Три галеона за штуку.

Мы стояли на балконе. На этом чёртовом балконе, который так недвусмысленно напоминал мне то падение с обрыва. – Кажется, благодаря вам я стала бояться высоты. – А я перестал доверять людям. Чувствуете разницу, графиня? – А дл этого прям весть доверчивый был, да? На это он лишь закатил глаза и облокотился на перила. Я невольно дёрнулась в его сторону: мне показалось, что эти тонкие железные прутья вдруг не выдержат, и он упадёт вниз... Чёрт. Ну почему я так волнуюсь? Кажется, этот вопрос так явственно отразился на моём лице, что мой молчаливый собеседник довольно дёрнул уголком губ и спрятал ухмылку в усы. – Ты здесь надолго? – Думаю, что нет. – Он отвёл взгляд к ярким заснеженным сопкам гор и прищурился от яркого света. Солнце сегодня постаралось на славу: едва я вышла за порог, как тут же чуть не лишилась зрения от такого количества света. Неестественно ярко. – Но мне очень понравилось здесь. Сколько это место приносит дохода? Я такому вопросу даже не удивилась: его задаёт едва ли не каждый жилец одной из многочисленных вилл. – Семнадцать тысяч в год. Это чуть меньше, чем доход всей магической Индонезии. Гриндевальду, очевидно, совсем уже надоело своё скучное существование, раз он вдруг перемахнул через перила и зацепился носками ботинок за крошечный выступ, со словами: «Здесь можно аппарировать?» – Я щас тебе аппарирую! – И изо всех сил вцепилась ему в воротник. – Жить надоело? – Может быть... – Тот томно вздохнул и отпустил одну руку, поправляя выбившуюся из идеальной причёски прядь. Я вцепилась ещё сильнее, вдруг осознав, что здесь действительно стоит антиаппарационный купол. – Ты с ума сошёл?! Прекрати немедленно! – Я грозно встряхнула его и притянула к себе максимально близко, намотав на руку чужой шейный платок. Он до сих пор был в моей помаде?... Прошло уже три дня, и он явно был стираный, но красноватые следы не смыть уже ничем. – Ну ты же упадёшь! – Этого я и добиваюсь! Составишь компанию? На этот раз я учла свою прошлую ошибку и резко от него отстранилась. Не хотелось разбиться вместе с этим психом. Удивительно, насколько легко мы перешли на ты, будто давние приятели встретились после долгих лет разлуки. И вряд ли он позволял кому-то ещё обращаться с собой так же непринуждённо и вседозволенно. – Ну и ладно. Падай, мне всё равно. Волшебник запрокинул голову и безумно захохотал, пугая меня до смерти: – Кого ты обманываешь, дорогая? Не лги хотя бы себе, meine Seele! Я чуть не задохнулась от такой наглости, но увидев его искреннюю, такую редкую улыбку, позволила улыбнуться и себе. Разве можно обижаться на того, кто такими полными восторга глазами смотрит на тебя, находясь на краю пропасти? – Тебе впору было бы смотреть так назад, а не на меня. – Хоть я и сказала это серьёзным тоном, но лёгкий румянец всё же проступил на моих щеках. Ну правда, почему он так смотрит на меня? – Ты можешь упасть... – Всё-таки беспокоишься? – Нет! – Да. – Если ты разобьёшься вдребезги, Геллерт, это твои... – Как только тёмный маг услышал своё имя, он задорно зажмурил глаза и оттолкнулся руками от перил – Проблемы. И полетел вниз. Сердце снова сделало кульбит, и я подлетела к перилам – этот чёрт преспокойно стоял на каком-то отшибе, заложив руки за спину и крутя носком ботинка. – Сама невинность, как я погляжу!? Иди сюда, быстро! – Не буду скрывать, мне нравилось им командовать. Мне в принципе нравилось это делать, но приказывать именно Гриндевальду – высшая степень удовольствия. Тёмный маг на удивление послушно кивнул и в буквальном смысле подлетел ко мне. – Как ты это делаешь? Левитировать себя нельзя... – Себя нельзя. А вот сапоги – Он не упустил возможности щегольнуть своими высокими кожаными сапогами, – вполне возможно. Честно говоря, я и сам додумался до этого годам к тридцати. Иногда всё так просто... Он соскочил со злощастных перил и взял меня под руку: – Здесь холодно. – А я так не считаю. Свежо. – Выдернула свою руку и отвернулась. Может, мне тоже прыгнуть? Интересно, а он меня поймает или нет? – Геллерт. – Да? – Всё-таки, ему было непривычно слышать своё имя. Как редко его зовут именем, а не "господин" или "мистер Гриндевальд"? – Я могу доверять тебе? – Смотря от того, в чём именно. – Я тоже хочу прыгнуть. Он внимательно осмотрел меня. Сомневается? Да, определённо сомневается, но кроме этого, по его лицу пробежала странная, почти неуловимая тень беспокойства: всё-таки он не такой чёрствый сухарь, каким я его себе представляла. – Там внизу горячие источники в расселине. Ты уверена, Катарина? Я мог бы спрыгнуть с тобой, чтобы не... Ну, чтобы не разбиться. Ты чтобы не разбилась. – О, это точно ты говорил красивые речи своим соратникам? Не верится мне что-то... Да. На этот раз я точно знала, чего хочу и что собираюсь сделать. Целенаправленно, почти хищно приближаюсь настолько, чтобы согревать его лицо своим дыханием и внимательно посмотрела в глаза. Он отодвинулся на