Каламит

      В церемонии похорон не было ничего нового или запоминающегося. Все тот же оркестр в честь героев страны и чиновник — совсем зеленый мальчишка. На вид ему точно за сорок, однако речь и отвратная подача делают из него прыщавого подростка. Родственники, как и предполагалось, навзрыд ревут, прикрывая руками рот в неверии, а работники кладбища снимают свои кепки, куря за железным забором. Прошлой ночью в почтовом ящике Гибсон обнаружил свои лекарства, которые наконец доставили. Спустя три месяца. Америка. Страна возможностей. Благодаря таблеткам он проспал до восьми утра, словно сам обратился обездвиженным мясом. Снов не было, только мрачная чернота, напоминающая бездну. Разбудил его не шорох Триггера, а трезвонящий, уже целый час будильник с перерывами в десять минут. Содрать себя с кровати оказалось еще сложнее, чем раньше. Из-за долгой бессонницы организм совсем истощился, но без отдыха это не ощущалось совершенно. Вследствие выше сказанного, мужчина только и смог, что принести свои соболезнования безутешным матерям, жавшимся в его плечо, а после развернулся и ушел прочь. Да и что вцелом говорить? Как можно помочь тому, кто лишился близкого? В общем-то можно попытаться что-то наплести, но это будет пустым трепом. Кроме него больше никого на похоронах и не было. Намджун по каким-то личным причинам не приехал, Юнги, Чонгук и Чимин на реабилитации, а остальные, кого он знал, на двух метрах глубины под землей.       Погода, как ни странно, спокойная. Ветерок совсем легкий, едва заметно ласкает волосы, не давая полам пальто разлететься в разные стороны. Осадков нет, небо чистое, голубое, без единого облака. Солнце слепит в глаза, из-за чего Гибсон натягивает очки, пока ведет машину. Будто только узурпатор, чудаковатая девчонка по имени Саманда Кинксли нагоняла непогоду и смог. Ее похоронами тоже занималось агентство по приказу Гибсона. Вышестоящие не одобрили этого поступка, но Тэхёну откровенно гранитово на мнение тех, кто отсиживал свои задницы в кабинетах, пока на его глазах умирало бесчисленное количество людей.       Макс лично подтвердил личность узурпатора за чашкой чая в приглушенном свете ламп морга, пока рядом на стерильном столике в стерилизованном латке едва умещалась горка внутренних, когда-то работающих органов. Романтика. Нэли обнаружили в тюрьме безо всяких признаков побега. В ее глазах было раскаяние и сожаление, будто она только осознала, что потеряла не только сестер, но и семью. Ее поместили в одиночную камеру, а также Роберту запретили ее посещение. Гибсон еще поднимет этот вопрос на рассмотрение. Перед глазами всплывает картинка, где на искусственном зеленом газоне расположены две могилы с обыкновенными каменными надгробьями. «Дэлайла и Саманда Кинксли 03.04.2000 — 28.02.2023». Не заслуживают такого непонимания люди. С другой стороны закон Мёрфи не обратим. Все, что могло пойти не так — пошло. Все что остается — смириться и жить дальше, а иначе сам приляжешь на соседнее местечко в гроб. Мертвых же ценят больше, чем живых.       Кайли сказала, что никого, кроме родственников, пока не пускают в больницу, поэтому следователь смело заворачивает в ближайший бар. Это русский райончик, тут пойло всего за пять баксов, емкостью литр и мягкий белый хлеб со свежим сыром на закусках. Они не нарезаны маленькими кусочками. Официант приносит по три «бутерброда» к водке, это входит в ее стоимость. Следователь сидит, отчужденный от реальности, ощущая приятное тепло, льющееся внутри. Нос пробивает от каждой рюмки, из-за чего приходится закусывать приличным укусом хлеба.       — Тэхён? — раздается совершенно знакомое откуда-то из-за спины, из-за чего мужчина оборачивается. — Ну точно ты, сколько лет то прошло, эх, — женщина крепко обнимает его, сидящего, с набитым ртом, не способного что-либо из себя выдавить.       Перед ним Давон, которая постарела лет на двадцать. В уголках глаз морщины от улыбки, а на лбу целая гормошка. Она садится напротив следователя, который все еще находился в прострации. В коридоре между прошлым и настоящим. У Давон почти вся голова седая, да и грамма косметики на ней нет, хотя раньше ее стрелки доходили до висков, обрамленные ярко-фиолетовыми тенями с бордовой матовой помадой. Тогда она училась на архитектора, ведь они много получают, да и работать можно из дома. А сейчас перед ним совершенно другой человек, подрабатывающий в наркологии санитаркой, госпожа Чон туда пристроила, на большее она не способна. Учебу в Америке Давон не осилила в силу незнания языка, а идти по стопам матери не захотела. Отца она похоронила два с половиной года назад, тот слег с пневмонией, а мать теперь является главным врачом.       — Ты женился, Тэхён? — Гибсон отрицательно качает головой, наблюдая за тем, как женщина залпом выпивает рюмку водки не закусывая, — Ты что? В твои то годы? Совсем ты не мыслишь в жизни. Каждому из нас нужен тот, кто будет рядом до самой смерти.       «Как наивно, — думает Гибсон. — Никто никому из нас не нужен, люди вообще чрезмерно не выгодные. Кто-то умрет в конечном счете, а кто-то затопчет твою могилу". И ладно будь у нее все хорошо, но эти слова не перекликаются с образом человека, который вот уже двенадцать лет находится в разводе. Ребенка у нее забрали сразу после рождения, потому что муж сдал ее, как употребляющую и распространяющую наркотики. От части так оно все и было. В Корее ее покрывали, как могли, здесь не помогал никто. Чан всегда забирал ее к себе, помогая пережить отходняки, а иногда даже пытался вытащить из этого дерьма, привязывая к кровати, пока девушка истерично орала в ломке. Она даже завязала на какое-то время и Гибсону казалось, что в будущем они поженятся, но ошибся. Она выскочила замуж за какого-то бизнесмена, который мало того, что отнял у нее ребенка, так еще и сдал в детский дом и запретил приближаться. Сам он не стал воспитывать «отродье наркоманки», вот и порешал все проблемы разом. Чан бы так никогда не поступил. Он вообще отличный человек, который так и играл в барах на барабанах после распада их «группы». Как ни кстати среди пустого трепа из уст, когда-то родной Давон вываливается:       — Чан небось завидный холостяк? — ее щеки порозовели от выпивки, придавая потрескавшимся губам румянец.       — Он женат. Девять лет назад у него родилась дочь, — следователь смотрит на нее непроницаемо.       — О, — ее лицо внезапно вытянулось, будто она что-то придумала, — Может позвать их сюда, в Чикаго, вспомним былое.— ее костлявые пальцы обвили тыльную сторону ладони мужчины.       — Чан мертв, — как ни в чем ни бывало отвечает следователь, выпуская руку из мнимого плена, чтобы заполнить свою пустую рюмку, — Подрался с какими-то хулиганами, которые пристали к школьнице в переулке. Закололи на смерть.       — О, — снова это тупое лицо, — Так ты был рядом с ним?       — Вел его дело, — Гибсон залпом осушает рюмку, тут же морщась от горького вкуса и впопыхах хватается за хлеб.       — А… так ты легавый, — ее смешок кажется следователю тошнотворным.       Чан до последнего вздоха был героем. По приезде скорой все твердил о девчонке и просил дежурного фельдшера ее осмотреть, а после уснул навсегда. Честный был человек, чрезвычайно справедливый и добрый. Такие люди, к великому сожалению, живут совсем ничего, как показала практика. Его жена так и не нашла себе никого, а дочь уже учится в начальной школе. Первые годы малышка искала повсюду отца, а потом просто смирилась, что его не стало. И вот она, Давон, когда-то яркая звездочка с синим цветом волос и выделяющимся нежным голосом. Прожженная наркотическим дурманом шлюха, с кучей венерических заболеваний, в следствии которых больше не способна иметь детей. Сидит, совершенно расслабленная, бросает прозрачные намеки человеку, которого когда-то любила будто младшего брата. Жизнь никого не щадит, все попадутся в ее круговорот. Гибсону ее немного жаль. Она ведь не смогла выстоять. Поддалась системе, дурманящему дыму и веселящим колесам, пока ровесники пахали свою могилу на будущее. Весьма цинично, но факт. Работаем ли мы или ударяемся в дурман — все одно, здоровье чем губить не особо важно. Важно выстоять.       Гибсон не рассказывает о Чимине, его муже и их жизни. Вообще не затрагивает ничего о нынешнем. Давон же, довольно пьяная, рассказывает все с момента приезда в Чикаго. Там было что-то о сложности с архитектурным, а после и об отчислении, но Гибсона заинтересовал момент о девятилетнем мальчике, чье тело было изрублено в мясо.       — Мама попросила привести документы, которые забыла дома, вот я и приехала, — она на мгновенье запинается и громко икает, — Так меня чуть с ног не сбили реаниматоры. Мальчишка, говорили они, на том свете побывал. Должна признать выглядело все это ужасно. Повсюду кровь, да лоскуты кожи, висящие на конечностях. Это было отвратительно страшно, — она вздрогнула.       Гибсон молчит, погружаясь в ненавязчивую мелодию, раздающуюся по помещению. Мелодия сменяется пением, на маленькой сцене появляется невысокая девушка в красном облегающем платье в пол. Мужчина всматривается в ее лицо. Губы блестят от света прожектора, а длинные ресницы озорно хлопают. Гибсон не понимает смысла песни, на русском ему известны всего две фразы: «здравствуйте» и «спасибо». Но голос приятный, обволакивающий, отвлекающий от глубоких губительных дум. Тэхён в две тысячи пятом убивался по музыке и родительскому решению, в то время, как Чонгук боролся за свою жизнь. И тут же на ум приходит едва заметная татуировка фокусника за ухом «убей, чтобы не быть убитым». И он убил. Будучи беззащитным ребенком, жаждущим выжить любой ценой. Давон упивалась дешевой травкой, вынюхивая пути в светлое будущее до прожженной кожи у носа. Она не смогла. А девятилетний мальчишка смог. Выкарабкался из могилы, вырывая собственную руку из силуэта ангела хранителя, ведущего по светящейся кипельно-белой лестнице к небесам. Он смог. И Гибсон смог. Однако их войны сравнивать нельзя, все равно, что ампутированную конечность с ушибленной. И даже сейчас, вспоминая это, Давон не жалеет ребенка, она говорит, что это было омерзительно. Лучше ведь умереть, чем остаться уродом на всю жизнь.       «Да, — думает Гибсон, — лучше подписаться на смертную казнь, чем остаться моральным уродом на оставшуюся жизнь». Песня заканчивается звучанием той же мелодии, что и в начале. Сквозь последние ноты слышны аплодисменты и людской бубнеж. К своему сожалению мужчина слышит и голос Давон, которая все еще что-то рассказывает. Гибсон молча поднимается, улавливая новую мелодию, подзывает официанта и, рассчитавшись, уходит. Без лишних движений, слов, уж тем более прощаний. Мысль о том, что он трепетно ждал встречи с Давон еще вчера, кажется ему смешной. Неужели он надеялся увидеть перед собой того человека, который перестал существовать около двадцати лет назад? Наивно и глупо. Других мысленно высмеивает за невежество, а сам точно такой же. Полный пустых надежд и горьких разочарований.       Алкоголь в крови не позволяет сесть за руль самостоятельно, на этот случай у Гибсона закреплен чат с водителем в мессенджере. С Куртом он познакомился, когда впервые приехал в Америку на дело. Тогда у него только появились права, поэтому садиться за руль в чужой стране казалось небезопасным. Курт младше самого следователя всего на пару лет, всю жизнь занимался перевозкой особо важных людей. Замечая состояние следователя, мужчина не задает никаких вопросов, молча принимает ключи из рук владельца, а после усаживается в машину. Едут они в тишине, которую разбавляют едва слышные биты тяжелого фонка. Это фокусник скачал на флешку магнитолы. Погода сегодня и вправду радует. Ночной ветер не режет щеки, а щекочет шею, когда следователь открывает окно и закуривает.       Переступая порог дома, мужчина слышит псиный скулеж. Триггер стремительно бежит к порогу, задорно виляя хвостом, а после приступает обнюхивать хозяина. Он смотрит своими черными пуговками и внезапно склоняет голову вперед, плюхаясь на задние лапы. Уши его едва заметно поджимаются, а из пасти снова раздается жалобный вой. По Чонгуку скучает и ищет ежедневно. Привязался щенок, и не понимает почему снова не может увидеть того человека рядом со своим. Гибсон присаживается на корточки и ладонями зажимает крупную морду. Глядит в глаза, походящие на людские, находя в них тоску и печаль. Так и застывает, одетый, не разувшийся, на коленях перед собакой, пока пес не поднимает переднюю лапу, закидывая ее на плечо, будто обнимает и утешает. Хороший пес.

