в котором больше загадок, чем на сайтах для детей по подготовке к школе.       Это уходит на второй план, когда Гибсон вникает в суть написанного на бумаге. Сэми Кинксли была в доме Роберта и Нэли Форд порядка трех-четырех дней назад. И от этого дело становится еще куда более сложным. Роберт автоматически попадает в список подозреваемых, а значит его тоже засадят. Их сына сдадут в дом малютки, после лишения родительских прав. Следователь хмурится, игнорируя все вопросы Чимина о том, что он такого увидел. Сам криминалист никогда не вскрывает конвертов с результатами. Был уже случай, когда он это сделал первее Гибсона и отхватил по самое не балуй. С него достаточно. Даже не смотря на их давнюю дружбу, следователь оставался непреклонным и наказал разобрать стопку документов до следующего утра.       Национальный агент созывает собрание. Собирает всех, включая своего переводчика. Зал впервые кажется настолько крошечным, потому что многие просто не умещаются. За столом сидят больше человек, чем число, для которого он предназначен. Некоторые стащили стулья с кабинетов поблизости и уселись в проходе по обе стороны. Даже у двери стоит кучка ребят, из-за чего из зала не выйти. Чонгук глаза вытаращивает, пожевывая губу, когда Гибсон обрисовывает ситуацию. Юджин шепчет патрульному, чтобы тот метнулся за кофе. Только парень приподнимается из-за стола, как на плечо ложится тяжелая ладонь Гибсона, который припечатывает к стулу одним взглядом. Фокусник разводит руками и притворно куксит лицо, выпячивая губу. Юджин тяжело выдыхает и материт этих двоих под нос, когда сам отправляется на кухню.       — Из всего услышанного могу сделать вывод, что Роберт Форд абсолютно точно причастен к узурпатору и ее сестрам, поэтому, на мой профессиональный взгляд, его нужно лишить свободы за соучастие в преступлении и сокрытии улик, — эхом раздается хрип Намджуна.       — Ты не можешь… — выдыхает Чонгук, резко вставая из-за стола, от чего стул неприятно скрипит по паркету.       — Разве ты не знать с кем говорить, щенок? Знать свой место, — перебивает его один из агентов ФБР, прикрикивая на корявом английском. В зале новые лица, которые перевелись из Кореи. Мужчина мечет глазами от управляющего агентатурой до парня, словно хочет завоевать чужое расположение.       — Насколько нужно быть бесчеловечным, чтобы доверить ребенка государству при живых родителях? — полицейский игнорирует брошенные каким-то мужланом слова, глядя на управляющего исподлобья.       — Я делаю это не намеренно. У нас тут, как ты успел заметить, серьезная организация, первоочередным долгом которой является защита гражданских. Мы все хотим сделать, как лучше, Чонгук, — сквозь зубы шипит мужчина, крепче сжимая пальцы в ладонях.       — Ну как, получилось? — усмехается фокусник, свирепым взглядом прожигая дыру.       — Довольно, — встревает Гибсон. Все взгляды тут же устремляются на него. Мужчина молчит с минуту, наводя устрашающую атмосферу. Его грубый тон так и мечется в переулках сознания отголосками катастрофы, — Чонгук говорит нечто более, чем дельное. В прошлый раз ты к нему не прислушаться и что теперь? — выгибает бровь.       —Я не собираюсь участвовать в бредовых идеях фриковатого клоуна, — истерит Люси, поднимаясь из-за стола с поднятыми руками в сдающемся жесте.       Вслед за ней поднимается Пенелопа, а после еще пару-тройку сотрудников. Юджин так и застыл в дверном проеме с кофе на подносе, не понимая, что происходит. Намджун молча усаживается на стул, пальцами массируя виски. Чимин окликивает их, просит вернуться на свои места, потому что все они здесь команда. Должны решать проблемы этого города, страны, мира, сообща, вместо того, чтобы закатывать сцены и топать ногами, не желая признавать идеи друг друга из-за тупой неприязни.       — Те, кто сейчас покинуть зал, могут забыть о моей благосклонность. Забыть о хороших должностях и карьере. Выйдя за дверь, вы попрощаетесь со всем и сразу, — басит Гибсон, — Выбор за вами.       Пенелопа останавливается у двери, так и не решаясь открыть ее. Женщина оборачивается на следователя, всматриваясь в хмурое лицо. Ей терять особо нечего. Детей нет, всю жизнь отдала работе. Хуже уже не будет. Лишь кивает Намджуну в знак благодарности за прошедшие годы совместной работы и выходит за пределы следствия. Переведенные ребята усаживаются на свои места и прячут глаза от свирепости следователя. Тот по прежнему молчит, подпирая замком рук подбородок. Люси так и стоит обездвиженная. Ее руки начинают подрагивать, а дыхание учащается. Девушка понимает, что выйдя за дверь, она никогда не сможет вернуться даже на этот уровень новичка. Потому что у Гибсона связей больше, чем у нее исписанных листов с конспектами. Она так много усилий приложила для поступления. Потому в разы больше горбатилась в университете и теперь она здесь. Одна из лучших. И что теперь? Просто выйти, растоптав все свои старания и позабыв о том, для чего она сюда пришла?       Когда ей было около пятнадцати, на ее глазах убили подругу. То был какой-то одержимый маленькими девочками маньяк, тупо рассекший горло школьнице. Люси не успела ничего понять, так и стояла столбом, пока кровь подруги брызжала на ее форменный пиджак. Расследование длилось недолго. Дело закрыли, когда узнали, что это был сын одного из госслужащих. Того просто признали невменяемым и отправили лечиться. После истечения срока реабилитации его депортировали куда-то в Филиппины и больше о нем никто и ничего не слышал. С таким не смиришься. В рамке до сих пор стоит фотография с их выпуска из младшей школы. Но не легче от этого. Она пообещала себе, что больше не будет просто стоять и наблюдать за смертями людей, но что в итоге? Анна останется инвалидом на всю жизнь. Флин, Ханс, Метью, Джон, Стен, Алекс, Вольтер, Гэри. Все они защищали ее до последнего, а сама она опять бездействовала. Даже любимого человека не уберегла. Так и не набралась смелости признаться.       И сейчас она так просто выйдет отсюда и все? Конец? Девушка дергает ручку, осторожно прикрывая дверь и шагает к лифту. Она не достойна носить этот металлический значок на шее. У нее нет больше права. Так будет лучше для всех. Больше ни один человек не пострадает из-за нее. Больше никто не умрет за нее, потому что теперь она обычный безработный гражданский. С мизерной пенсией в будущем, которой едва хватит на хлеб и скрипящие полы, доски которых будут оставлять занозы в пятках. Она это заслужила. Это ее выбор.       — Ну и что ты делаешь, Гибсон? — первым нарушает тишину Намджун.       — Выполнять твою работу, — сипит следователь, — Я предлагаю решить вопрос Роберта через суд. Соглашаясь, ты должен понимать, что я выиграю это дело. Отрицая — ты подтверждаешь, что фокусник прав.       — У меня больше влияния, — невесело усмехается, покачивая головой.       — А у меня должников, — скалится мужчина, от чего мурашки бегут по спине.       Суд кажется компромиссным решением, даже Нэйт и его ребята с террористического находят это более рациональным выходом. Нэйт так и не сказал ни слова за все время собрания, молча сидел, попивая принесенный Юджином кофе. Чонгук сразу же после окончания отправляется к задержанному Роберту и объясняет, что к чему. Заверяет, что все будет хорошо, что он обязательно поможет любой ценой. Мужчина только невесело улыбается ему и кивает, переживая о маленьком сыне. Гибсон берет на себя допрос сестер Кинксли. Девушки по прежнему будто не в себе. Отвечают на прямые вопросы несуразицей, а в их серых глазах можно рассмотреть дымку дурмана. Результаты их анализов все еще не пришли, поэтому достаточно сложно сказать точно, из-за наркотика ли подобная реакция. Следователь злится на всю ситуацию в целом, больше всего на то, что не сказал обо всем фокуснику изначально. Тот точно что-нибудь придумал бы. Нашел бы выход и сейчас не было бы вовлечено столько людей.       Под подол пальто залетает холодный ветер, заставляющий поежиться. Гибсон вздрагивает, слыша чужие шаги позади. Снег хрустит под тяжелой подошвой берцев Чонгука. Парень становится рядом и по классике вытягивает зажигалку из кармана мужчины. Они курят молча. Тягостная серьезность полицейского немного пугает. На лице ни один мускул не задействован, только брови сводятся все ближе и ближе к переносице. Мужчина не спрашивает у него в чем дело, и так понятно, никакие слова не нужны. Только бы решить все это, как можно скорее, чтобы без слишком тяжелых последствий.       