Три галеона за штуку.

Сильный ветер как мог пытался смахнуть с моих щёк слёзы, но они всё равно лились и лились... Как он мог?! Я же доверяла, даже мысли не допустила... Чёртов манипулятор! Ну почему когда я доверяюсь людям, они бросают меня в пропасть? А на этот раз в буквальном смысле... Когда я наконец успокоилась, то поняла, что каким бы высоким не был обрыв, так долго лететь я не могла. Я умерла? Оказывается, нет – широко открываю глаза и судорожно глотаю воздух, цепляясь руками за что-то мягкое – не важно, что это, просто хватаюсь, пытаюсь удержаться, чтобы не упасть, хотя и падать-то уже некуда. Слышу, как под ногами скрипит снег, слышу тихий мягкий голос и чувствую такой приятный парфюм. Снова это чувство: всепоглощающее, яркое, но оставляющее после себя выжженную дыру в груди. Всё ещё испуганно хлопаю ресницами и оборачиваюсь. В разных глазах нельзя прочитать эмоции – они будто не выражают ничего, но в тоже время говорят обо всём. Зато вот по мне можно было просмотреть весь спектор ощущаемых мною эмоций: от боли предательства до облегчения. Нехотя оторвавшись от необычных глаз я обнаружила, что всё ещё тяжело дышу и комкаю руками воротник пальто. Отстраняться я не решалась, да и не хотелось – лишь сильнее вжалась носом в белоснежный шейный платок, пачкая его в помаде, безуспешно пытаясь выравнять дыхание. – Ты... Сошёл с ума?! – Я влепила ему хлёсткую пощёчину, в ответ получив грозный, почти яростный взгляд. – Я же... Ноги подкосились, в глазах потемнело, и я безвольно осела на снег, закрыв лицо руками. Что он со мной творит? Почувствовал бы он такой же шквал эмоций, который я испытываю сейчас! Ноги плохо держали, но я сумела встать и просто побежала в абсолютно случайном направлении – главное, подальше от него. Благо, тренировки не прошли даром: бежала я быстро, перескакивая небольшие кочки сугробы. Но, в конце-концов, долго бежать я не могла, и дыхание окончательно сбилось. Я прислонилась к дереву и тут же оказалась прижата к шершавому стволу сильными руками. Гриндевальд тяжело дышал, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Что?... Я не понимаю... Что ты хочешь? – Тихо. – Он закрыл мне рот рукой и тихо забормотал на ухо. – Что, неприятно, когда человек, которому ты так доверилась, бросает тебя в пропасть? Я мог бы простить тебе это, Катарина, но слишком горд для этого. Попроси прощения ты. – Да за что? Что я сделала? Это была не я... – Я опустила голову, смутно осознавая, что теперь этот шейный платок на волшебнике никогда не отстирается: такие уж свойства моей чудо-помады. – Не ты? Тогда кто...осмелился на это...? М? – Он наклонил голову набок и почти зашептал, – Только ты набралась бы смелости обмануть меня. Больше я не знаю никого, кто мог бы так сильно задеть меня. – Оборотное зелье. – Я попыталась оттолкнуть мужчину, но попытки были безуспешными. – Кто-то из моего ближнего окружения достал волос и... Я не знаю. Но это точно была не я. Я думала об этом, но у меня нет никаких предположений, кто мог бы сделать это. Вот теперь он отодвинулся и в своей обычной манере сдвинул брови: он делал так когда что-то не понимал или усиленно работал мозгом. – Так что произошло? И ты ведь знал, что это не я! – Не важно. Уже не важно. Я взяла его руки в свои и мягко растёрла: он сильно замёрз, чего и следовало ожидать в такой мороз. – Хотел вывести меня на эмоции? У тебя получилось, мой милый друг. – Я указала на след от моей пощёчины и мягко до него дотронулась. Он не сопротивлялся: просто стоял и смотрел, изредка медленно моргая. – Хорошо. Я знаю, что ты хотел сделать. Проучить меня, показать то, что сам почувствовал в момент моего якобы предательства и... Что дальше? Явно пощёчина не была твоей конечной целью. Особые планы на меня? Ты причиняешь мне столько боли, как никто другой, но, на самом деле... Я уже давно простила тебе всё, друг мой. За Артура. За всех... Теперь ты понимаешь, насколько я снисходительна к тебе? Ты вызываешь у меня только жалость и снис0ождение, но ни о каком страхе и ненависти не может быть и речи. Он молчал, всё больше кривясь. Ему однозначно