🃏🃏🃏

      Чимин приоткрывает глаза, особо не различая предметов перед собой. Тусклый свет лампы кажется ослепляющим, а в глотке будто застрял песок. Он едва слышно хрипит: «воды», почти не размыкая губ и тут же чувствует, как его приподнимают и подставляют бутылку к губам. Только по чужому касанию осознает, что это Юнги, не сопротивляется, ибо незачем. Он в надежных родных руках. Раньше ведь все по другому было. До Юнги. В двадцать три, будучи студентом дизайнерского, Чимин познакомился с байкером, разъезжающим на черном мотоцикле с красными вставками, и носящий красную кожанку. В его голове не было ни одного произведения Шекспира, зато он прекрасно покрывал матами подростков, выбегающих на дорогу в неположенном месте. Чем-то привлекала эта «брутальность», но больше, наверное, похабная крутизна.       Чимин был частым гостем в салоне для депиляции, спортзале и салоне красоты. Перед каждой встречей с байкером он жевал мятную жвачку, потому что переживал, чтобы все было превосходно, и ярко красил глаза, подводя нижние веки красным. Он старался проводить много времени со своим «парнем», иногда забивая на учебу и подработку. Старался сглаживать конфликты и смиренно отсасывал на заднем ряду кинотеатра, потому что ему казалось, что этот человек его. Что нужно просто перетерпеть этот этап и спокойнее относиться к тому, что попрекают внешним видом. Что пытаются сделать более феминным, иногда даже запрещая носить громоздкую обувь на тяжелой подошве. Мол: «курение вредит твоему здоровью, да и ноги лучше брить чаще». Последней каплей стала просьба о том, чтобы Чимин оделся в женскую одежду и представился его девушкой перед семьей. Вот тут-то наконец-то дошло. Встречались они около трех лет, парень тогда думал, что привязался к беспринципному хаму, но привязался он только к его байку.       Полгода бессмысленных интрижек, еще одни отношения, в которых после первой просьбы побриться, он молча ушел. Ушел и не возвращался, блокируя даже чужой банковский счет. Плевать на потраченный год, на все было плевать, лишь бы не ощутить снова этого давления и попыток стереть личность. Гибсон все твердил, что Чимин выбирает недостойных, а Чимин ежедневно разочаровывался в человечестве. Он просто решил для себя, что отношения ему не нужны, уж лучше заняться собой, насладиться учебой, кипящей, все прощающей молодостью.       В его планы нагло вторгся совершенно спокойный, никогда не выходящий на конфликты человек. Почти нелюдимый и до безобразия честный. Тот, кто едва стоял на ногах, но пошел помогать другому. Он никогда ни на что не намекал, не переступал личных границ, первое время даже не пускал в свои. Он с интересом изучал книги, написанные на английском, и все чаще спрашивал непонятные ему значения. Он внимательно слушал мнение Чимина, не перебивал и задавал много вопросов. Он умел вести себя и беседы, казалось, что не было бы того, чего бы он не умел. Если раньше Чимину для уверенности требовалось жевать жвачку перед свиданием, то Юнги целовал его губы, измазанные острым соусом жаренной курочки и восхищался его телом, сравнивая со скульптурами Древней Греции. Чимин знал, что не был похож на них, но глядя в чужие глаза, на дне которых было немыслимое восхищение, он начинал ему верить. Юнги никогда не ставил рамок, ни слова не говорил о курении, сам покупал блоки сигарет, когда замечал, что у криминалиста опустел запас. Юнги искал легкие фильмы на вечер, и приобрел в интернет-магазине маленький проектор для уюта. Юнги вместе с Чимином ходил в спортзал в единственный выходной и не позволял готовить, беря это на себя.       Юнги и сейчас смотрит на него, лежащего на белых простынях с растрепанными волосами, опухшим лицом и почти парализованным телом, как на искусство шестнадцатого столетия. Целует тыльную сторону маленькой руки, своими потрескавшимися губами и шепчет, что соскучился. Одна его рука перевязана у самого запястья, кисти на ней нет. Со слов врача ему предоставят протез, но это будет многим позже, после полного заживления, а на это уйдет порядка месяца, если не больше. Чимину снимут гипс и повязки в течении трех-четырех месяцев, до этих пор передвигаться он сможет только на коляске или костылях, которые также предоставит больница. После выписки придется еще немного походить с тростью, чтобы привыкнуть и возможно, он сможет ходить без посторонней помощи. Однако это не гарантированно.       Ручка двери дергается, а в палате появляется Гибсон. Мужчина откидывает полы пальто, просовывая руки в карманы классических брюк. Волосы его привычно заправлены очками, только теперь солнцезащитными.       — Сильно солнце светит в марте? — подает голос криминалист, передвигаясь к изголовью кровати спиной, при этом кряхтя.       — Ему оно и в январе светило, — Юнги усмехается, тут же просовывает подушку под голову Чимина, помогая принять удобное положение.       — Верно подмечено, капитан, — непроницаемо отвечает следователь, — Или теперь тебя лучше звать «капитан Крюк»? — его бровь едва заметно дергается с издевкой.       Чимин внезапно громко смеется, откидывая голову назад, а полицейский резко оборачивается на национального агента. Брови его сводятся к носу, но губы растягиваются в раздраженном оскале.       — Аферист на вас плохо влияет, следователь Гибсон, — названный пожимает плечами, — К нему еще не пускают?       — Кайли сказать, что только родственников.       — Если бы вы узаконили отношения, ты бы спокойно кормил его из ложечки и вытирал слюнки. Упускаешь возможности, — играя голосом издевается Юнги.       — Боюсь, если бы Чонгук услышал эту фразу, ты бы уже остался без лица, — Чимин все еще громко смеется.       — И что ты, вот так просто позволишь ему отнять свой трон? — полицейский снова целует маленькую ладонь, глядя точно в опухшие глаза.       — Я ему позволю, лишь бы твои уста не продолжать нести этот бред, — Гибсон закатывает глаза, пока Чимин держась за живот, задыхается от смеха.       Следователь наконец опускается на пустую кровать в палате и ставит на тумбу пакет с гостинцами. В нем: две пачки сигарет, зажигалка, курочка с рисом от Кайли и пару мандаринов для Юнги. Они больше ни о чем не говорят, завороженные спокойствием мгновенья. Пока они не имеют представления о том, что будет дальше, но сейчас, сидя здесь, окутанные мартовским уютом и заходом слепящего солнца, хочется остановить время и насладиться этим подольше. Без суетливой повседневности и поисков чистых, не дырявых носков. Без кофе быстрого приготовления и дешевых пончиков из забегаловки напротив офиса. Без намджуновых замашек по поводу дела и занудных репортеров, пытающихся добыть хоть немного информации, дабы не потерять работу. Гибсон не говорит Чимину о том, как вчера столкнулся с Давон, не хочет разочаровать друга. Если честно, лучше бы он ее и не встречал, не пришлось бы в очередной раз упиваться неприятным осадком. Следователь наблюдает за тем, как Юнги забирается в койку криминалиста и прижимает мужчину к себе, носом тычась в шею, будто сонный кот. Чимин на мгновенье разлепляет глаза и жмется ближе, сжимая пальцами чужое запястье, лишенное кисти.       Тиканье часов начинает раздражать, но заставить себя подняться и уйти следователь не может. Так и смотрит в окно на больничный корпус напротив. Там внутри, за окнами с подтаявшим льдом, в одной из палат на третьем этаже, прикован к постели дорогой сердцу человек. Когда он успел стать столь дорогим? Гибсон не знает. Только наслаждается мгновениями, проведенными вместе, мелькнувшими пеленой. Так и считает секунды до встречи с ним, вторя тиканью часов. Транс захватывает разум незаметно, утягивая в страну сладких грез.       