В их уютную тишину врывается Кайли с видео-звонком. Старушка сидит у барной стойки в клубе, пока какой-то непонятный, но очень прилично выглядящий мужчина ставит ей инъекцию с инсулином с живот. Неподалеку виднеется Дженнифер и Афелия. С ними парень тоже знаком очень давно, но не дольше самой бабушки. Женщина просит его сделать лицо попроще, говорит, так люди потянутся. От этих ее слов Гибсон не сдерживает усмешки, ловя пронзительный взгляд фокусника. Заметив его, Кайли тут же переключает все свое внимание на следователя, который спускает очки на переносицу, чтобы лучше видеть столь прекрасное создание. Она интересуется его делами, задает много вопросов и делает акцент на покрасневших глазах. Ей не объяснишь, что в последнее время единственное, о чем он мечтает — здоровый сон. Тот, когда с одинаковой периодичностью и без тревожности. Не смотря на всю свою педантичность и вечный контроль над всем и вся, сон так и остается чем-то необузданным, неуправляемым. Теперь во все горло смеется Чонгук, потому что: «Ты плакал? Этот засранец тебя обижает?» — имея ввиду внука.       Видя его улыбку, у мужчины почему-то на душе легчает. Оленьи глаза, с этими мешочками на нижних веках, все же куда приятнее. А от ямочки на одной щеке вообще с ума сойти можно. Они заезжают в Макдональс по дороге домой. По дороге в особняк Гибсона. Чонгук заказывает себе кучу еды, говорит, что таким образом пополняет энергию. Следователь молча жует свой рис с соевым соусом и слушает пустой треп об аниме, где у пацана вместо мозгов бензопила в башке. На пороге дома их встречает Триггер, весело виляя хвостом. Пес лижет руки хозяину и с пренебрежением смотрит на разувающегося парня. После звука сыпящегося с упаковки в миску корма, Триггер оборачивается, оставляя полицейского в покое и убегает на кухню, мило виляя хвостом.       Гибсон уходит в душ первым, пока Чонгук, сидящий перед телевизором, пытается найти нужный контент на вечер. Желудок полный, они наелись до отвалу. Может, следователь нет, но фокусник ел, как в последний раз. Усталость давит на затылок, отдаваясь спазмом к шее. Парень дергает ею, от чего раздается хруст. Он досматривает целую серию аниме к тому времени, как владелец дома выходит из ванной с полотенцем на плече. Темные влажные волосы зачесаны назад, а на открытой вырезом крепкой груди виднеются небольшие капли. Соски натягивают ткань белой футболки, из-за чего та прилегает к животу, очерчивая рельеф. Парень гонит эти мысли от себя и молча уходит в ванну. У следователя на полках практически ничего из уходовых средств. Только зубная паста и увлажняющий крем после бритья. Чонгука такое немного сбивает, поскольку сам он к состоянию кожи относится слишком щепетильно. Чего стоит один только уход за волосами. Там ритуалы похожие на экзорцизм, особенно после покупок дорогостоящих шампуней, после которых страшно открывать приложение банка.       Чонгуку, на самом деле, тоже не мешает побриться. Понимает он это, когда царапается кончиками пальцев о подбородок, смывая с лица пену шампуня, который вообще ничем не пахнет. Выбираясь из душевой кабины, парень вдруг осознает, что не уточнил про сменную одежду. Два раза одно и то же он надевать не привык, у хозяина дома спросить не додумался. Зачесывает мокрые волосы в пучок, с которого крупные капли бегут по мышцам спины ручьем и оборачивает полотенце вокруг пояса. Гибсон к этому времени пересматривает серию того аниме, которое выбрал фокусник. Выглядит он забавно с сощуренными глазами и очками на переносице в попытке понять, что и к чему. Вроде не такой старый, но в душе явно песок сыпется. Только вот в ледяных глазах, которые устремляются с экрана телевизора на него самого, непривычно много страсти и вожделения. Зрачки бегут по мощному телу, осматривая упирающийся плечом о косяк силуэт. Сглатывает, вновь тормозя на чернильных рисунках, под которыми крепкие мышцы и куча труда. Маленькие зрачки возвращаются к оленьим глазам, а сам следователь хлопает по месту на диване рядом с собой. Чонгук что-то говорит о сменной одежде, просит поискать что-то не прилегающее к телу. Мужчина никак не реагирует, продолжает исподлобья пепелить взглядом, облизывая нижнюю губу.       — Ты вообще слушаешь меня? — парень останавливается напротив, хмуря брови. Не любит, когда его слова пропускают мимо ушей.       Мужчина отрицательно качает головой и поднимается под чужой тяжелый вздох, отбрасывая очки на столик. Становится вплотную, так, что нос к носу и продолжает тонуть в карих безднах. У Чонгука они от злости чернеют, прямо как сейчас, когда следователь тянет его на себя, пальцами зарываясь в мокрых волосах, и вгрызается в теплые губы. Фокусник на это его действие сжимает в кулак ткань хлопковой футболки на груди и резко отстраняет от себя, хмуря брови сильнее.       —Что происходит? — зло шипит он.       — Ты оплачивать свое проживание, — показательно пожимает плечами Гибсон, намекая, что в эту секунду они поменялись ролями.       — Мне очень сильно хочется тебя придушить, не смотря ни на что, — сквозь зубы выплевывает парень, не отводя взгляда.       — Только если бедрами.       Крыть Чонгуку сейчас нечем. Идти не к кому. За окном метель, даже если захочет поехать в отель, нужно переждать непогоду. Из мыслей выводит то, с какой силой мужчина тянет его обратно к себе и почти кусает губы. Как толкает к дивану, руками сжимая крепкие бедра. Они у Чонгука особенно цепляющие, мясистые. Фокусник наконец скользит ладонями за поясницу и тянет на себя, чтобы ни миллиметра между ними не было. Из-за этого вещи следователя мокнут, как и он сам, ощущая рельеф чужого тела. Чувствует, как юркий язык размыкает его губы, проходясь по собственному и едва слышно выдыхает, издавая что-то похожее на рык. Парень отстраняется, стягивая белую футболку слишком резким движением и толкая следователя наконец сесть. Сам усаживается на бедра, но от этого чувство, что главный здесь только он, не пропадает. Давит своей грудой мышц, заставляет прогибаться в спине от ощущения того, как зубы впиваются в тонкую кожу над кадыком и пальцами сжимают упругую задницу под слоем полотенца.       Чонгук напирает все сильнее, от этого мужчине дышать будто нечем. Мечевидный отросток по ощущениями вот-вот треснет, захватывая хрящи ребер, а оттуда вывалится трепыхающееся сердце. Кожа ключиц покрывается мурашками от соприкосновения с металлом. Этот контраст горячего языка и холодных колец по краям губ сводит с ума. Мужчина тянет его за плечи на себя, валясь спиной на диван, скользя пальцами ниже по позвоночнику. А фокусник отстраняется на время. Смотрит словно на добычу исподлобья и показательно проводит языком до кромки спальных штанов. Кожу прикусывает с такой силой, что точно останется след и усмехается во все тридцать два, наблюдая за реакцией. Гибсон брови сильнее хмурит и вплетает пальцы в мокрые волосы, путаясь в натянутых прядях. Чонгук только шипит, шире растягивая улыбку. Подползает ближе, упираясь коленями по обе стороны от крепких плеч и усаживается на сильно вздымающуюся грудь.       Ладони следователя перемещаются на поясницу, где под тонким слоем кожи ощутимо перекатываются мышцы. Шлепает по одной из упругих ягодиц, впиваясь пальцами посильнее. Эти же пальцы пробираются сквозь полотенце, откидывая ненужную ткань в сторону и двигают тушу над собой ближе к лицу. Перед глазами чужое возбуждение, которое прежде оттопыривало махровую белую ткань. Гибсон облизывает губы, наблюдая за тем, как фокусник откидывает руки назад, переводя на них вес и внимательно глядит черными полуприкрытыми глазами, как собственный член упирается в чужой подбородок. Внутренней стороной бедер ощущает с какой силой пульсируют яремные вены на шее мужчины под таким напором. А Гибсон без стеснения губами обхватывает головку, приподнимает голову, чтобы взять глубже, ногтями оставляя красные полосы на мускулистых ногах. Чонгук усаживается еще ближе, входит глубже, сам контролирует процесс, забирая ту мнимую власть, которую дал до этого. Смотрит точно в прозрачные льдины и чувствует холодные пальцы на тазовых костях. Бедра сильнее сводит, замедляя покачивающиеся движения и тут же ускоряя. Непредсказуемый. Катает на этих качелях без шанса сойти с рельс.       Мужчина и не хочет. Звезды видит перед глазами. Точнее всего одну. Ту, у которой из пучка выбились вьющиеся пряди, хаотично спадая на лоб. Ту, у которой бицепсы напряглись от того, как затекли руки от долгого пребывания в таком положении. И глаза прикрылись, а черные ресницы трепещут от кайфа, который заполонил все неописуемо прекрасное лицо. Чонгук гулко сглатывает и едва слышно стонет, а Тэхён готов кончиться прямо сейчас от этого мелодичного голоса без грамма ехидства и едкости. В нем слышится не скрытое наслаждение и блаженство, из-за которого парень закусывает одно из колец на нижней губе. Давление на шее усиливается, как и дыхание фокусника. Он привстает в попытке отстраниться, жмурит глаза, что есть мочи, но его не отпускают. Холодные пальцы притягивают на место, из-за чего по комнате эхом разносится шлепок кожи о кожу. Чонгук только распахивает глаза и пытается о чем-то предупредить, едва работая языком. На этот раз необдуманно сводит бедра, старается не кончить. Только у мужчины на это свои взгляды. Он ладонью ведет вверх к груди, зажимая меж костяшек набухший сосок. Фокусника тряхнуло от этого действия, почти подкинуло. Парень голову назад закидывает, перед глазами видя разноцветные круги и несдержанно скулит.       