шаг, я повторила за ним – и так до тех пор, пока сзади не осталась только пропасть. Наклоняюсь ближе к нему, проводу носом по скуле и шепчу на ухо: – Насколько источники внизу горячие? – Недостаточно горячи для того, чтобы свариться заживо. Его голос охрип и будто бы стал глубже. До этого мне казалось, что у него и так красивый голос, но сейчас мне хотелось слушать его ещё и ещё. От Гриндевальда всё так же пахло мужским парфюмом и чуть-чуть чем-то сладким, глаза его смотрели только на меня, а руки неуверенно сжимались и разжимались. Вблизи лицо Гриндевальда было таким, словно оно высечено из мела: такое же грубое и острое на вид, оно осыпается мелкой крошкой под мягкой ладонью, превращаясь в пыль, развиваемую ветром, не оставляющую после себя ничего, кроме следа на руке. Он невесомый, но в то же время холодные руки, крепко держащие мои предплечья напоминаю о том, что он живой, совершенно настоящий и это не сон. Я медленно выдыхаю, высвобождая руки из его крепкой хватки и запрыгиваю на лакированные чёрные перила. Он проделывает то же самое, и мы, держась за руки, летим вниз. Теперь, когда мой мозг не затуманен страхом, я понимаю, почему он так часто делает это. Ощущение полёта и свободы заставляет на несколько секунд забыть о том, кто мы такие и освободить мысли от ненужных переживаний. Мужские руки обхватывают мою талию, а холодная бледная щека прижимается к моей. В животе тугой комок, который ощущается всё сильнее при приближении к воде. От неё шёл пар, поэтому точно рассчитать расстояние было очень трудно. Ветер бъет в лицо. – Геллерт! Геллерт... – Я всё-таки неосознанно прижалась к нему, утыкаясь носом в шею. Гриндевальд неожиданно вытянул мою левую руку, другой сжал крепче талию и закружил, плавно опуская нас к кромке воды. – Мы сейчас промокнем, – Но он никак не отреагировал на мои слова, и я почувствовала, что встаю ногами на что-то мягкое. Посмотрела вниз, но там была только... Вода. Вода, по которой можно было ходить? – Смотри, – он взял меня за плечи и посмотрел прямо в глаза. – Смотри, что может сделать твоя магия. Ты можешь парить над землёй, повелевать огнём и водой, создавать из воздуха... Но вместо этого ты посвятила себя людям. Почему? Разве этому есть разумное объяснение? Скажи мне. Он встряхнул меня, пытаясь донести суть всех сказанных им слов, но я молча смотрела сквозь него, выискивая в голове воспоминания. Воспоминания из детства, самые страшные, некрасивые, уродливые. Как в России волшебников гнали, называя дьявольскими отродиями, как подлавливали в подворотнях, детонировали их дома. А волшебники молча принимали всё как есть, как и я сейчас – молча и со слезами на глазах. Я вспомнила и брата, которого буквально распяли крестьяне, и отца, пропавшего уже очень давно. И сейчас, сквозь опыт и время, я поняла, за что борется Гриндевальд. Но хуже всего было не это – хуже всего было то, что мне вдруг так захотелось действительно научиться колдовать... А я не могу. С детства загнанная в угол, я подавляла в себе любые её проявления, и лишь проучившись в Колдовстворце, где "отлично" у меня было лишь по зельеварению и гербологии, я начала использовать магию. Но с годами она стала выцветать, как дешёвая краска, а потом и вовсе будто исчезла во мне, так что даже обычный "Люмос" у меня получается с трудом. Я рассталась с частью себя, с той частью, которая отвечала за сострадание, а Гриндевальд окончательно перечеркнул все мои светлые и добрые чувства, оставив только хладнокровие и небольшой комок нежности, который я кое-как выжимаю из себя для него. – Ты сделал из меня пустую оболочку. В моей голове становится пусто, и ты заполняешь эту пустоту собой. Скажи, почему именно я? Неужели тебе так нравится причинять боль... – Я сглотнула появившийся комок в горле и продолжила уже спокойнее. – Ты ведь так справедливо относишься ко всем. Кроме магглов. Кроме меня. Можешь прекратить это, пожалуйста? Я отошла от него, не боясь, что могу провалиться в воду. В голове быстро промелькнула очень важная мысль, но я никак не могла её поймать. Она ускользала от меня, пока я смотрела в разные, полные пустоты глаза. По Гриндевальду нельзя было определить, что именно он чувствует, но, кажется, он испытывал тревогу, раздражение и разочарование. Наверное, он разочаровался в себе, потому что не смог проявить достаточного терпения и заморочить мне голову. Так ведь, Геллерт? Тот, конечно же, не ответил. Руки были опущены вниз, ладонями вперёд, губы поджаты, а взгляд прямо приставлен ко мне. – Ты чего-то ждёшь? – Меня поразил холод, с которым я сказала эти слова. – Я ещё никогда не ошибался так сильно. Приятный ветерок холодит кожу, русые кудри непослушно продолжают выбиваться из причёски, а тёплые алые губы жадно сминают чужие, оставляя следы от помады на усах и унося в вишнёвом аромате все мысли.

Они совсем беззащитны друг перед другом, и единственное, что они могут сделать – это атаковать. Снова и снова.