Дверь в палату внезапно открывается, а на пороге появляется он. С кровавой раной на бедре и предплечье, с лицом, на котором виднеются металлические скобы степлера. Красная жидкость капает на кафель, образую дорожку. Сам парень направляется к Гибсону, едва передвигая ногами. Хрипа почти не слышно, он рвется из глотки, а после из носа и рта вытекает алый поток. Гибсон вскакивает с постели, наровясь помочь фокуснику, но слышит выстрел раньше, чем это происходит. На его глазах Чонгук валится замертво, а Нэли вырастает скалой над безжизненным. Ее оскал светится сквозь темноту и она перезаряжает магазин трехленейки. Следователь так и осел рядом с трупом, не осознавая происходящего. Стоило ему поднять глаза, как у лба ощутилось холодное дуло. Учащенное дыхание, тремор рук, зудящие капли пота. Выстрел.       Мужчина распахивает глаза, обнаруживая себя в той же палате. Яркое солнце светит в окна прожектором. Чимин поднимает свою маленькую ладонь, рассекая воздух в приветствии и слабо улыбается. Юнги рядом нет. Чимин говорит, что он ушел за завтраком, не хочет напрягать санитарок. Еще Чимин говорит, что Гибсон выглядит отвратно и ему стоит привести себя в порядок и только после этого посещать фокусника.       — Когда ты возвращаешься? — после недолгого молчания интересуется криминалист. Сам то он не скоро вернется в строй.       — Самолет через два дня, — мужчина потирает глаза, дабы избавиться от ощущения песка под веками.       — Ему не скажешь? — Гибсон понимает о ком идет речь и молчит.       Он открывает телефон и предупреждает сотрудников тюрьмы о своем визите. Все же сон оставил отпечаток, хочется увидеть Нэли за решеткой лично, чтобы предоставить максимальную безопасность Чонгуку. Ах да, Чонгук…не хочется его оставлять, уезжать, лишаться возможности слушать его бредовые рассказы и наблюдать за самыми странными фокусами. Он может бросить работу в Корее, запросто остаться в США, его слово имеет огромный вес. Его желаниям будут потакать. Только вот есть одно «но», из-за которого все мысли путаются. Нужно ли это Чонгуку? Гибсон на многое готов, однако не уверен, что это оценят. В голове мельком пролетает фраза, сказанная когда-то Чаном о самом Тэхёне: «не рискует тот, кто не читал Ремарка», а Гибсон знает многие строчки наизусть. И ответ приходит сам собой:       — Скажу.       Больше следователь ничего не говорит, собирает вещи и салютует другу на прощание. На выходе из больницы он замечает Хосока, что курит неподалеку. Это огромный больничный комплекс, на территории которого множество корпусов с определенными направлениями. Архитектура зданий завораживает, особенно цепляет скульптура человеческого сердца на кардиологическом центре. Каждая вена и артерия настолько хорошо выделена, что захватывает дух. Здесь также все обустроено для людей. По территории комплекса пациентов подвозит маленький автобус-такси. Тут зеленый подстриженный газон в лето и удобные лавочки вдоль аллеи. Чуть ли не на каждом шагу памятки на случай сердечного приступа, инсульта или инфаркта. Гибсон ближе подходит к медбрату, курящему возле одной из лавочек в металлической беседке, в специально отведенном месте. Хосок ему кивает, широко улыбаясь, и предлагает сигарету, вытягивая из кармана ярко-желтой расписной дутой куртки пачку. Следователь отрицательно качает головой, вытягивает свои и становится рядом, закуривая.       Все-таки есть в этом парне что-то, раз сейчас вместо того, чтобы плакать следователю в грудь, он продолжает молчать, выдыхая густой дым к небу. Выглядит он довольно ужасно с огромными синяками под глазами и померкшим взглядом, который буквально недавно искрил от радости. Такие люди периодически пугают. Те, у кого на хирургичке яркие принты аниме-персонажей и кроксы с наклейками пластиковых грибов, но черные перчатки и ежедневник на десять-двадцать пунктов. Вот он молчит, а лучше бы болтал без умолку, кидаясь медицинскими терминами, в которых следователь ничерта не понимает. Хосок достает вторую сигарету, а может и третью и четвертую. Гибсон не знает, как давно парень тут стоит. Снег под ногами подтаивает и хлюпает, образуя кашу из грязи и воды. Отвратный звук.       — Доктор Ким уволился, — зачем-то вываливает Хосок, не глядя на старшего.       Гибсон смотрит на него внимательно и щурится от дыма, что норовит залезть под веки и вызвать слезы. Он знает об этом, Сокджин написал ему приглашение на похороны, где не указано точное число, только год и месяц. Это несомненно пугает, но если так задуматься, все мы кружимся в круговороте жизни. Доктор Ким умрет из-за того, что трудился всю жизнь не покладая рук и был компетентным врачом, спасающим кучу жизней изо дня в день. Какая тут теперь разница, кого он спас, если в конечном счете это не поможет на смертном одре? С собой в могилу всех не потащишь, как доказательство праведного пути. Только вот почему Хосок говорит о нем, а не о собственной сестре, которая совсем скоро сторчится и окажется под землей? Почему молчит о невесте, которую мучительно убили, а над телом надругались? Почему не кричит от боли о потере ребенка, которого будучи живым закатали в формалин? Почему о чужом человеке? Возможно, намного проще говорить на отдаленные темы, так приходится на секунды отвлекаться от цунами из терроризма и пыток бытия.       «Его девушку звали Вайолет, она была старше Хосока на четыре года. По профессии была художницей, рисовала мангу. Дэли подкараулила ее, когда она вышла из дома за продуктами. Хосок был в ночной смене, поэтому пришлось идти самой, да и прогуляться не мешало. Кинксли поймала ее в переулке, когда девушка решила сократить себе путь. Перцовка, лежащая в сумке на всякий случай не помогла, она не успела даже достать флакон, когда ощутила иглу в шее, а после, по всей видимости, отключилась. Очнулась она уже лежа на деревянном огромном столе, когда уши и нос были залиты чем-то вязким. Дышать было до того трудно, будто находишься под землей. Боль в области шеи заставляла вырываться и рвать глотку, однако пошевелиться не получалось, конечности были будто связаны. Боль в шее усиливалась и казалась невыносимой. Пелена перед глазами не давала ничего разглядеть, а после Вайолет увидела, как от нее отсоединяются собственное тело со вскрытым брюхом. Длилось это около трех секунд, прежде, чем она навсегда заснула. Плод вырезали на живую, безо всякого наркоза, но девушка была под действием тройной дозы хлороформа, поэтому не поняла происходящего и очнулась под конец. Возможно, она пришла в себя раньше, но из-за болевого шока не вспоминала об этом.» — такое заключение сделала доктор Браун, найдя в бочке того сарая не до конца разложившееся туловище. Она еще что-то говорила о «стечении обстоятельств». Мол, неспециально выбранная жертва.       Мужчина не понимает зачем вспомнил это, затягивается в последний раз и крепко сжимает плечо Хосока, заставляя обратить на себя внимание. Парень улыбается ему слишком уж широко и наигранно, что хочется его попросить этого не делать, но Гибсон не станет. Он просто пытается выстоять, у каждого свои способы пережить жизнь. Следователь ни слова ему не говорит, молча швыряет бычок в сторону по пути к машине, скрываясь из виду в серой ласточке. Этот случай один из таких, над которыми следует молчать. Гибсон иногда сожалеет, что в молчании ему удается сказать больше, чем словами. Говорит он ведь совершенно тихо, а молчит так, что перепонки вот-то треснут от громкости. Он просто надеется, что Хосок справится, он ведь парень понимающий. Не ситуацию он понимает, не с ней мирится, а с жизнью и ее составляющими.