Гибсон, как и хотел, довел до исступления, а сейчас облизывается, собирая с краев губ белесую густую жидкость. Чуть меняет их положения, поднимаясь из-под тяжелого груза и перемещая его на бедра. Парень так и глядит мутным взглядом, в котором виден затуманенный рассудок. Вздрагивает, когда мужчина водит по груди, намеренно задевая соски, и ухватывается за тонкие запястья. Валит мужчину обратно, стягивая спальные штаны вместе с бельем и обнаруживает светлое пятно спермы. Скалится, разглядывая непроницаемое лицо и будто в себя приходит. Разводит острые колени в стороны, располагаясь между ними. Наклоняется к виску, слизывая каплю пота, и упирается в него носом. Будто специально опаляет горячим дыханием:       — Кажется, у тебя намокли трусики, — мужчина кожей чувствует, как его губы натягиваются в улыбке, — Вы такой извращенец, следователь Ким.       Горячий язык широко облизывает ухо, а зубы смыкаются на мочке, оттягивая плоть. Тэхён рычит куда-то в чужую щеку, сильнее тянет за затылок, буквально вжимая в себя. От ощущения того, как вновь напрягшийся член фокусника проходится по собственному, внутри что-то опасно загорается. От этого приятного тепла мужчина невольно выгибается, позволяя сильным рукам обвить пояс. Губы находят чужие, металлом задевая подбородок, ловят тяжелый выдох, глотая несказанные слова. Языками сплетаются, из-за чего выходит четкий мокрый звук, а вдоль позвонков остаются горячие прикосновения, от которых прошибает будто током. Чонгук спускается поцелуями ниже, посасывает кожу под ухом, вылизывает шею, переходя к груди. Его едва заметная щетина хорошо чувствуется, придавая приятное щекочение. Ведет мокрую дорожку до пупка, звучно чмокая тазобедренную кость, и ловко обходит промежность, прикусывая кожу внутренней стороны бедра. Следователь только укладывает руку тыльной стороной на лоб, гулко сглатывая, ощущая прикосновения губ на коленной чашечке.       Для него на сегодня, пожалуй, хватит, однако он не сможет остановить это безумство. По-другому это не назовешь. Чонгук выцеловывает каждый сантиметр тела, тянет время. Перенасыщает эмоциями, которые рвутся наружу, когда парень поднимается по другой ноге, прикусывая тазобедренную кость. Гибсон не выдерживает, тянет резким движением к себе за волосы в желании заглянуть в глаза. Зубами сталкивается с едкой усмешкой, с которой фокусник оттягивает нижнюю губу, прикусывая, и сразу же зализывая. Мужчина ощущает, как проход массируют умелые пальцы и невольно усмехается очередному фокусу. Он даже не заикался о том, что в его доме может находиться нечто подобное. А парень запросто нашел смазку и пару презервативов в ванной на одной из полок. Хотел пошутить, прежде, чем их разговор зашел не туда. Тэхён тяжело выдыхает, когда в него спокойно входит целый палец. За годы практики приноровился, научился отвлекаться от неприятного жжения. Сейчас это переживается намного проще, когда на виду такое прекрасное лицо, тело и человек.       Мужчина обхватывает ладонями точеный подбородок, засматриваясь в черные омуты. Притягивает к себе и едва ощутимо касается губами щеки, вдоль которой раскинулся крупный неровный шрам. Мягко касается и шеи, долго целуя второй шрам. Будто просит прощения, что не защитил, не оказался рядом. Лучше бы сам был на этом месте, но что странно, чувство гордости и восхищения гложет больше чувства вины. Фокусник волшебен даже в своем рвении жить, доказать судьбе, что еще не время. Гибсон этому очень благодарен, поскольку не готов отпускать такое сокровище. Так уходит в думы, что не обращает внимания на подготовку, приходит в себя, только когда слышит звук раскатывания резины и пронзительно глядит в кошачьи глаза с доверием, рвущем душу. Чонгук утягивает его в поцелуй, пробираясь руками под поясницу и входит медленно. Слышит сбившееся дыхание и, не находя сопротивления, толкается до упора, повторяя свои движения в медленном темпе. С ума сводит, гуляя пальцами по чувствительной спине. Заглядывает в растаявшие ледники, светящиеся в темноте голубыми фонарями на несколько тонов темнее, чем при дневном освещении, и тонет.       Шипит сквозь зубы, когда короткие ногти царапают задницу, притягивая ближе, и ускоряется. Двигается быстрее, глотая в поцелуях тихие стоны мужчины, попадая под точным углом. Зачесывает спадающие на лицо волосы, закрывающие обзор на столь великолепную картину, тем самым разрывая нить слюны, тянущуюся меж опухшими губами обоих. Он скидывает чужие руки с себя, цепляясь под острое колено. Останавливается, целует голень, чмокает пятку, поглаживая бедро и по-прежнему свирепой пумой наблюдает исподлобья с ехидной ухмылкой, как мужчина зло скалится. Долго не мучает, закидывает ногу себе на плечо и двигается чересчур интенсивно, широким движением языка проходясь по впалой щеке. Следователь громко рычит прежде, чем выгнуться дугой, откидывая голову назад и пальцами вжаться в крепкие мышцы на спине парня. Фокусник тоже видит перед глазами нечто новое. Будто самое ценное достояние, редкий алмаз с точеными гранями, северное сияние, единственное и неповторимое в своем роде. В ледяной долине отражаются звезды, а в черноте за дымкой страсти, мужчина обнаруживает яркую луну. От ее света слепит сильнее, чем от взрывов. Там как-будто обожание и безоговорочное ответное доверие. Такое не может показаться. Гибсону не кажется и то, как к нему, находящемуся на высшей точке экстаза, прижимаются щекой. Прямо к груди слева, откуда вот-вот нелепо вывалится самая важная мышца человеческого организма.       Приходя в себя он слышит свежесть, исходящаю от фокусника будто перманентно. Как и запах сигарет, но тот вовсе не фантомный. Парень закуривает, подносит к чужим губам фильтр и дает заново научиться дышать. Глотнуть жизнь. Они так и молчат, выкуривая пол пачки за раз. И наплевать Гибсону, что он никогда не позволял даже себе курить здесь. Сейчас все, что происходит, ощущается каким-то волшебством, немыслимой мечтой. Только Триггер, скуля, бежит к хозяину и в ногах ластится. Лижет пальцы на ногах, требует внимания. Следователь в пару движений гладит его холку, после чего хрипит мягкое «место», из-за чего пес укладывается на лежак в гостиной, мило виляя хвостом. Мужчина приподнимается, вытягивая салфетку из подставки, которую купил лишь для интерьера. Не предвидел он такого. Не планировал, что здесь будет кто-то кроме него и его верного пса. Этот кто-то с оленьими глаза и совершенно очаровательным красным пятном на отлежанной щеке, сейчас едва находит резинку в колтуне, образовавшемся из волос после секса.       — Я не понимаю, почему тебя так тянет на диваны. Это какой-то фетиш? — едко выдает фокусник, пока вытирает с живота уже застывшую сперму.       Следователь пожимает плечами. Не видит смысла в каких-то пояснениях. Ему совершенно точно померещилось все, из-за накрывшей в ту секунду эйфории. Он только выключает телевизор, на котором все это время стояла на паузе серия, и собирает с пола свои вещи, закидывая в стирку. Быстро принимает душ, смывая приятную усталость и пот, что звучит довольно комично, учитывая погоду за окном. Метель так и не стихла. Он кутается в махровый халат, игнорирует возмущенные вопли фокусника, проходя мимо, и плетется в комнату на второй этаж, потирая шею. Та отчего-то неприятно ноет. Из-под подушки вытягивает шелковую пижаму, натягивая на разомленное тело и слышит приближающиеся шаги. Парень застывает в проходе полуголый, прикрытый лишь полотенцем, обернувшим бедра. Молча вытягивает из шкафа белье и черную футболку, вручая вещи Чонгуку, но тот почему-то не уходит. Так и глядит огромными глазищами на него, будто сквозь, но потом Гибсон осознает, что тот всматривается на его шею.       — Ты в зеркало случайно не смотрелся? — настороженный тон немного смущает.       — Не хочу, чтобы мне снова присниться минет самому себе, поэтому нет, — усмехается следователь, наблюдая за скривившейся физиономией парня.       — Я не хотел об этом знать! — губу показательно выпячивает маленьким ребенком, — Я сейчас не о твоем лице, а о следе, как будто тебя душили…—жестикулирует и его голос от чего-то стихает, а прежнее непонимание пропадает.       Он уходит с этой гадкой улыбочкой. После мужчина слышит звук тарабанящей воды, но так и стоит, анализирует. Отмирает только тогда, когда полностью обработал все слова фокусника и более или менее пришел в себя. Что значит душили…? Не может такого быть. Для опровержения чужих слов подходит к зеркалу и вновь замирает. В отражении на него смотрит чертовски умиротворенный человек с расслабленным лицом. Брови наконец отлипли друг от друга, а взгляд смягчился, стал похожим на спокойный, а не непроницаемый. Только вот на шее полопавшиеся капилляры, обрамляющие ошейником. Он и не знал, что его можно чем-то удивить в этой жизни, но видимо можно, раз уж брови на лоб лезут. Не хочется признавать, что этот вид не только удивляет, но и самую малость возбуждает. Вернее, не сам вид, сколько мысль о крепких бедрах, которые нанесли столь серьезный урон.       