Беги, Кавех.

      Кавех водил лезвием по коже. Он никогда не оставлял просто порезы на своих руках. Он превращал это в искусство. Жуткие завитушки, складывающиеся в прекрасный узор, истекающий кровью. Почти всё заживало без следа, но иногда, когда особенно плохо, он усиливал нажим, со скрытым садизмом ощущая боль и осознавая, что этот шрам останется с ним. Обычно он истязал себя, наказывал за проступки, но сейчас делал это скорее по привычке. В его жизни теперь всё в порядке. Аль-Хайтам развлекал его, как мог, помогал разобраться в себе, упорно отпаивал чаем, как-будто этот напиток был единственным лекарством от всех болезней. Кавех привыкал к парню поновой и потихоньку разбирался в том, в чём стоит разобраться самому. А именно в своих чувствах к Хайтаму. Водил лезвием по коже, совсем слегка, оставляя тончайшие полосочки крови. Размышлял, в качестве кого хочет видеть пепельную макушку рядом. Архитектор так глубоко задумался, что не услышал, как щёлкнула входная дверь. Очнулся только тогда, когда начала опускаться ручка его собственной. Кинул лезвие под диван, торопливо опустил рукава и откинулся на подушки. Аль-Хайтам заглянул в комнату и напрягся, как зверь, вынюхивающий опасность. Практически бесчувственный к другим, он сразу улавливал изменение настроений Кавеха.       -Привет, я сегодня пораньше пришёл. Что ты тут делаешь?       Архитектор попытался придать себе заспанный вид.       -Ммм, я задремал... Как дела на работе? От вас откопался тот учёный, который требовал финансирование на перегон плесенников с одного холма на другой?       -Не поверишь, мы ему заплатили. Он такой надоедливый, что мы решили, выгоднее будет его профинансировать, чем терпеть ещё месяц.       Кавех прыснул. Он любил эти истории. Хайтам начал рассказывать их недавно, когда они поняли, что хотят находиться рядом, но совершенно не знали, что делать дальше. В последнее время этих историй становилось столько, что собственная работа казалась архитектору смертной скукой. "Зверь" тем временем шарил глазами по комнате. Вещи разбросаны, везде непорядок. Атмосфера какая-то напряжённая. И Кавех замер, явно хочет, чтобы он ушёл. Он и собирался, но тут на рукаве белоснежной рубашки архитектора начали расцветать пятна. Сначала одно маленькое, потом ещё и ещё, окрашивая ткань в кроваво-красный. Аль-Хайтам побледнел, как покойник, замер с широко раскрытыми глазами. Кавех проследил за его взглядом, ругнулся и спрятал руки за спину.       -А я...это...Новые чернила купил, они сначала бесцветные, а потом...       Архонты, что он несёт. Хайтам ему не верит, он уже всё понял. Он подошёл, медленно, с силой притянул его руки. Задрал рукава, осмотрел каждую царапину. Потом встал и молча вышел. С силой долбанул кулаком по шкафу на кухне, закусывая губы, чтобы не завопить. Кавех услышал грохот, вскочил, но секретарь тут же вернулся с горой каких-то тюбиков и усадил его обратно на диван. Намазал руки плотным слоем толчёной сумерской розы, а когда она впитала кровь, протёр всё тряпкой в каком-то отваре и замотал руки бинтом. Крепко и надёжно, будто пытаясь спрятать раны. Потом посмотрел Кавеху в глаза. Выдохнул, тяжёло, устало, и тихо спросил:       -Я для тебя хоть что-то значу?       Архитектор опешил. Посмотрел на него.       -Ну...Да.       -Я не чужой тебе?       -Нет.       Аль-Хайтам кивнул и тихо вышел. Прошло около часа, но он так и не вернулся. Кавех рискнул и сунулся к нему в комнату. Всё как всегда. Идеальный порядок, секретарь с книгой валяется на диване. Какой-то вялый и убийственно спокойный. Без рубашки, правда. И руки в крови. Кавех вскрикнул и кинулся к нему.       -Идиот, ты что творишь?!О, Архонты, что же ты наделал?!        Его голос срывался, он не заплакал только потому, что знал, Хайтаму от этого будет только хуже. Сам он не отвечал, сидел тихо, смотрел из-под полуприкрытых ресниц. Кровь уже засохла, но по её количеству видно, что секретаря должно мутить от её потери. Архитектор метнулся на кухню, схватил первую же банку варенья и стал усиленно пичкать его, пока он не стал в состоянии сопротивляться.       -А теперь объясни мне, зачем ты это натворил? Кто так глубоко режет? Это не заживёт, аль-Хайтам, это не вылечить! Ты изуродовал свои руки, идиот! Это всё останется на твоей коже!       Кавех орал на него. Смотрел на окровавленные руки. Ему было невыносимо больно, каждый порез дублировался на его собственном сердце, это была пытка высшего уровня. Жестокая, самая ужасная из всех, что можно придумать.       -Теперь понимаешь, что я чувствую? Словами не объяснить, правда?       Архитектор замер. Прямолинейный аль-Хайтам, не найдя слов, решил показать ему всё наглядно. Он не выдержал и заплакал. Прижал его к себе, как красавицы на картинах прижимают умерших воинов, гладил по голове и плакал.       -Идиот, я режусь так, чтобы всё зажило. Я почти не оставляю следов. А ты накрошил свои руки в салат.       -Всё равно. Кавех, ты навредил себе. Мне это намного больнее. Зачем ты это сделал? Я же стараюсь, скажи, почему ты не захотел поговорить со мной об этом?       Голос сухой и такой убитый, что сердце сжимается в болезненной судороге.       -Это...Это старая привычка, аль-Хайтам, от неё так не избавиться. Ты тут ни при чем.       -Старая привычка...Тогда я изрежу всё своё тело, начиная от ног и заканчивая лицом. Может, тогда до тебя дойдёт, какого это, когда твой близкий человек ранит сам себя.       Кавех вздрогнул, закачал головой. Испугался ещё больше, когда через секунду понял, что Хайтам не шутит. Он никогда не угрожал впустую. Если говорит, что изрежет себя, значит, так и поступит.       -Святые Архонты, я клянусь тебе, аль-Хайтам, я больше не буду. Прошу тебя, только не надо так больше делать. Я тебя умоляю, я не переживу этого ещё раз.       Кавех, давясь слезами, битый час провозился с его руками. Хайтам резался неумело и глубоко. Кожа вся испещрена ужасными красными ранами, четкими и прямолинейными, как тот, кто их наносил. Секретарь сидел с пустым лицом и в первый раз не пытался его успокоить. Выгонял чувство ужаса из груди и думал, сколько же раз архитектор резался. Почему он ни разу этого не заметил? Кавех оплакивал его руки. Всегда такие аккуратные, практически аристократичные, теперь на обратной стороне они будут в рубцах. Хайтам мог попросить у Нахиды убрать их все, но Кавех знал, что он просить не станет. Это была его персональная пытка, его наказание, и клятва аль-Хайтама. Клятва на крови. Обещание поддержать в любой момент и разделить всю его боль. И угроза повторить всё это ещё раз, если он посмеет причинить себе вред.       -Прости,-голос Хайтама, бесцветный,-Нужно было поддержать тебя и спросить, в чём дело. А потом всё остальное.       -Дурак ты, такой дурак! Всё хорошо. Зато ты отбил мне всю охоту браться за лезвие. Обещаю, больше не буду. Я всё понял.       -Почему ты это сделал?       -Я же говорю, привычка. Размышлял о всяком, и «рисовал» как раньше.       -И о чём ты размышлял?       -Да так.       -Пожалуйста, Кавех. Не молчи больше,-голос секретаря совсем упал.       -Да я не...Я пытался понять, кто ты для меня. Другом язык не поворачивается назвать. Соседом тоже.       Архитектор умалчивал о снах, в которых аль-Хайтам приходил к нему. О спрятанном за кроватью альбоме, сплошь забитом его зарисовками. Он хотел его, но имел ли право говорить об этом? Вдруг это тупое влечение. Было бы жестоко просто переспать и потом понять, что Хайтам ему не больше, чем близкий друг.       -Я тоже не знаю...Я всегда знал, что мне нужно от жизни, но с тобой тупик. Может, стоит что-нибудь предпринять, чтобы понять.       -Например внаглую поцеловать меня, да? Как тогда.       Кавех пытался разрядить атмосферу. Шутил, он вспомнил о том поцелуе только что. Хайтам ведь сделал это, чтобы показать архитектору собственную слабость.       -Внаглую больше не буду, но я бы попробовал ещё раз.       Кавех вытаращил не него глаза. Замер, как испуганный пустынный лис. Хайтам был серьёзен и прямолинеен до жути, как всегда. Слегка наклонил голову вбок, бледнющий, полусонный от потери крови, но будто бы ожидающий чего-то. Он тоже боялся тронуть его, переступить черту.       -Чтож...Попробуй.       Хайтам притянул его к себе, приобнял. Движения скованные, превозмогает сам себя. Поцеловал холодными губами, медленно, вдумчиво. Кавех отвечал ему, тоже медленно, прислушиваясь к собственным чувствам. Выдохнул в губы:       -Ну как?       -Неловко.       Архитектор прижался к нему сильнее, крепко впился в губы. Хватит, потому что, прислушиваться, надо просто отдаться воле случая. Хайтам тоже понял это. Целовал по-прежнему медленно, но расслабившись, наслаждаясь ситуацией. Губы секретаря теплели, согреваясь об горящие губы Кавеха. Он решил отстраниться, но Хайтам его не выпустил. Опустил одну ладонь ему на шею, вторую под рубашку, и оставил её на пояснице. Кавех удивлённо вздрогнул, а Хайтам прижал его чуть крепче, оторвался от губ и абсолютно спокойным голосом произнёс:       -Руки замёрзли. Я погреюсь?       Архитектор хихикнул.       -Конечно.       Они лежали на диване безумно долго, пока не начали засыпать. Кавех просто ткнулся носом аль-Хайтаму в грудь и тихо засопел. Он лежал, гладил его волосы и слушал, как за окном поёт сумеречная птица. И всё для себя решил. Первый секретарь Академии никогда не делал двух вещей в своей жизни - не позволял себе долго сомневаться и не принимал полумер. А потому перед тем, как уснуть, совершенно чётко понял, что безоговорочно влюбился в одного несносного блондина.       -Я люблю тебя, Кави.       Архитектор улыбнулся во сне и прижался к нему покрепче.