🃏🃏🃏

      В комнату для свиданий Гибсон не спешит, самостоятельно является вглубь тюремного блока. В одиночных камерах немало людей и большинство из них лают, как псины, услышав стук каблуков о кафель. Следователь на этот детский сад не реагирует, вытаскивает пистолет из кобуры и пару раз отстреливает в пол. После этого следует тихий скулеж. Лиц этих психов, к счастью, не видно, поскольку решеток в проеме нет, лишь маленькая выемка, которая закрывается на ключ для подачи еды. Гибсон находит нужную камеру и распахивает ее настежь. Нэли сидит, забившись в угол с видом побитого щенка. Она вся трясется, то ли от холода, то ли еще по какой причине. Глаза ее прикованы к собственным босым ногам, пальцы которых поджаты. На лбу блестит пот, а волосы свалялись, потому что никто за ними не ухаживал. Она выглядит чересчур устало, будто за срок, проведенный здесь, в полтора месяца, состарилась на лет восемь.       На «гостя» не реагирует, так и покачивается вперед-назад короткими быстрыми движениями, при этом тихо что-то бубня. В камере темно и сыро. По трубам слишком громко бежит вода, однако тепла от отопления совершенно не чувствуется. Если слишком глубоко выдыхать, можно заметить облако пара, словно в промозглый февраль. Гибсон шагает глубже в темноту, замечая перегоревшую лампочку, которая свисает с потолка и держится на одном проводе, периодически искрящем. Свет больше ниоткуда не поступает, мрак полностью поглотил комнату. Унитаз без крышки, ржавый в некоторых местах, с видимыми трещинами в самом низу, так и гудит, создавая Нэли такт для покачиваний. Девушка все так же прячет лицо в коленях, не показывая глаз. Она изредка дергается, будто сгоняет с себя пробежавшие мурашки. На любые вопросы Гибсона молчит. То ли притворяется, то ли действительно не ощущает его присутствия. Мужчина присаживается перед ней на корточки, замечая нетронутую койку, на простынях которой осел слой пыли. Нэли сжимается под пристальным взглядом прозрачных глаз, но собственным взором продолжает повторять узоры кафеля.       Позже Гибсон узнает у сотрудников тюрьмы, что она так сидит после недели, проведенной здесь. Во время общественных работ однажды упала в обморок, после припадка и стала вести себя коим образом. У нее частые приступы по ночам, когда она усиленно раскачивается на полу, сворачиваясь ежиком, и бьется затылком о стену позади себя, пока не отключается. Пару ночей она провела под капельницей в кабинете местного врача, потому что организм слишком истощился. И еще пару ее кормили через нозогастральную трубку, потому что был риск заворота кишок.       — Я не говорить о том, что Нэлида Кинксли должна быть на свободе, я считать, что ей необходимо лечение, она недееспособна. — утверждает Гибсон, сидя в кабинете начальника тюрьмы — Бэка Холдинг.       — Я уважаю твое мнение, Гибсон, но такие решения должны оставаться за судебным психиатром, а не за национальным агентом ФБР, — Бэк показательно закуривает, из-за чего следователь лезет в карман за пачкой сигарет.       — Если ты позволить решить это дело без суда и предоставить психиатра для обследования, то я не вижу в этом проблемы, — выдыхая струйку дыма, басит Гибсон.       — Будь по твоему, — после недолгого молчания начальник тюрьмы тушит бычок о пепельницу.       В его кабинете тепло и уютно, здесь нет той же давящей атмосферы, что и в самом тюремном блоке. На стене поодаль дивана висит картина, выполненная из декоративных страз. Это поделка его дочери. На картине машина сороковых годов двадцатого столетия, желтый кабриолет, на фоне ночного города. На подоконнике стоят маленькие кактусы, а на полу рядом со столом миниатюрная зеленая лейка для цветущей лаванды в голубом горшочке. Гибсон только кивает Холдингу, а после молча удаляется. Погода немного ухудшилась. Солнце давно зашло, а прохладный ветер поднялся, заползая по позвоночнику к затылку. Подкрадывается незаметно, будто самый страшный враг. На сегодня у следователя еще пару планов, перед которыми он точно успеет заскочить в старбакс за ванильным коктейлем. В Чикаго у него еще пару незаконченных дел.