Больше Гибсон его не слышит. Предполагает, что парень уснул на диване внизу. Лезть не собирается, потому что фокусник сам признался, что не готов делить свое личное пространство. Такое бывает. Это нормально. Тэхёну снится Роберт, тот просит о помощи, будучи заключенным в наручники. На нем оранжевый тюремный костюм, а на заднем фоне адский детский плачь. Мужчина забывает об этом, когда громко зевает, стоя у кофеварки. Фокусник так и спит, лежа на животе. Его тело прикрывает тонкий плед, из-под которого виднеются голые плечи, на которых восседают два чернильных коршуна. Все поползновения Триггера в свою сторону Чонгук также игнорирует, как пес своего хозяина. Лижет мощную спину меж лопаток, передними лапами упираясь в диван и задорно гавкает. Признал все-таки. На душе нет былой тревожности, что сопровождает последние тридцать четыре года. Будто уют и комфорт пробрались из старых голливудских фильмов. Все это исчезает ровно в ту секунду, когда следователь читает сообщение от доктора Браун из лаборатории. Там результаты анализов крови сестер Кинксли. Помимо состава плазмы и количества эритроцитов в организме обнаружен морфин. Именно он нанес удар по нервной системе, а значит и помнить хронологию совершения ряда преступлений сестры не могут. Сэми избавилась от них, видимо они знали слишком много. Либо мешались на тернистом пути.       Сейчас это не так важно. Даже если судья не лишит родительских прав, то запрет во дворе их небольшого домика. В чем тогда будет смысл родителя, который не способен показать своему ребенку мир, купить сладкую вату в парке, прокатить на горке или отвести в кино на новый мультфильм? Ни в чем. Каким бы отцом он ни был, в четырех стенах всей любви не покажет. Может, вывернется наизнанку, но сын этого не поймет. Будет винить до определенного возраста, ненавидеть. Навряд ли раньше двадцати поймет. Может даже не задумается.

🃏🃏🃏

      Февральский промозглый ветер, на фоне с тающим под ногами снегом, кажется еще более отвратительным, чем есть на самом деле. В маленьком круглосуточном совсем нет очереди, а тишину разрушает гуденье холодильников. Девушка выбирает себе две банки пива и пачку копченых колбасок, разглядывая ржавые полки. В ответ на теплую улыбку старушки за кассой лишь сильнее сводит брови, расплачиваясь наличными. Из-за шерстяных перчаток неприятно покалывают пальцы, но это ерунда в сравнении с отсутствием отопления в маленьком домишке, который она арендовала в этой деревне. Здесь будто совсем безлюдно после огромного штата. Численность около пятисот жителей всего лишь. Дров в печке едва хватает для того, чтобы пар изо рта не витал в воздухе очевидными клубнями. Из деревянных окон, с прогнившими ставнями поддувает, пуская табун мурашек по обтянутому кожей позвоночнику. Авитаминоз дает о себе знать после бессонных ночей и отсутствия сбалансированного питания. Сэми игнорирует ломающийся прямо по середине ноготь на мизинце, лишь сильнее кутается в рабочую куртку Роберта, которую стащила перед побегом, и всматривается в пламя.       Сбежать сюда было проще простого. В этой деревне никому нет дела до новостей, на каждом шагу не висит фотография двадцатидвухлетней девушки, с надписью «в розыске». Соседей по близости тоже нет, но семья, что живет через улицу, даже не пытается проявить какое-то элементарное внимание. Сэми это только на руку. В доме даже немного уютно. Хотя этот уют исходит от мыслей о временной свободе, когда ты решаешь, что будешь есть, когда спать и сколько сидеть без дела. Хотя в последнее время накрывает паранойя, сдавливающая легкие и не дающая сомкнуть глаз, на секунду отдаваясь скребущим чувством прямо в виски. Радует, что единственная домашняя обязанность — топить печь, чтобы не умереть от окоченения. Кровати в доме нет, вообще ничего нет, только дыра в отдельной комнатке, подразумевающая собой туалет. Девушку на самом деле все устраивает. Такая жизнь пришлась бы по душе, однако веселее было бы с сестрами. Она ежится от внезапно проскользнувшей мысли и сдвигает колени ближе к груди, утыкаясь в них носом. Возможно было слишком жестоко, так поступать с сестрами, но они ведь не слушали. Они твердили, что Сэми стоит понести наказание и отказывались сбегать вместе с ней. А ведь у них действительно могло бы получиться, но если им так хотелось наказания — пусть несут.       Народ сам клеймил ее узурпатором, она не хотела этого всего. Она хотела лишь на время почувствовать спокойствие, а не рвущую душу тревожность. В ту ночь, за две недели до Рождества, Сэми действительно будто стреляла с папой на заднем дворе их дома. Шум вокруг впервые не вызывал бешенной агрессии, а вводил в транс, отключая все эмоции. Ни печали, ни боли, только размеренное биение сердца и взгляд в никуда. Если бы общество не культивировало ее появление, если бы страх не завладел ими, если бы полиция была более разумна, то не было бы и второго преступления, в котором была задействована и Дэли. Все дело в людях у власти, в нежелании полиции шевелить мозгами, тупо следуя приказам, словно одичавшие. Однако парень с яркой внешностью, пожалуй, поразил. От него ни на секунду не исходил страх, лишь спокойствие и искренность. По какой-то причине казалось, что он не врал и правда хотел помочь. Быть может, его просто не послушали, но Сэми кажется, что он понял ее настолько, насколько это было возможно.       Мы все все понимаем ровно настолько, насколько видим этот мир. Не только слепой не проникается картиной «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. Миллиарды людей смотрят взглядом тупой скотины, только и делая, что признавая «талант», будто это единственное, что вложено в измалеванное краской полотно. Будто эти пародии человека разумного никогда не читали Библии, даже ради собственного интереса, развития, и уж тем более не слышали фразы Христа «Примите хлеб — сие есть тело мое. Примите вино — сие есть кровь моя», о чем написано в картине и остается завуалированным только для безмозглых амеб. Они подобно Иуде на том же холсте, предают за мешок серебряников, не осознавая, что ни одна поставленная из тысячи свечей, не поможет им избежать наказания под названием «жизнь». И кто как не гений, математик, ученый, писатель смог бы изобразить это искусство, сочетающее в себе великое разрушение? Леонардо Да Винчи. Но разве многие знали о его существовании, прежде, чем мозг вытек кровяными сгустками из дыры во лбу? Меньше трех. Мешало ли им это жить? Возможно нет. Испытывает ли Сэми к ним жалость? Да. Но не потому, что ворвалась неестественной смертью, а потому, что они были ничтожно глупы. Как и полиция, все те ФБР-овцы, исключая длинноволосого «фокусника». Так его назвал мрачный следователь прежде, чем девушку увели под руки. Похоже, у невероятного полицейского с многочисленными проколами в ушах, пирсингом по краям губ и живыми черными глазами, понимание на уровне Бога.       Он манил чернотой, из-за которой потерялись зрачки, и теплыми объятьями. Он мог просто убить девушку и избавить город от узурпатора, но не сделал этого. Почему? Сэми думает об этом последнюю неделю. А может больше… или меньше. Она точно не знает сколько времени прошло с перестрелки в торговом центре. Отчетливо помнит лишь то, как парень без особых усилий выгнул винтовку, пока у самого из продырявленной руки кровь хлестала. Нет, серьезно. Он ведь мог разорвать в клочья голыми руками и, скорее всего, закон был бы на его стороне. Быть может даже мэр кланялся в ноги, целуя массивную подошву высоких берцев. И никакого побега не случилось бы, и самой Сэми не пришлось бы лезть по канализационным трубам, встречая на своем пути крыс размером с кошку. И черт с ними, с крысами, но кормить сестер морфином было, возможно, перебором.       Трехлинейку изъяли ФБР-овцы, а какими путями соваться туда — не ясно. Гиблое это дело. Девушка тяжело вздыхает, поднимая голову к окну. Сквозь тьму ночи виднеется единственный фонарь, по которому прослеживается птичий силуэт. Сейчас бы пострелять, высвободить накопившуюся усталость, залегшую под глаза синевой. Икру внезапно сводит судорогой, из-за недостатка калия в организме. Вымылся весь из-за пива. Сэми кривит лицо, откидывая голову к плечам и в голос воет от боли, растирая ногу. Та холодная, поэтому пальцев не ощущает. Сама девушка не уверена, что трет там, где надо, так как ладони тоже окоченели до боли под ногтями, до желания вырыть могилу отца и достать останки, впитывая затхлый запах гнилых костей. До мысли уничтожить источник мучения под названием «жизнь», вместе с тем и виновницу торжества, решившую оставить всех троих детей. Садина Кинксли обязана испытать это на своей шкуре. И испытает.