не нравилось такое отношение к себе, но он зачем-то терпел меня. Не знаю, зачем ему это нужно, но... Кажется, пришло время задать ему один важный вопрос. – Вот скажи мне, Гриндевальд: будь у тебя выбор между разумом и магией, что бы ты выбрал? Скажи мне. Ответь. Волшебник отстранился от меня и глубоко задумался, так и не ответив. Но когда он поднял на меня глаза, я поняла, что он выберет. Возможно, он и сам этого не понимал, не хотел этого, но его душа тянулась к магии. В то время как моя душа наоборот отталкивает магию, словно страшную чуму. – Мне не повезло родиться на свет волшебницей. Я не могу просто взять и воспользоваться магией. А знаешь почему? Разговор вдруг превратился в мой монолог, по ходу которого мы шли глубже в лес, по небольшой протоптанной дорожке, усыпанной ёлочными иголками и снегом. Первый испуг и страх за свою жизнь уже давно прошёл, и теперь меня внимательно слушал объект беспокойства. Очевидно, что он любил производить на других людей эффект, но... На меня это не действует. Мимолётный испуг, слёзы и пощёчина – лишь с непривычки. Всё же, не каждый день тебя бросают со скалы. Сразу почему-то вспомнилась та гроза: я, прячущаяся за деревом, обрыв и Гриндевальд, прислонившийся к вековому дереву, как и я наслаждавшийся стихией. Я вдруг поняла, что остановилась буквально на полуслове, но мой собеседник никак на это не отреагировал. Только мрачно смотрел вперёд, заложив руки за спину. Вот зачем мы здесь? Такое бессмысленное времяпровождение никогда не привлекало меня, но почему-то, прогулки с Гриндевальдом вызывали странное чувство умиротворения, словно я была укрыта тёплым пушистым пледом. Но то была лишь иллюзия. Я посмотрела на тёмного мага, и подтвердила свои догадки: он всё ещё притворяется, что не замечает ничего, продолжает "работать" призраком, и непрекращающиеся манипуляции с его стороны, как, например, согревающие и успокаивающие чары (неужели он думал, я не замечу?) – все эти эмоции, которые он пробуждает во мне, уже порядком надоели. Мне хочется чего-то действительно настоящего, честного, искреннего, а не призрачного ощущения, которое развеется с его уходом. Вот! Вот ещё один трюк, на который до этого я закрывала глаза: кнут и пряник. «Я есть, и вот меня нет. Ты счастлива, и вот уже страдаешь»– ну, это если говорить утрированно. Этот дефицит внимания, так тонко дозированный моей скромной персоне, совершенно отворачивает его от меня как человека, но в то же время заставляет нуждаться в его присутствии ещё больше. Я так хочу поддаться этим простым, но эффективным манипуляциям... И я поддаюсь. Уже не подавляю в себе это острое ощущение, которое всё это время тихонечко сверлило в груди маленькое отверстие для большого, необъятного чувства – нежности. Я соврала, сказав, что чувствую к нему жалость и снисхождение – он слишком величественно смотрится в окружении стихии. Его молчаливая красота никогда не вызовет жалости, а поступки, хоть и не все, достойны искреннего уважения. Сперва может показаться: ну вот что он такого сделал, чтобы его можно было уважать? Он ведь только убивает, терроризирует волшебников, как кровоточащая язва, не приносит совершенно никакой пользы. Но никто не хочет учитывать то, чем он пожертвовал и чем пожертвует ещё, прежде чем достигнет своей цели. Иногда, даже чтобы убить нужно быть мужественным, сильным духом и магией, чтобы решить судьбу другого человека. Он, как и я, несёт ответственность за многих людей, но в таком количестве они из отдельных личностей превращаются в беспорядочно ропчущую массу с тысячами мнений, судьбу которой для обычного человека просто не решить. А ведь нужно сделать так, чтобы угодить подавляющему большинству... И магический мир, понёсший радикальные изменения, подвергнутый перестройке и внедрению нового страшно измучен. А мы продолжаем мучать его. Знаете, один индийский философ сказал однажды: «Сильные делают мир лучше, их дети, живущие в лучшем мире заново разрушают его, и на этих разрушенных обломках закалённые сложной жизнью внуки заново строят свой, по-своему прекрасный мир. А потом всё начинается заново.»