🃏🃏🃏

      Девочка бежит вслед за белым кроликом, внезапно проваливаясь в нору, и мальчишка валится за ней, пока отец варит суп. Чонгук не слышит собственного голоса, только ощущает запах жаренного лука, что является единственным, удерживающим в реальности. Звенящая тишина в ушах, на фоне которой где-то далеко, словно под толщей воды, слышно пускающее по телу мурашки, гудение бензопилы. Тело не слушается, бьется в конвульсиях, находящееся под властью бешенного страха. Перед глазами расплывчатый силуэт, из-за залитых кровью глаз почти ничего не видно. Эта алая пелена внезапно рассасывается, на ее место приходит женская фигура и чувство отрешенности, непринятия. Голова раскалывается от переизбытка эмоций, которые никак не получается выразить. «Почему ты убил отца, Чонгук?». Мурашки чужого тела отчетливо чувствуются на собственной коже, как и оголенная женская грудь. Чонгук не успевает проследить за тем, как в нос больше не бьет ни запах железа, ни резких духов, только спирт и чистые простыни, вперемешку с кислым запахом пота. А после всего перечисленного темнота. «Почему ты убил?». Крики врачей об остановке сердца и запах карамельного попкорна, сменяющийся выстрелами автоматов и приказом командира о готовности. Ножевое ранение в голень на тренировке, на шраме которого он набьет ключ, а потом четкое движение иглы, прокол пупка, за которым следует шипение клиента. «Почему, Чонгук?». Шипит еще и вышибала, которого Чонгук избивает, сам не знает за что, а после голову сжимает сирена полицейской машины. Разбирается он в этом с профессором по детской субкультуре, который помогает с дипломом, а бабушке дарит цветы в честь окончания колледжа, забегая домой переодеться перед сменой. «У меня как раз нет отца. Видишь ли, я его замочил бензопилой в девять. Можно я буду звать тебя папой?».       Парень медленно открывает глаза, пытаясь разобраться, где вообще находится. Это его седьмое пробуждение за все время и все повторяется на репите. Чтение, убийство отца, передоз, цирк, армия, выпуск. Кайли приходит ежедневно, как говорит молодая медсестра, но Чонгук заставал ее только в слезах и делал вид, что спал. Бабушка теперь сама ставит себе уколы и говорит, что очень скучает по внуку. Раньше они жили вместе, потому что, как казалось Чонгуку, она ему не доверяет, но дело было в другом. Она чудовищно привязалась к парню и не представляет без него жизни, ей просто хочется быть рядом, готовить завтраки и иногда расчесывать густые темные волосы, собирая высокий хвост. Чонгук услышал это сквозь сон на той неделе. На тумбе лежит металлический крабик в форме бабочки — бабушка купила для него новый, и пара аниме-фигурок — одни из тех, что сгорели при взрыве. Тело ощущается тяжеленным грузом, даже руки не поднять. Волосы влажные от пота, а с кровати свисает пакет мочеприемника. Когда он успел прийти к такому? Что и в какой момент пошло не так?       Дверь открывается без стука, из-за чего парень медленно оборачивается на скрип. В проеме стоит Мелисса с букетом цветов, которыми и так уставлена вся палата, и пакетом фруктов. Девушка от удивления тушуется и едва разлепляя губы зовет врача, бросая Чонгуку радостную улыбку прежде, чем скрывается в коридоре. Она выглядела немного уставшей, как и все в последнее время. Все-таки узурпатор навела много шума на город. Теракты. Убийства. Красные салюты. Такая резкая смена обстановки. Здешние люди привыкли к более спокойным, почти скучным денькам, когда после работы захаживаешь в бар и заказываешь самое дешевое блюдо, пока двое пьянчуг дерутся за пиво у туалетов. Дома готовить лень, особенно если живешь один. К такой нерасторопности легко привыкнуть, еще легче, когда проживаешь так столько, сколько себя помнишь. От такой суматохи оправляться придется долго, как и мириться со смертью около двух сотен людей.       Доктор Уэст серьёзная женщина. Это можно понять по тяжелому шагу и, почти уложенным на верхние не подведённые веки, густым бровям. Халат ее выглажен и накрахмален настолько, что краем белой ткани легко можно порезаться, а бейдж блестит так, что в нем можно увидеть собственное отражение. Она говорит, что с Чонгуком все хорошо и никаких отклонений в работе нервной системы нет. Сейчас они активно избавляются от оставшихся токсинов в организме и никакой толерантности к наркотическим веществам у парня нет. Мелисса молча чистит яблоки, сидя на стуле позади врача. Только изредка вскидывает свои до одурения красивые глазенки, украшенные нарощенными ресницами и длинными фактурными стрелками. Доктор Уэст проверяет рефлексы, как доказательство своим словам. Тело парня реагирует на все. Он без труда следит за маленьким металлическим молоточком, бегая зрачками из стороны в сторону и касается пальцем носа, едва управляя рукой.       Кайли заходит в тот момент, когда Чонгуку вытаскивают катетер, а весь этаж обволакивает громкий истошный вой. Мелисса едва сдерживает смех, помогая натянуть портки и благодарит медсестру за проделанную работу. Чонгук так и тычет ей средним, татуированным пальцем на любую брошенную фразу, а Кайли незаметно для себя плачет. Парень слышит ее тихие всхлипы и бросает взгляд на застывшую в дверях фигуру. Он мягко улыбается и тянет к ней руки, как делал это в юношестве, требуя объятий. Старушка широкими шагами устремляется к кровати, бросая пакет домашнего супа на пол рядом с койкой, и обнимает внука, прижимая как можно ближе к себе. Чонгук чувствует сладкий запах ее парфюма и ластится маленьким котенком. Мелисса бежит выклянчивать успокоительные для Кайли у медсестры, пока бабушка навзрыд рыдает.       — Я же говорила тебе работать по профессии, непослушный ты ребенок, — она крепко целует его мокрый от пота лоб, — Сидел бы в кабинете с умным видом, слушал детишек, и у меня сердце не разрывалось бы от твоих выходок, праведник несчастный. — Чонгук сдерживает смешок, подавая бабушке стакан воды.       Мелисса возвращается с двумя таблетками пустырника и бутылкой воды. Кайли благодарит ее и снова стреляет в парня испепеляющим взглядом. Они долго втроем говорят. Чонгук узнает и о том, что сразу после поимки узурпатора, выяснилось, что это не узурпатор. О красных салютах и теракте в бизнес центре. О том, что погибло порядка сотни человек и о том, что похороны показывали по телевизору. У Юнги теперь нет половины руки, а Чимину заменили большеберцовую кость. Чонгук все ждет, когда Кайли скажет о Гибсоне, но старушка почему-то не затрагивает его тему. Она переключилась на повышение цен и комендантский час в Чикаго.       — Ну и я говорю Дженнифер, мол, милая, а может тебе еще и это самое обли…       — А что с Гибсоном? — парень перебивает ее рассказ об одной из вечеринок с подругами.       — Этот твой Гибсон куда более больной на голову, чем ты, — после недолгого молчания, едва слышно заговорила она, — Кто по-твоему полез ловить узурпатора сразу после того, что учинила ее сестра? — она как-то чересчур грустно усмехается, заправляя слегка вьющуюся выбившуюся прядь за ухо, с не привычно пустующими проколами.       Парень вылупляет и без того огромные глаза, смешно хлопая ресницами и по наитию тянется зубами к колечку на губе, но нащупывает только дырку от прокола. Бабушка прикладывает ладонь к его впалой щеке и проводит большим пальцем прямо по шраму. Парень ластится к родным рукам, подставляя лицо ласке, все еще обрабатывая новую информацию. Гибсон подверг свою жизнь опасности ради чего? Ради спасения города? Звучит бредово. Он скорее тот, кто уничтожит мир ради самого себя. Ради тихих вечеров за книгой Голдига и уюта Триггера, которому вечно надевают намордник на заданиях без ведома хозяина. Гибсон на многое способен, он вообще человек уникальный и единственный в своем роде, как и каждый из нас, но чтобы он и пошел на такое… Абсурд. Чонгук так и тонет в своем ворохе мыслей, моргая все чаще и все больше упираясь головой на руку Кайли. Мелисса продолжает вырезать зайчиков из яблок, складируя их на тарелке, иногда посмеиваясь с высказываний старушки. Чонгук засыпает, окутанный запахом свежих оладий и хрустом белого хлеба, с «Том и Джерри» на фоне в воскресные вечера. Он не знает, что после того, как провалился в сон на пороге его палаты появился Гибсон, что Кайли и Мелиссы к тому времени давно не было, и что следователь захотел личной беседы с его врачом.

🃏🃏🃏

      Тэхёну кажется, что многовато для него сегодня бесед. Переступить порог палаты он так и не решился. Лишь позволил себе наблюдать за трепещущими крупными веками издалека и вслушиваться в размеренное сопение. Доктор Уэст приглашает в свой кабинет, после того, как мужчина требует медсестру на рецепшене номер нарколога пациента Чон Чонгука и тычет значком ФБР чуть ли не в лоб. Медсестра кривит лицо в возмущенной физиономии, а после показательно нажимает кнопки на стареньком стационарном телефоне. Спустя недолгие минут семь ожиданий, перед следователем появляется силуэт. Мужчина поднимается со скамьи и оказывается на одном уровне с врачом, которая просит следовать за ним. Доктор Уэст наливает фруктовый чай из дешевой заварки и усаживается в кресло напротив. От нее не исходит той же грации, что и от Кайли, она скорее ближе к Давон, но более собранная и ответственная. Гибсон ожидает услышать от нее, что угодно: сложные названия психических расстройств, наркотическую зависимость, нарушения центров головного мозга. Что угодно и он к этому всему был заведомо готов. Однако слова доктора Уэст заставляют его поднять ледяной взгляд и потупить им немного на бейдж с гравировкой имени:       — Что?       — Он здоров, никаких отклонений от нормы, — женщина дует на чай в чашке, а после громко сюрпает им, поправляя очки на переносице длинным указательным пальцем.       — Такого просто не может быть. Вы что-нибудь слышать о его детство?       — Врач, что консультировал его много лет назад, мой законный муж. — она смахивает с лица выбившуюся прядь, — А что вы слышать о его детство, следователь Гибсон? — она не реагирует на чужое давление, передразнивает лишь из вредности.       — Мне нужно второе мнение, — следователь не заостряет внимание на ее попытках вывести из себя.       — Хоть десятое, следователь Гибсон, — она наблюдает за тем, как он поднимается со стула и направляется к выходу, так и не притронувшись к кружке, от которой больше не исходит пар, — Однако уверяю вас, что даже в тысячный раз обращаясь к экспертам, вы услышите то же, что сказала я. Всего доброго. — мужчина ничего не говорит в ответ, дергает ручку и скрывается за пределами кабинета. Абсурд.