🃏🃏🃏

      В зале суда стоит гул, вместе с душащим запахом пота, оседающим глубоко в бронхиолах. Гибсон замер статуей на своем месте рядом с теми, кто приглашен на заседание. Ноги его широко расставлены, позволяя ткани брюк собирать тонкий слой пыли с ламината, а обтянутые черной водолазкой руки скрещены на мощной груди. Горловина плотно прилегает к фиолетовым разводам гематомы в районе шеи, скрывая не сходящий след. Намджун сидит на соседнем ряду в официальном костюме и с не менее официальным лицом. Правая нога нервно дергается, пока сам управляющий перебирает в руках папку документов прежде, чем отдать ее прокурору.       Леденящее спокойствие следователя настораживает, как и каменная физиономия, глаза которой скрывают прозрачные очки на высокой переносице. Зал затихает, когда входит судья — миловидная девушка, на вид не больше двадцати пяти лет, с убранными в тугой хвост волосами и длинными серьгами по плечи. Лицо ее почти детское, щеки округлые, как и она сама: с пышными формами и мягкой улыбкой. Однако присутствующие встают без предупреждения, самостоятельно, дают присягу и вновь затихают в змеином шепоте. Сквозь него слышны слова о том, насколько черствая натура у этого человека, что за сияющей непосредственностью скрывается рогатое отродье, заставляющее сердца продалбливать грудину, оказываясь трепещущим в дрожащих руках. И так у каждого поголовно.       Намджуна это самую малость напрягает, а эмоции Гибсона все еще остаются тайной наравне с загадкой появления человечества. Роберт медленно ступает по залу в оранжевом тюремном костюме, когда его вызывают к судье, а после адвокат, очередной должник коршуна, как предполагает Намджун, высказывает свою речь. Говорит он внятно, четко и спокойно. Настолько без изъянов, что девушка не вмешивается, оставаясь наблюдателем. Она подпирает маленькой ладонью щеку и прищуривает огромные глаза с бордовыми тенями во все веко.       — Ваша честь, подсудимый знал о сотрудничестве жены с сестрами Кинксли, одна из которых является узурпатором, это не может остаться не замеченным, — врывается в речь адвоката прокурор.       — Принимаю, — весело усмехается судья, переводя щурый взгляд в другую сторону, — Адвокат, вам есть, что добавить? — ей от улыбки сводит щеки, Гибсон это своим нутром чувствует.       — Подсудимый не мог поступить иначе, он понимал урон, который мог быть нанесен ребенку в случае, если бы Нэли Форд поймали, это во-первых. — не теряется мужчина, — Ребенок не может расти без матери, это во-вторых. И наконец в-третьих, подсудимый и заключенная, участвующая во всех террористических нападках со стороны Сэми Кинксли, является супругой Роберта Форда. Именно по этой причине подсудимый не имеет права разглашать информацию о своей жене.       Роберт от чего-то грузно выдыхает, переводя взгляд на собственные руки, которые совсем недавно сковывали цепи наручников. Те трясутся подобно листьям в осеннюю пору, норовят отвалиться к чертям. Улыбка судьи становится шире, а ее длинные бежевые ногти медленно стучат по столу, создают образ задумчивости. Роберту не нравится это все, особенно с учетом того, что его сын где-то за пределами теплых рук, не прижимается к плечу, маленькими кулачками сжимая домашнюю футболку. От этого судорогой сводит шею, отдавая неприятные покалывания в грудь. А там невралгия, начавшаяся относительно недавно, сразу же после ареста за «преступление». Лишать его сына зверски. Нэли взрослый человек, способный самостоятельно переживать трудности. Да, не без поддержки, но ее личность давно упакована, что не скажешь о годовалом ребенке.       — Что ж, тогда педофилов не стоит лишать родительских прав, — разводит руками прокурор, — Они ведь не причиняли вред своим детям, лишь мучали чужих, — голос его остается ровным.       Судья не соглашается с ним и не отрицает, лишь покачивает ногой, с которой вот-вот слетит черная туфля от Calvin Klein и прочесывает длинный густой хвост пальцами. Намджун боковым зрением замечает, как Гибсон наконец сменяет положение тела, закидывая одну ногу на другую и приподнимает подбородок выше, из-за чего взгляд кажется надменным.       — Ваша честь, я не сделал ничего противозаконного по отношению к ребенку! — вдруг раздается взволнованный голос Роберта, — Мои поступки никак не сказывались на заботе о сыне…       — Кто-то может это подтвердить? — перебивает его судья, а улыбка все такая же до приторности фальшивая.       Мужчина оседает. Замирает, не способный выдавить из себя ни звука, пока зрачки его бегают по помещению в поисках хоть какой-то помощи. Намджун клянется, что услышал ядовитый смешок справа от себя, от чего взгляд невольно цепляется за темную фигуру следователя. Он проигрывает дело, что его так забавляет? Надежда, которую он подарил Роберту? Шанс на спасение? Его тот час же отнимают, не дают насладится вкусом удовлетворения, спокойствия. Наглым образом рушат все вымышленные замки и резво выкидывают в реальность, оставляя справляться со всем самостоятельно.       — Если свидетелей нет, то приговор весьма очевиден, так будет безопаснее для об... — оглашает прокурор.       — Свидетель есть и, если никто не возражает, разрешите пригласить его в зал, — перебивает мужчину адвокат.       — Разрешаю, — весело заявляет судья, постукивая ладонями по столу в такт барабанной дроби. Кажется она находится в еще большем восторге, чем сам Гибсон, устроивший весь этот спектакль.       Зал вновь погружается в бубнеж. Под звуки змеиного шепота Гибсон поворачивается к старшему по званию, и Намджун клянется, что на долю секунды заметил, как тот издевательски выгнул бровь. Следователь все так же молча интересуется о причине, по которой управляющий пребывает в недоумении. На карих глазах неподдельное удивление и от части нервозность. Брови сдвигаются к переносице еще ближе, когда открываются тяжелые двери судебного зала и на пороге появляется аферист. В это мгновенье все затихают. Не слышно даже того, с какой силой бьется об окна ветер в связи с непогодой.       Парень выглядит иначе, чем обычно. Волосы его убраны и зализаны в тугом пучке, из-за чего особенно хорошо видно количество пустых, ничем не заполненных дырок в ушах. Ни одна прядь не спадает на лицо, даже не выбивается из общего хвоста. На лишенных пирсинга губах мелькает едва заметная язвительная улыбка, которая будто вросла в социальную маску, каковой у него отродясь не было, нет и не будет. Что из этого хуже, сказать сложно. Черная рубашка, застегнутая абсолютно на все пуговицы, даже не вызывает подозрений о том, что крупное тело полностью покрыто чернильными рисунками. Розовый шрам на пол лица придает некой серьезности, а хмурые брови, на одной из которых две едва заметные точки, делают его старше.       Одним словом, Чонгук выглядит «нормальным». Не таким взбалмошным, но от него по-прежнему за километр прет опасной безбашенностью, которая давит почти на физическом уровне. Походка его неизменна, в каждом шаге чувствуется твердость, которая легко проломит асфальт. Намджун прослеживает, как парень почти проходит мимо, однако приостанавливается и заставляет поднять голову. Меж пальцев мужчина ощущает инородный предмет, который представляет из себя карту таро, а точнее «Суд», значащийся римской цифрой двадцать. Аферист смело идет дальше, а Намджун тупит взгляд на перевернутой карте и пытается понять, в чем смысл сея действия. На самом деле все просто. Перевернутый «Суд» означает, что человек ошибся, неверно рассчитал свои силы и теперь будет наблюдать за собственным поражением и обо всем жалеть, тихо умирая ежесекундно.       Управляющий агентатурой обескураженным взглядом касается лица Гибсона под голос афериста, который читает клятву «говорить только правду и ничего кроме нее». Что здесь забыл Чонгук? Какого черта его представляют в качестве свидетеля? И каким образом он может быть связан с Робертом? Ни одного ответа из поставленных вопросов Намджун не знает. Все, на что он способен — наблюдать за тем, как следователь возвращает взор к фокуснику и обводит массивную фигуру с нескрываемым обожанием. Плотная ткань рубашки хорошо выделяет спинные мышцы и рельефные руки. Парень долго молчит, смотрит точно в глаза судьи, словно они ведут мысленный диалог, а после складывает татуированные пальцы в замок на груди и занимает свое место свидетеля.       — Чон Чонгук, двадцать шесть лет. Один из патрульных северного округа, состоящий в команде капитана полиции Мин Юнги, — зачитывает судья, прыская смешком каким-то своим мыслям.        — Как вы связаны с подсудимым, господин Чон? — сразу же прилетает от прокурора. Парень приподнимает уголки губ в подобии ухмылки. Весьма забавная ситуация.       Тремя днями ранее:       — Тогда разреши поинтересоваться, фокусник, какого черта ты вообще поставить камеру в дом Фордов? — тон его по-прежнему ровный, пропитанный ядом чрезмерно сдерживаемого спокойствия и пассивной агрессии, которую весьма сложно уловить.       Мужчина не злится. Нет. Он в настоящей ярости. Последствия от очередного выкидона будут. Выразятся они как минимум в штрафе, а как максимум увольнением. Ему терять Чонгука сейчас не выгодно, не тогда, когда он идет на сражение за опеку Роберта над сыном. Вены вздулись под фиолетовыми разводами гематом, а стеклянные глаза вызывают у полицейского нервный смешок. Следователь выкуривает уже третью сигарету, время от времени кашляет из-за того, как горло режет неприятной теплотой. В офисе никого не осталось. Чимин уехал пару часов назад в лабораторию — узнать, как идут дела с анализами из тюрьмы. Юджин сегодня был более тихим, чем обычно. Хотя возможно все дело в его реакции на полицейского, который по сути вообще находиться здесь не имеет права. Только пользы от него будет побольше, чем от многих присутствующих, не говоря уж о совершенно гениальных поступках, которые даже Гибсон не в состоянии прокомментировать.       Некоторое время назад, когда Чонгук вместе со следователем впервые навещали Фордов, сразу после взрыва, за две недели до Рождества, парень искал одежду, замызганную краской. Очевидно, та должна была быть хотя бы где-то. Но к сожалению не было ни намека: ни в стиральной машине, ни на сушилке, ни даже в корзине с грязным бельем. Что показалось крайне странным. Позже выяснилось, что Нэли Форд (она же Кинксли) и не работала задолго до этого, нанимала иммигрантов. Изначально подозрения пали именно на иностранцев без документов, ибо это не было бы удивительным. Слишком много случаев, в которых главными злодеями оказывались именно такие люди — без жилья, семьи и официальной работы. В этой же ситуации все иммигранты, пребывавшие в смене в день теракта — мертвы. Ни одного выжившего. Слишком легко обрисовывается картинка, которая становится понятнее причины, по которой стоит верить в то, что Земля круглая. Каждый. Свидетель. Мертв. Допросить можно было только тех, кто был менее причастен. С ума сводит такая расчетливость. Как день ясным становится факт, что работал здесь явно не один человек, а может и не два. Чонгук подозревал такое развитие событий, но не мог быть уверен.       И вот, что не менее странно — реакция младенца на мать. Когда Нэли впервые вызвали на допрос под именем «Лейла», девушка едва справлялась со своими обязанностями, что очень насторожило Чонгука. Поэтому будучи веселым и находчивым он решил, что поставить камеру будет совсем неплохой идеей. В целях безопасности ребенка, разумеется. После догадки Гибсона о том, что узурпатор женщина, обрисовались новые контуры, пейзаж стал более четким, в лучшем качестве. С появлением камеры стало немного проще следить за семьей. Отношение Роберта к сыну можно поставить на планку «превосходно». Мало того, что ребенком занимался только он, так еще и с какой заботой, трепетностью, любовью в конце концов. Такое редко встречается, особенно в такой затхлой дыре, как северный округ Мичигана. Не говоря уже о горе-матери, которая все время где-то пропадала. Камера работает на датчике движения и запись начинается с момента фиксации каких-либо изменений, даже с включенного света. Объектив устремлен на колыбельку ребенка, а кроме Роберта там не было замечено никого. Никого кроме сбежавшего из тюрьмы и штата узурпатора, но парень любезно вырезал этот кусок.       — Зачем ты задаешь вопрос, если знаешь на него ответ? — разводит руками полицейский, а едкая ухмылка неизменно проскальзывает на лице.       Гибсон уже и глаз не закатывает, даже не вздыхает с привычной тяжестью. Лишь стряхивает пепел с сигареты и внимательно наблюдает, как дотлевшие куски песком сыплются в металлическую емкость. Затягивается в заученном движении и замирает на какое-то время, давая дыму подольше находиться в клетке легких, а после грузно выдыхает струи никотина через ноздри. Зачесывает твердые густые пряди, поддевая их очками, и действия с сигаретой повторяются. Он поднимает леденящий взор на парня перед собой, всматриваясь в крупный силуэт и вдруг в его взгляде проскальзывает какая-то осознанность. Словно новая идея. Зрачки мечутся от лица, переходя к татуированной руке, где кожа выглядывает из-под закатанного рукава объемного оливкового худи, за которым фокусник попросил вчера заехать по дороге домой. Несмотря на всю резкость и неординарность стиля этого человека, светлые оттенки только дополняют его образ, окутывая домашним уютом и стопроцентным пониманием.       — Ты выйти в качестве свидетеля в суд, — хрипит мужчина. Чонгук его ход мыслей понимает. Им придется раскрыть факт незаконной съемки в дополнении с нарушением личных границ и конфиденциальности, — Только не в таком виде, — его губы едва заметно кривятся, но это, если честно, довольно трудно заметить. Кому угодно, но не Чону.       — Что тебе не нравится? — утробный смешок вырывается прямо из грудины, а в голосе толика напыщенного возмущения.       Его внешний вид бесподобен и он это знает. Все это знают. А те, кто не принимает — просто завидует этой раскрепощенности. Но Гибсона трогает вовсе не это, у него на репите чонгуков смех, вырванный из недр ядерной черноты. Из сказочно нереальной души, где нет ни конца, ни края. Где есть наглядный пример «бесконечности», и помешанный Ньютон не создал никаких законов физики. Где чрезмерная теплота зефира на костре борется с титановой грубостью острых, словно мечи полководцев Наполеона, слов и динозавры мирно существуют с людьми. Там нет понятия «справедливость», потому что это очевидно, словно число П. Там великие гении русской классики не избивают женщин, будучи в экстазе вдохновения, а дети не дергаются от каждого шороха. Внутри него все самое невероятное, что можно вообразить, даже если воображать с некой развращенностью и энтузиазмом. «Всякий заслуживает, чтобы его рассматривали, но не всякий заслуживает, чтобы с ним разговаривали» — Шопенгауэр пр. «Мысли». Так вот Гибсон готов не только рассматривать фокусника днями на пролет, он кажется, с недавних пор, абсолютно полюбил все его бредни. Мозг начал воспринимать все небылицы за свои, родные, привычные, отчего прежнее раздражение едва заметно уловимо.       — Мне все нравится. Не понравится судье, — монотонит мужчина, возвращаясь в реальность и заглядывая в оленьи глаза.       — То есть, я тебе нравлюсь? — аферист играет бровями. Этот вопрос Тэхён умело пропускает мимо ушей. Делает вид, что пропускает мимо ушей.       Завидев парня в таком виде сегодня утром мужчина немного пришел в ступор. Несомненно они обговаривали все это вплоть до мелочей, но видеть фокусника таким непривычно. Это уже вовсе и не фокусник получается, а герой дешевой мелодрамы, который влюбляет в себя всех прохожих представительниц женского пола. Однако в реальности в него, кажется, до последнего вздоха взрослый, реализовавшийся мужчина, без умения выражать в полной мере мысли и эмоции на картавом английском. Они живут так бок о бок на протяжении вот уже пяти дней. Вернее не столько живут, это слишком громко сказано, учитывая вид работы, в котором они задействованы. В этой деятельности каждый последующий шаг превращается в идеально продуманное действие без суеты и импульсивности. Уже не секрет, что Чонгук вполне способен на контроль каждого взмаха ресниц, однако каким было открытием для Гибсона, когда он узнал, что его напарник стратег по типу личности.       В какой-то степени догадаться было не сложно, поскольку парень не единожды спасал свой зад чрезвычайно быстрым и не поддающимся логике мышлением. Да что уж там, он успел присмотреть маленький домик для бабушки, неподалеку от этого места, совмещая покупку недвижимости и раскрытие дела. Ему было важно, чтобы старушка чувствовала себя комфортно, находясь в своей стезе. Вместе с домом идет небольшой участок, а рыться в земле для Кайли с роду терапии. В гостиной их прошлой квартиры было много горшков с комнатными растениями, а в лето она сажала огурцы в небольшие пластиковые плошки.       Гибсон не скрывает и того факта, что уровень его тревожности возрос. Лекарства все еще в пути из Кореи, остается только ждать. Сон пропал почти на два дня, заставляя дергаться от каждого собственного вздоха. Чонгук так и спит на диване внизу, иногда в обнимку с Триггером, что прибегает под утро, тыча мокрым носом в щеку. Они не плохо спелись, пес даже ест с рук этого парня, позволяет себя гладить, и приносит игрушки в то время, как они перерывают стопки документов с информацией на полу зала. На прогулку с Триггером фокусник обязался ходить сам, сам же купает после того, как они оба обваленные снегом заваливаются в дом. Отсюда вытекает следующая «проблема» в виде пожеванной резиновой уточки, которую пес загрыз до дыр, брызгаясь в ванной.       