🃏🃏🃏

      Его самолет через три часа, а значит, осталось всего ничего для раздумий. Гибсон потихоньку заканчивает со сбором чемодана, пакуя последний костюм. Триггер, уснувший на диване внизу, врывается в комнату с восторженным писком. Пес виляет хвостом, замедляя шаг и осторожно забирается передними лапами на колени следователя. В пасти держит пару носков, свернутые друг в друга. Это фокусника. Видимо пес стащил их из стопки постиранных вещей, пока Гибсон тут возился. Мужчина говорит строгое «отдай» и следом «сидеть». Пес куксится, но приказы исполняет, опуская брови. Его глаза снова напоминают кота из «Шрек», отчего мужчине становится тошно. С одной стороны выбора у него нет, в Корею придется вернуться в любом случае. С другой это все можно отложить на потом, поддаться желанию и забить на свою манию контролировать все досконально. Он чешет пса за ухом и сжимает крупную морду, смотря в черные глаза. Нет. Он должен вернуться в систему. Он ее часть, сколько бы власти у него ни было. Между подчиняться и подчинять он выберет второе.       Его серая ласточка давно ютится в гараже. Таксист привез его чересчур быстро, без лишних проблем. Триггера забрали, как багаж, ибо везти эту валыну весом в сорок шесть килограмм чистых мышц в салоне нельзя. Небо сегодня чистое, ни облачка. Синева через очки кажется серой, а солнце слепит даже через темные линзы. Воздух почти весенний, свежий, придающий чувство свободы. До посадки полчаса, которые Гибсон убивает, куря недалеко от входа. Провожать его, понятное дело, никто не явится, да и он не особо ждет. «Я свободен в истинном понимании этой фразы. Я не хочу никого убивать, грабить банки и насиловать, потому что в моей голове нет границ удовольствия. Я могу найти это во всем. Вот кто я такой». Почему-то это всплывает в голове, когда мужчина поднимается по ступенькам борта с пластиковым стаканом ванильного коктейля из старбакс. Гибсон останавливается, не улавливая сути возмущений людей позади. «Я счастливый человек, который знает чего он хочет от жизни и ни разу не жалел ни о чем.» Подчиняться? «Я тот, кто пойдет против любого закона ради счастья всем на планете.» Или подчинять? «Я ловлю кайфы от того, что делаю и делаю только то, что мне нравится.» А какая-то из этих позиций вообще может быть лучше? «Я не испорчен предрассудками и выдуманной моралью.» Нет. Разницы нет.       «Рамки — одно из самых страшных понятий, когда-либо существовавших. В религии они выражаются в виде заповедей или смертных грехов, в финансах в количестве нулей, а с точки зрения нравственности в морали. Для огромного количества людей отсутствие рамок — катализатор самоуничтожения. Не всем подвластно быть по-настоящему свободными только по человеческому признаку. Несколько тысячелетий эволюции привели людей к тому, что было в самом начале времен: отношения ведущий и ведомый. Возможно природа таким образом обезопасила одних от столь «тяжкого» понятия, как «собственный голос», а других убедила в безграничной силе. Факт остается фактом, если для кого-то ты господин, то другому языком слизываешь грязь с подошвы и это неизменно. Выживает не тот, кто оказывается на вершине этой консервативной пирамиды, а тот, кто дал сбой и отчаянно вырвался, не имея желания подчиняться или подчинять. С точки зрения философии, свобода никак не перекликается с законом, потому что во истину свободный человек не захочет съесть почку милой девчонки, которой уступил место в метро и не поднимет руку в целях нападения. Свободные люди вне конкуренции, они умеют мирно сосуществовать с собой, в чем кроется секрет мирного сосуществования с миром.» — о чем-то на подобие этого Гибсон читал в случайной статье из интернета.       И в эту секунду время замирает. Ругань очереди, которую Гибсон образовал позади себя, так и остается позади, потому что он расталкивает людей локтями и бежит вниз по лестнице. Родителям звонит для того, чтобы они забрали на время Триггера и присмотрели за ним, никак не объясняя происходящее, а затем ловит такси и направляется прямиком в больничный комплекс, уточняя водителю, что остановиться нужно у наркологического центра. Свобода — какое волшебное слово, меняющая многое в одно мгновение. В этом слове много смысла и столько же ассоциаций. Отныне у следователя всего одно событие, напоминающее свободу, один человек, несколько его фраз. Тот, кто все еще находится на реабилитации в больничной пижаме, без колец пирсинга, пакетик с которыми мужчина сжимает в кармане пальто, и, возможно, совершенно потерянный, но не пытающийся уйти от реальности, потому что он ее осознает. Он свободный, без рвения построить карьеру или семью, без цели унизить, с открытым настежь сердцем и огромной глубокой душой. Гибсон набирает еще один номер, но трубку так и не снимают. Мужчина печатает в мессенджере просьбу перезвонить и с незаметной для себя, легкой улыбкой, рассматривает пейзажи за окном, которые сменяются на скорости восемьдесят километров в час.

🃏🃏🃏

      В свете заходящего солнца Чонгук выглядит иначе. Он будто чистый холст, на котором лучи солнца оставляют свои золотистые блики, скользя по ровному носу. Волосы его пушатся после душа, что придает небывалой до этого мягкости, развиваясь от легкого ветерка из приоткрытого окна. Гибсон ступает внутрь палаты и проходит к подоконнику, глядя вдаль. Для того, чтобы обернуться ему требуются силы. Кто бы знал откуда их взять, если до этого энергию он черпал от того, кому сейчас страшится взглянуть в глаза и увидеть отвращение. Телевизор смолкает позади, являя черный экран с отражением фокусника в нем. Тэхён этого не видит, он чувствует. Прислушивается к тому, как Чонгук облизывает сухие губы и таращится на следователя своими огромными глазами. Мужчина тяжело вздыхает, закрывает окно с характерным звуком и наконец оборачивается к парню на белых простынях, поясницей опираясь на подоконник. Ладони его невольно забираются в карманы классических брюк, а перепонки разрываются от громкости сердцебиения.       Чего он боится, отказа? Это глупо, он сможет жить дальше. Тогда в чем дело, точно ли это страх? Быть может, он настолько взбудоражен только от одного вида фокусника, который глядит во все глаза и наконец меняется в лице, едва заметно улыбаясь. Участок кожи на щеке прячется во внутреннюю часть, из-за чего появляется миловидная ямочка, а мешочки под оленьими глазами чуть прикрывают зрачок. Парень тоже тяжело вздыхает, зачесывая пряди с лица, а после заваливается спиной на простыни, прикрывая глаза. Гибсон все так же молчит, проживая данное мгновенье, даже не пытаясь поторопить событие. Внутри будто не хватает кислорода, неистово хочется курить.       — Я сейчас не в настроении видеть твою каменную рожу, — хриплый голос Чонгука разливается свинцом внутри, затмевая предыдущий белый шум на подкорке.       Парень вслушивается в тишину, про себя считая для того, чтобы быстрее уснуть, не желая слушать оправданий Гибсона об уезде. Да, для него это важно, это его работа, Чонгук понимает. Однако зачем было тратить время на человека, ради которого не готов искать альтернативу и бороться? Он поймал узурпатора ради чего? Конечно же, повышения ради и ничего больше. Это же Гибсон. Для него нет ничего важнее, чем сохранить прочитанную книгу без единого залома на обложке. Какой смысл держаться за такого человека? Того, кто имеет другие цели? У них просто разные приоритеты, и Чонгук не винит его. До сих пор восхищается ледяными просторами на дне пугающей прозрачности стекловидного тела и сам Гибсон души не чает в его свободной простоте, Чонгук чувствует это, и не действует только потому, что пути их изначально разные. Это нормально, так бывает, и страшного в этом ничего нет. Планета от этого не перестанет вращаться, только его собственный мир немного посереет, но это временно.       Семьсот восемнадцать, семьсот девятнадцать, семьсот двадцать. В палате слышно копошение, а после резкое скольжение колец карниза. Под закрытыми веками Чонгук чувствует, как внутри потемнело. Гибсон зашторил окно. Тихие шаги, будто приближающиеся, и кровать проминается под человеческим весом тоже наяву. Парень приоткрывает глаза, ощущая, как татуированные пальцы вовлекают в плен чужих, длинных и аккуратных. Мурашки от чего-то бегут до самой шеи, реагируя на тепло. Фокусник видит перед собой, как его руку понемногу накрывает чужая, как мужчина сомневается и осторожничает, как боится спугнуть. Его голубые глаза с сожалением разглядывают стерильные бинты на крепкой руке. Сквозь сумерки довольно сложно распознать точные эмоции следователя. Парень порывается открыть рот, но Гибсон его опережает.       — Раз уж ты не видеть мою каменную рожу, предлагаю поговорить, — шепчет он, будто боится нарушить атмосферу.       — Обсудим список собранных тобою вещей к отлету? — дерзит негодяй, улыбаясь защитно.       — О нет, мой самолет улететь пару часов назад, — Гибсон отвечает ему спокойно.       Чонгук молчит, просто вслушивается в тишину и чужое дыхание, которое совсем близко. Мужчина сидит на стуле около кровати, а голова его склоняется на маленьком куске простыни. Когда он находится так близко, легко разглядеть маленькие шрамы от пирсинга на мочке левого уха. На его щеке есть родинка, еще на кончике носа и губе. Волосы его привычно зачесаны солнцезащитными очками. Странно, что не коррекционными, хотя стоило бы спросить почему следователь просто не носит линзы. Не было смысла спрашивать до этого, он почему-то был уверен, что этого человека никогда впредь не увидит, а он пропустил рейс. Просто взял и не сел на борт. Это кажется абсурдным, поэтому Чонгук даже прикладывает ладонь к его лбу, распознавая поднятые на себя глаза.       — Почему ты не улетел? Еще дела здесь? — глаза его расширяются из-за сильного интереса. Мужчина ему молча кивает, — Они настолько важные? — снова немой кивок, — И их нельзя решить в Корее? — парень подозрительно выгибает бровь.       — Ты пока не готов для перелетов, — мужчина касается губами тыльной стороны татуированной кисти, а Чонгук молча наблюдает за ним, легко выдыхая.