На самом деле, Чонгук порывался съехать, подрассчитал поспать какое-то время на полу в доме бабушки, пока не привезут диван. Но мужчина своим «ты мне нужен здесь» как бы привязал невидимой цепью и не отвязывает. Не объяснил для чего нужен, для работы или для себя, но парень на этом не циклится, что весьма удивительно. Нужен — значит будет. Он мало-помалу начинает привыкать к этому человеку. Следователь заказывает еду, заранее интересуясь предпочтениями, стирает время от времени. К тому же он никогда не против такого вида отдыха, как секс, правда на него в последние дни нет времени от слова «совсем». Единственное, на что Чонгуку хватает сил — принять душ и отключиться на пару тройку часов после тяжелого рабочего дня. Тем более с недавних пор его начал мучать один и тот же кошмар, в котором он находит труп Кайли прямо в разрушенном терактом доме, среди своих сожженных аниме-фигурок. Повсюду стоит яркий запах паленого пластика и гнили. Парень привык к этому, но холодный пот катится по спине непривычно быстро, будто под кожу залезла стая жуков и ковыряет костный мозг, попивая спинномозговую жидкость.       Он не особо задумывался, когда однажды ночью ноги повели на второй этаж, а тело плюхнулось на огромную кровать, где у самого края «спал» следователь. Мужчина молча лежал, ощущая, как прогибается матрац под весом чужого тела, а затем горячее дыхание опалило заднюю сторону шеи, но больше ничего. Он чувствовал спиной присутствие фокусника, но обернуться не решился. Так и замер, не моргая, и в конце концов глубоко уснул. Впервые за три дня. Триггер тихо скулил, пробираясь меж ними мясистой подушкой. Наутро не было никакой неловкости, потому что Гибсон всегда встает первым и заказывает им завтрак, попивая чересчур сладкий кофе.       На следующий день все повторилось, только в этот раз мужчина намеренно двинулся назад, вжимаясь в горячую грудь и тут же оказался прижатым сильными руками к себе. На виске до сих пор ощущается сопение фокусника, а лопатки помнят с какой периодичностью бьется в рельефной груди слева. Спать стало чуть менее сложно, потому что ушла чертова тревожность. Однако, это не мешало продирать сухие воспаленные глаза в пятом часу утра и тупо пялить в потолок до тех пор, пока тело не перестанет ломить от стирающей суставы усталости. Чонгук подрывался пару раз загнанно дыша, но тут же наталкивался на светящиеся в темноте прозрачные глаза, будто маяки в бесконечном океане, и принимал из чужих рук стакан воды. Обсуждению все это подлежать не могло, по крайней мере в данный момент. Недосказанность явно чувствуется каждый раз, когда они сталкиваются в особняке, но ни один, ни другой не видят разумным поднимать эту тему.       Сейчас парень стоит в прихожей, давно собранный, залип в телефоне, а Гибсон уже и забыл за какой конкретно обувью он тянулся, ибо Чонгука в пальто видит впервые. И ладно пальто, это пальто следователь вручил ему сам, поскольку все вещи самого фокусника сгорели при теракте. Но то, как в принципе смотрятся все вещи Гибсона на нем — нечто прекрасное. Мужчина заметил это только сейчас, хотя вроде вместе собирались, но в процессе мужчина как-то не придал внешнему виду полицейского значения. Парень выглядит до тошноты серо и обычно, не под стать его характеру, но даже так умудряется казаться, что люди называют «не как все». Это вызывает странные чувства, которые мужчина не до конца понимает.       Но сидя в судебном зале, он весело наблюдает за реакцией Намджуна, у которого глаза походят на европеоидные. У Гибсона много должников и это ему на руку. При чем не только ему, но и Роберту, у которого на шее проступил холодный пот от волнения. Адвокат его давний знакомый, с которым они вместе учились в университете, правда на разных факультетах. Тэхён помнит этого говнюка, который приехал всего на год по программе обмена, но за такой короткий промежуток времени успел выебать все мозги, которые у парня были к третьему курсу. Гибсон сам по себе тот человек, который предпочитает не говорить лишний раз, если есть возможность вообще молчит. Люди его нежелание контактировать путают со скованностью, но на деле все не так. Он просто не видит смысла говорить с теми, для кого нет разницы в картинах Ван Гога, как и смысла.       — С недавних пор мы хорошие знакомые, Ваша честь, — легко отвечает парень.       — Свидетель может предоставить ежедневные записи того, как Роберт ухаживает за сыном, это будет веским доказательством, — озвучивает адвокат.       На экран выводят записи с камеры. В правом углу, на каждом из которых стоит дата и время, вплоть до секунд. Видно Роберта, меняющего пеленки ребенку. После то, как мужчина убаюкивает мальца. Играет, готовит к ванной. И так на каждой чертовой записи на протяжении двух сраных недель. Зал приходит в шок, вместе с Намджуном, который, как казалось, больше сегодня не удивится. Его лицо искривлено, а рот приоткрыт, словно он в полной растерянности. Гибсон ловит взглядом очередную улыбку фокусника и салютирует ему глазами.       — Откуда у вас эти записи, господин Чон? — в их выдуманный мирок врывается строгий голос прокурора. — Вы знали о камере в вашем доме, господин Форд? — мужчина оборачивается к Роберту.       Роберт молчит. Скажи он «да» и все проблемы тут же иссякнут, появится мнимое сотрудничество на ментальном уровне. Все станет куда проще. Но страх перед тем, что этот обман раскроется овладевает за мгновенье. Ему просто элементарно страшно и он не стесняется этого признавать. Поэтому отрицательно качает головой, а на Чонгука даже посмотреть боится. Его свирепые черные глаза пугают.       — Около трех недель назад я вторгся на территорию их дома и поставил камеру, потому что мне показалось странным то, что рассказывала Нэли Форд на допросе, — спокойно начинает парень, — Когда Роберт в очередной раз вышел на прогулку с сыном я влез в дом и поставил датчик движения, на котором автоматически включается камера.       — Это нарушение сразу нескольких статей…— начинает прокурор, но оказывается перебитым судьей.       — Да, именно поэтому господин Чон является свидетелем в этом деле. Он напрямую причастен, — заявляет судья, — Пожалуйста, продолжайте, — девушка просит адвоката убрать видеозапись с паузы.       Она руками подпирает подбородок и по прежнему покачивает ногой, с которой все же спадает туфля, из-за чего разносится глухой звук соприкосновения пола и обуви. Может у Гибсона и есть знакомые-должники, которые могли бы помочь в данной ситуации, но и Чонгук не пальцем деланный. Прямо сейчас на месте судьи — девушки, которую опасаются люди в зале — сидит его хорошая знакомая. А если точнее, девушка его подруги Мелиссы, медсестры, работающей на скорой. Пару вечеров назад они вместе ходили в кино на какой-то сопливый фильм, во время которого парень заснул, а проснулся от громкого смеха. Но это уже совершенно другая история. Сам факт того, что у полицейского в рукаве козырной туз, заставляет щеки невольно напрягаться в улыбке. Фокусник сдерживает ярое желание обернуться на следователя, дабы разглядеть немой вопрос в глубоких глазах с северным сиянием.        Роберта отпускают с правом на опеку ребенка. Мужчина тихо шмыгает носом, стирая с щетинистых щек слезы облегчения. По окончании слушания Чонгук подходит к судье, аккуратно приобнимая девушку, для чего ему приходятся чуть ли не свернуться вдвое — она своим ростом едва достигает плеча. Один из агентов ФБР проспорил Юджину пятьсот баксов. Честно признаться, Гибсон понятия не имеет, как зовут того агента, хотя он и кореец из его филиала. Он молча поднимается, кинув последний взгляд на судью, и, постучав Намджуна по плечу, скрывается за пределами судебного зала. С одной стороны они выиграли дело, родительских прав Форда не лишили, с другой стороны, он совершенно обездвижен, как и предполагалось изначально — на него нацепят браслет, выдающий место нахождения. Единственное, куда он способен выходить — задний двор собственного дома. Чонгуку за его выходку, как ни странно, ничего не будет. Его действие было признанным необходимым в целях сохранения жизни ребенка, находящегося в непрямом контакте с узурпатором. Этот жук из любого бедствия выберется. Не зря же говорят: «бедствие — пробный камень доблести».       Усаживаясь в машину, Гибсон привычно чиркает зажигалкой, располагая сигарету меж губ, сокращая время ожидания фокусника. Тот громко хлопает дверью, плюхаясь под боком на пассажирском сидении и тянется к пачке сигарет на панели. Закуривает, не произнося ни слова, продолжая пялить перед собой. Снова ушел куда-то в недра своего разума, предварительно повесив табличку красного цвета с жирным шрифтом «не беспокоить» на лбу. Мужчина заводит машину, плавно выруливая на главную дорогу, щуря глаза от дыма, исходящего на уровне губ. На сегодня самые грандиозные дела закончились, хотя на часах только полдень. Чонгуку бы поспать сейчас, закинувшись снотворными по самое не балуйся, а после наесться до отвалу, чтобы желудок тянуло. Однако осознание, что такого разворота событий можно и не ждать, неприятно давит на черепушку. Им предстоит отыскать Сэми Кинксли, допросить и отправить на лечение раньше, чем она снова устроит какой-нибудь погром в городе.       — Зачем Лазаретти набить эти странные татуировки? — внезапный вопрос выводит парня из глубокого транса.       Он оборачивается на мужчину, мечась оленьими глазами по безэмоциональному лицу, а после вновь глубоко затягивается. Будто прокручивает в голове поставленный вопрос, хмуря густые брови. Его губ вдруг касается легкая улыбка, походящая на усталую:       — Он хотел таким образом приблизиться к Богу, — сквозь утробный смешок, едва выговаривает парень, — А зачем ты поднял этот вопрос?       — Хотел услышать твой голос, — пожимает плечами следователь, останавливаясь на светофоре.        Он поворачивает голову на Чонгука, всматриваясь в правильные черты острых скул и вновь концентрирует внимание на розовом крупном шраме, которого то и дело хочется коснуться губами. Это и делает, оттягивая ремень безопасности в сторону, ощущая запах свежести от самого фокусника. Парень никак это не комментирует, только затягивается, растягивая губы в ухмылке, после того, как мужчина возвращается к дороге, продолжая пялить в окно. У него нет сил даже для привычной колкости. Пусть Гибсон делает все что хочет, он сам ему это позволил. Тем более, какой смысл отказывать себе в том, что начинает приносить удовольствие?       На улице промозглый ветер и снег с дождем. Следователь сильнее кутается, натягивая рукава до самых пальцев, когда они поднимаются по ступенькам офиса. Патрульный в свою очередь и бровью не ведет, позволяя снежному вихрю оставить мокрые следы на рубашке, которая виднеется из-за откинутых полов черного пальто. На контрасте температур появляется резкая сонливость, а жжение в глазах заставляет тереть веки, надавливая на глазные яблоки. Гибсон заворачивает на кухню, как только лифт прибывает на нужный этаж, провожая спину фокусника, удаляющуюся в сторону кабинета.       Из стен кухни доносятся тихие голоса, совершенно разные по звучанию. Не трудно догадаться, кто их обладатель, судя по сахарным словечкам, брошенным в адрес друг друга. Оба стоят к дверному проему спиной, даже не оборачиваясь на стук приближающихся каблуков следователя. Мужчина молча вешает верхнюю одежду на спинку стула и направляется к кофеварке. Один силуэт, слившийся из двух человек раздваивается, когда Чимин, не вкладывая силы, бьет кулаком в плечо капитана. Тот смеется совсем хрипло и целует маленькую ладонь, заглядывая в большие глаза. Они в своем мирке, понять который не дано ни одному здравомыслящему. Гибсон только кидает на них взгляд прежде, чем уйти так же тихо, как и пришел, подхватив свое пальто на сгиб локтя, в руках умещая две кружки в каждую. Фокусника застает на диване. Парень лежит с прикрытыми глазами, будто медитирует, скрестив ноги, уложенные на подлокотник. Классические ботинки аккуратно стоят рядом, носами к двери. Из-за сползшей ткани брюк проглядывают белые высокие носки с надписью «ебут тебя, платят мне», а на пятке нарисованные кошачьи лапы. Точно дикая пума. Что самое любопытное — как он додумался надеть такие носки под столь строгую одежду. Разум фокусника сродни одному из чудес света.       Парень на приход следователя не реагирует, из чего старший решает, что тот уснул. Поэтому ничего не остается, кроме как самому сесть за пересмотр личного дела узурпатора, дабы найти что-то стоящее. Главное поймать эту удивительно умную девчонку, иначе черт знает, что она учинит в следующий раз. Фокусник оказался настолько прав в том, что этому юному человеку необходимо лечение, что словами не описать. Для начала стоит отметить, что она совершенно точно помешанная, а значит имеет такой склад ума, при котором с детства раскрываются не самые необходимые для жизни навыки. Вполне возможно, что она пишет стихи, а может и целые книги. Она видит мир иначе, чем обычные люди. Да, мы все можем видеть ровно настолько, насколько нам позволяет сознание и в этом весь сок. У людей с нездоровым влечением к искусству определенно имеется ряд проблем, с которым качество жизни снижается до отрицательной степени. Итальянский психиатр Ломброзо в одной из своих книг упоминал о писателе Тасо, который уверял, что в период горячки оказался под влиянием домового. Так же писатель был чрезвычайно сентиментальным, легко впадал в меланхолию и не видел очевидных радостей в жизни. С этим сталкивался почти каждый человек, чей мозг видел мир настолько нестандартно, что для них нашлось общее название «помешанный». Отчего-то Тэхёну кажется, что Сэми входит в состав таких «особенных» людей. А когда ему кажется, это, как правило, становится явью.

🃏🃏🃏

      Переступая порог квартиры первое, что слышит Намджун — звуки доносящиеся из ванной комнаты. Состояние Сокджина не улучшается, разбивая последнее, что в нем осталось в щепки. Работать он перестал уже неделю назад, подал увольнительную, не став разъясняться перед начальством. Хорошее было время, проведенное в окружении этих людей, с которыми бок о бок, на протяжении долгих лет, он спасал человеческие жизни. Осознание конца не пугает, скорее приходит теплое облегчение. Не хочется оставлять Намджуна, да и всех животных, которых он вырастил, но бороться с раком уже нет смысла. Опухоль жрет его, а организм стремительно гниет уже давно. Сокджин смирился. Раньше он помогал таким людям, будучи студентом на практике в паллиативном отделении, а сейчас сам смеется от того, насколько глупо было произносить подбадривающие слова тем, кто уже написал завещание. Мужчина умывается, невольно пробегаясь по собственному отражение в зеркале. Оттуда на него смотрит лысое нечто, уставшее настолько, что круги под глазами доходят до скуловой кости. Губы бледные, а само лицо осунувшееся. Он будто оживленный труп.       Намджун встречает теплыми объятьями, отталкиваясь плечом от косяка. Целует в лоб совсем аккуратно, будто боится, что бывший врач прямо-таки растворится в руках, обратиться пеплом, исчезнет. Управляющий даже не моргает, заглядывая в пустые глаза, больше не прикрытые пеленой самоутешений. Мужчина помогает Сокджину добраться до кровати, укладывает, накрывая теплым одеялом, а сам садится рядом без лишних движений. По комнате вдруг раздается громкое мяуканье — это Нэнси забирается прямо на кровать одним прыжком и останавливается, всматриваясь в хозяина. Мечется, не зная куда бы прилечь, бегая узкими зрачками по худому лицу, а после переводит взгляд на Намджуна, снова издавая душераздирающий звук. Сокджин тянется к ней, осторожно чешет за ушком, а после притягивает к себе, укладывая прямо на грудь. Кошка встревоженно дергается, вырываясь из некрепких объятий, а после ступает маленькими лапами ближе к шее, широко лизнув мужчину по скуле.       — Обычно, когда у человека что-то болит, кошки это чувствуют и ложатся на больное место, — голос Сокджина хриплый, почти не слышный.       — Тогда почему Нэнси никуда не легла? — Намджун тяжело сглатывает, наблюдая за усталой улыбкой любимого человека, отказавшегося бороться. Бороться уже давно не за что.       — Потому что она не поняла, где конкретно болит, у меня метастазы почти в каждом органе, — после недолгого молчания шепчет мужчина.       Намджун чувствует, как учащается сердцебиение и скручивает желудок. Эта беспомощность добьет его однажды, когда откроют крышку гроба, в котором будет лежать тот же человек, что сейчас ласкает кошку. Медицина не помогла бы в этом случае, потому что рак обнаружили слишком поздно. У Сокджина систематическая мигрень из-за отсутствия сна и постоянных подработок. Не мог он усидеть на месте, зная что с каждой минутой умирает все больше людей. Поэтому и спутал спазмы в висках и головокружение с обычной усталостью. Намджун в какой-то степени винит во всем себя. В том, что не уберег, не убедил остаться дома лишний раз, а сейчас все реже рядом из-за дела с узурпатором. И это чувство вины прячет в самое укромное место, лишь бы не подать виду о том, насколько он сам разваливается, чтобы Сокджин чувствовал себя лучше. Чтобы будить с теплой улыбкой и кормить с ложки, потому что по пробуждению у него нет на это сил. Чтобы помогать помыться, пачкая один из своих костюмов пеной. Чтобы прямо сейчас мягко поцеловать в самые губы почувствовав мятный вкус ополаскивателя для рта и включить «Гравити Фолз», прижимая к себе как можно ближе. Осознание, что это могут быть одни из последних объятий, разрывает сердце в клочья, а по виску стекает холодный пот. Однако Намджун стирает его коротким движением ладони и тихо смеется, когда герои мультфильма вновь попадают в какую-то ситуацию.