🃏🃏🃏

      11.07.2030.       Китай, Пекин.       С крыши небоскреба открывается чудесный вид на прекрасный город. Однако восхищается Гибсон не мегаполисом, а человеком, который нависает сверху, бедрами сжимая его собственные. Следователь крепче обхватывает ладонями мясистую задницу, от чего Чонгук почти рычит и впивается проколотыми губами в губы напротив. Во рту сразу ощущается вкус металла от украшения в языке Гибсона, мурашки так и бегут вдоль позвоночника от подступающего возбуждения. Следователь дергает белую майку с чужого тела, резким движением разрывая поцелуй, и скользит языком по шее к крепкой груди. Чонгук дергается в его руках, зарываясь пальцам в короткие волосы на выбритом затылке. Гибсон подмахивает бедрами, перекатывая тяжелое тело ближе к паху и смотрит исподлобья хищным зверем. В его прозрачных глазах не отражаются звезды, ночные огни или невероятные постройки. В его глазах только фокусник, на которого он смотрит со вселенским обожанием, восхищением, теплотой. Он смотрит на этого человека с любовью и ловит тоже самое в больших черных глазах, которые прикрываются под тихий скулеж, когда Гибсон кусает и оттягивает его левый сосок за шарик пирсинга. От нетерпения Чонгук расстегивает ширинку своих джинсовых шорт, по бокам которых крупные карманы, и оттягивает резинку белья, пальцами сжимая пульсирующий член.       Он склоняется к макушке Гибсона, упираясь в нее лбом и надрачивает в такт движений чужого языка на своей груди. Тело сводит от ласк, а по виску быстро бежит капля пота, на которую следователь отвлекается, запечатляя момент в своей голове и наконец отрывается от чужой груди. Соски Чонгука набухли, из-за чего пульсируют и зудят, лишенные теплой влаги. Мужчина слизывает каплю пота с острой скулы, не забывая оставить легкий поцелуй на зажившем шраме и снова льнет к блестящим губам. Поцелуи стали его маленькой зависимостью. Чонгук в целом стал его сильнейшей зависимостью, несмотря на то, что в наркологии лежал фокусник, а не он. Хотя, несмотря на слова наркологов о том, что парень совершенно здоров, ему до сих пор кажется, что они забыли вылечить его от Ким Тэхёна — национального агента ФБР. Того, кто прямо сейчас берет его нежно и смотрит точно в глаза, завороженный отнюдь не личиком или мощным телом, а тем, что находится глубже. Из этих чертог Чонгук выпускает тихий рык и с характерным шлепком опускается на член, улыбаясь так ехидно, как делал это семь лет назад. Он отпускает себя, откидывая голову и чувствует тонкие пальцы, зачесывающие его короткие волосы со лба.       Пять лет назад Чонгук отдал свои волосы на благотворительность для людей, страдающих алопецией и для тех, у кого волосы выпали из-за химиотерапии. Недавно он снова сделал это, когда длина была ниже лопаток. Похороны доктора Кима в апреле две тысячи двадцать третьего заставили задуматься о многом. Было очень много людей, каждый из которых приносил свои соболезнования Намджуну, а тот в свою очередь молча курил, смотря на могильный камень. Позже управляющий агентатурой поведал им все то, что происходило с Сокджином. Он был непозволительно пьяным, с красными от бессонницы глазами и дрожащим голосом. Заснуть в их уютной квартире никак не получалось. Смириться с утратой того, о ком напоминает даже посудомоечная машина просто невозможно, поэтому Намджун периодически засыпал в своем кабинете. В тот день Гибсон повел Чонгука в бар, там и наткнулись на Намджуна. Это была его первая неделя без Сокджина. Он хорошо держался, ухаживал за животными, завел для себя маленькую змею. Они же символизируют исцеление? Он даже набил сосуд Гигеи во всю спину, в память о том времени, когда он был болезненно счастлив. Впрочем, сейчас это не важно. У них с доктором Браун что-то завязывается и, возможно, так будет лучше для них двоих, тех, кто потерял дорогих людей.       Чонгук обмякает в родных руках, носом зарываясь в сгиб шеи следователя. Он отчего-то улыбается дураком и легко чмокает теплую кожу. У Гибсона давно затекли ноги от этого кабанчика, но он не может себе позволить попросить его слезть. Слишком интимный момент для того, чтобы думать о себе. Легкий июльский ветерок пробегает по спине, вызывая мурашки. Фокусник чувствует, что следователь так и перебирает его слегка кудрявые пряди, периодически целуя макушку. Они не говорят ни слова. За столько лет это стало почти ненужными. Им хватило всего одного разговора для того, чтобы решить все раз и навсегда, никогда не возвращаясь к истокам.       Гибсон завалился в палату с трепещущим сердцем в тот день, пропустив самолет, и скинул это на аритмию. Даже доли сомнений в правильности своего поступка не было, было желание доказать, что ему нужен тот самый татуированный парень с раненным телом и измученной душой. Чонгук не отреагировал остро, просто улыбнулся и произнес едва слышно «я скучал», после выяснения всего его интересующего. Он не высказывал, не кричал, не рассказывал о своей боли, только смотрел умиротворенно и протягивал раскрытую ладонь, на которой позже оставил легкое касание губами. Гибсону казалось, что слова «до последнего седого волоса» были выброшены в состоянии аффекта. Чонгуку казалось, что больше никто не угодит ему в своих привычках. И он рассказал. Об отце, тюрьме, изнасиловании кокаином, обо всем с легкой улыбкой, от которой Гибсона начало выворачивать. Это больно слушать, осознавая, что человек хранил это в себе больше десяти лет, никак не нагружая других. Что он справился со всем сам, выстроил себя заново, не просил ничьей помощи. Он выстоял.       Гибсон умял все возможные нюансы для того, чтобы они могли работать бок о бок на протяжении всего этого времени. Предвзятого отношения к фокуснику не было. Как и вопросов о прошлом, что сильно удивляло в самом начале. Длилось это не долго, судмедэксперт Макс Патерсон вывалил все на одном духу, громко смеясь за чашкой кофе в кафе рядом с лабораторией. Сказал, что Гибсон своим псам нацепил намордники, потому что: «Чонгук — ценный храм, в котором не каждому дано молиться». Чонгук отдельная вселенная, найденная в другой галактике за пределами черной дыры. Его опасались, смеялись над глупыми шутками нервно, но привыкли. В США давно привыкли, еще по раскрытии дела узурпатора, а вот в Корее было иначе. Они приняли, как своего только после третьего прилета фокусника на дело. К его умению заставлять карты витать в воздухе и менять масть на глазах отнеслись с восхищением.       Через две недели после пропущенного самолета следователя, Чонгук встретился с Мун Бёльи — психиатром-наркологом, который уже несколько лет твердит Гибсону об отдыхе. Она оказалась молодой, но душа ее была явна старухой. Ей едва тридцать ( было лет десять или пятнадцать назад, точно не помнит), но она уже расфорсенный психиатр в Сеуле. И вот она приехала в Америку, в штат Мичиган, город Чикаго, только ради выявления психического расстройства фокусника. Сама она немного странная, чудаковатая. Волосы ее ярко красные, а под халатом вместо привычной хирургички спортивный костюм ярко бордового цвета. Косметики на ней нет, только татуаж бровей такого же красного цвета и ядерные губы. Чонгуку она понравилась. «Я могу сделать подозрения на легкую форму психопатии, но она не опасна, у него хорошие коммуникативные навыки. Судя по снимкам головного мозга, было несколько маленьких кровоизлияний, но опять же, ему не мешает это жить. Он абсолютно здоров. Если его считать полноценным маньяком, то тебя отсталым с твоей аутичностью, Гибси». Она саркастично улыбалась и, как оплату, ввела ультиматум — Гибсон обязан взять отпуск в ближайшее время.       Обещанного три года ждут, но Бёльи ждала семь лет, каждый день проклиная Ким Тэхёна по сети. Она прислала хуеву тучу стикеров, когда следователь отправил ей первые фото с Пекина. Кстати, о фотографиях, Юнги стал моделью для рекламы протеза кисти, который чрезвычайно походил на настоящую руку. Это была новая модель, идеально подобранная под цвет его кожи. В функции входили сгибания и разгибания каждого пальца, что было возможно регулировать за счет нервных импульсов. Он так и остался капитаном патрульной полиции, не ставя под сомнения никого. Чимин ушел в отставку три года назад, и тогда же они взяли из приюта малышку. У девочки были темно синие глаза и светлые волосы, на которые Чимин уже с шести месяцев ее жизни крепил заколки с кукурузой и визжал от восторга.        — Дядя Гибсон! — слышится где-то позади вперемешку с задорным лаем Триггера, от чего фокусник дергается и спешит застегнуть портки, глазами ища свою майку.        — Куда ты несешься, Алиса? Итак все колени разбила, — следом раздается ворчание Юнги.       Топот от маленьких сандалий усиливается, а после в поле зрения Гибсона появляется маленький комок безумства, вытягивающий руки в просьбе поднять. Чонгук молча поднимается с чужих колен, освобождая свой трон на время и пинает использованный презерватив под шезлонг, доставая из кармана под. В лето от чего-то курить сигареты становится невозможно, понял он это пообщавшись с Намджуном на эту тему. Триггер носом пинает его ногу, виляя хвостом и смирно выполняет приказ «сидеть», ощущая чонгуковы пальцы за ухом. Фокусник зачесывает волосы со лба и, опираясь на перила бассейна поясницей, наблюдает за тем, как малышка что-то увлеченно рассказывает Гибсону, тыча пальчиком в пластыри с единорогами на коленях. Чимин пихает его вбок, становясь рядом и вытягивает ладонь для рукопожатия. Они вместе планировали этот отпуск, так выходит дешевле. Двухэтажная квартира пришлась выгоднее, чем две отдельные, поэтому выбор был очевиден.       — Я думал, вы ушли кататься на великах и выгуливать Триггера, — выдыхая пар через нос упрекает Чонгук.       — Не то чтобы мы, — Чимин усмехается, как обычно, по-доброму и вытягивает вперед свою трость, мол, какой мне велик? — Скорее мы ушли смотреть, чтобы Алиса не разбила голову, гоняя на беговеле от Триггера. Голову спасли, а колени нет, — бывший криминалист смотрит на свою дочь слишком любовно.       Чимин так и не смог научиться ходить без опоры, но он и не волнуется особо по этому поводу. Трость стала частью его стиля. Даже сейчас, стоя в пляжных шортах чуть ниже колена, для того, чтобы не было видно шрама от операции, и такой же пляжной рубашке поверх майки с надписью на груди на русском языке, он выглядит прекрасно. Волосы его собраны в хвост чуть выше затылка, пока остальные едва касаются плеч. Отцовство его ничуть не погубило, он будто стал счастливее. Хотя казалось бы, куда? Чимин закуривает, переводя вес на трость и тихо смеется, когда Алиса просит Юнги покатать на шее. А тот и не против, только глаза показательно закатывает, стараясь сдержать улыбку и усаживает эту кроху ногами на плечи, ощущая маленькие ладони на щеках. Этой осенью Чимину стукнет сорок шесть, а сорок третий день рождения Юнги отмечали в марте. Казалось бы, в этом возрасте все идет на убыль, но у этих двоих все только закручивается по новой.       Чимин тушит бычок и закидывает в урну, молча прощаясь, как он делал это и в первые годы знакомства — машет маленькой рукой в плавном движении — и потихоньку идет к лифту, где его ждет семья. Чонгук отчего-то улыбается. Внутри такое необъяснимое тепло от этих троих. Сам фокусник никогда не взялся бы за воспитание ребенка, нечего ему дать. А эти два комфортных старика просто невероятные. У Юнги уже давно постоянная щетина, а Чимин сделал лазерную эпиляцию еще учась на дизайнера, потому что его чувствительная кожа не терпит бритвы. Люди говорят, что брак не сулит ничем хорошим, но это точно не об этих двоих. Они просто не бракованные. Юнги первое время боялся навредить Алисе, потому что не ожидал, что дети такие хрупкие, но к полутора годам он умело подкидывал ее к потолку, позволяя быть пойманной голубым зимним комбинезоном на синтепоне с красными вставками. Чимин с восторгом выбирает для нее платья, а Юнги учит давать сдачи. В ней они многое нашли и не потеряли ни грамма. Даже некоторые моторные дефекты не мешают им любить малышку, как следует.       Пять лет назад умерла Афелия — одна из подруг Кайли. После нее, через два года ушла и Дженнифер, у нее был сердечный приступ, скорая не успела. Сама бабушка умерла тихо, без каких-либо мучений, год назад. Она позвонила Чонгуку в ночь накануне, они договорились, что утром с Тэхёном приедут к ней помочь в саду. Наутро ее не стало. Лицо ее было все так же прекрасно, без старческих морщин и горя. Она выглядела умиротворенно. Чонгук с этой потерей не мирился, осознавал, что в скором времени такое произойдет, однако слез сдержать не смог, прижимаясь к плечу следователя, дабы скрыть всхлипы. Гибсон добился, чтобы Нэли Кинксли предоставили лечение, после которого ей вернули право на общение с ребенком. Анна вышла замуж три года назад за прокурора, у нее родилась девочка, а сейчас она снова беременна. Она нашла себя в работе в лаборатории, находясь полезной для доктора Браун. Хосок выучился на тату мастера и открыл свой салон. Чонгук заходил к нему на пару тату и смеялся с чужих саркастических шуток. Недавно парень познакомился с девушкой, однако Вайолетт до сих пор приходит в его сны. Люси работает в колл центре, Гибсон узнал ее голос, когда звонил по поводу открытия нового счета в банке. Мелисса и Эрика переехали в Испанию после заключения брака. Чонгук изредка показывает Гибсону их видеосообщения. Давон так и сторчалась. Умерла от передоза, организм не выдержал. Это было в марте двадцать четвертого. Хосок на похоронах сестры не проронил ни слезы. Как и Гибсон.       Чонгук ощущает касание в районе шрама на скуле и выныривает из транса, обводя глазами растрепанный вид Тэхёна. Странно, что никто из стариков не пошутил по этому поводу. Взгляд приковывает светлый участок на руке следователя, а после зрачки возвращаются к изображению голубой гибсон на собственной руке. Это любимая гитара Тэхёна на руке любимого человека в месте, где ему пересадили кожу. Следователь стал донором. Ему предлагали взять ткани с ягодиц, бедра, там, где не будет видно, но он отказал. Просто посчитал нужным иметь напоминание о том дне страшнейшей катастрофы, дне, когда Чонгук принял его. У Гибсона еще один выбеленный кусок на бедре, у его любимого там расписная черная кожанка. Панду он перекрыл бензопилой, а шрам на лице так и не трогал. Слишком приятно, когда Гибсон целует именно туда. Фокусник улыбается тепло и целует в кончик носа напротив, заглядывая в ледяные глаза. Там больше нет ледников — они все растаяли от теплых чонгуковых слов и поступков. В них теперь прохладные простыни, одни на двоих и Триггер, и вечерние просмотры аниме с бургерами из Макдональдс. В них чтение Гессе вслух и жаркие объятья в зимней ночи. В них любовь и понимание, надежность и полное доверие. В них Чонгук.       — До последнего седого волоса, — шепчет фокусник, вытягивая из-за уха следователя туз червей.       — Обожаю просыпаться от твоего голоса, — в ответ также тихо шепчет Гибсон, накрывая чужие губы своими. Он улыбается прямо в родные губы, оставляя еще один поцелуй и так застывает.       С любимым человеком. С тем, кто любит его не меньше. С последним, кому он позволил себя рассмешить. С единственным, кто вызывает яркую улыбку. И первым, с кем он обрел покой.