Во имя отца и сына

— Во имя всего святого, что вы делаете?!       Белая жидкость стекает от макушки по затылку, капает на идеально выглаженную рубашку, нарушает ровность стрелок на брюках, оставляет липкие следы на коже и вгоняет в панику. Мать так долго выглаживала одежду сегодня утром, стараясь над каждой складочкой. — Вы… Вы ироды! — Воу, полегче. Не прокляни, святоша.       Неподалёку от выхода из кафетерия, принадлежащего Сеульской музыкальной консерватории, образовывается пробка, состоящая из трёх парней, что стоят полукругом, гогоча с реакции четвертого — своей жертвы на сегодняшний день. Но, будем честны, не только сегодняшний.       Каждое утро Хосок просыпается с мыслями, полными надежды: сегодня будет не как вчера. Каждое утро он тщательно умывается, причёсывает кудрявые волосы, улыбается своему отражению, завтракает и перед уходом целует маму в щёку, громко прощаясь до тех самых пор, пока не выйдет с территории дома. Каждое утро он пропускает рейсовый автобус, прогуливаясь до консерватории пешком, наслаждается джазовой импровизацией в наушниках и заглядывает в недовольные лица прохожих. И каждое утро, на пороге в учебное заведение, глубоко вдыхает, убеждая самого себя — сегодня он даст отпор.       Не дает. Сладкое молоко, не понравившееся другу одного из задир, уже впиталось в одежду, а смех всё не стихает. Хосок делает попытку бегства, выход так близко, но путь ему преграждают, желая продолжить и, видно, сгенерировать на теле парня летний прохладительный суп. — Куда погнал? Ты погодь, мож Юнгез от пудинга откажется, так мы тебе добавки дадим.       И снова гогот, звенящий в юношеских ушах, заставляющий поморщиться от одного только «Юнгез». Он прекрасно знал обладателя этого имени, исковерканного с повадками гопников и недоразвитых людей студентов, пусть косвенно, но той информации было достаточно, чтобы обходить стороной и не заглядывать в глаза при встрече. Хосок его не боялся, он и хулиганов не боялся, но не хотел расстраивать маму вновь испорченными вещами. Однажды на лице даже ссадина появилась, но Хосок уверен, это была чисто его оплошность, его только припугнули, замахнувшись, а тот уже в бегство дался и неудачно поскользнулся на кафельной плитке холла. — Не ест он пудинги, идиоты, дай пройти! — Хосок подныривает под руку, что упирается в стену, хватает свою сумку и юрко скрывается из кафетерия, ведь ещё немного и свой внешний вид уже будет не спасти до конца учебного дня, позоря честное имя чистоплотного отличника перед преподавателями.       Хулиганы удивленно вскидывают брови, в особенности, когда уже через секунду за их спинами оказывается «Юнгез». Выброшенные наспех невпопад слова Хосока вводят их в минутный ступор, заставляет пораскинуть мозгами в теориях и догадках, вплоть до самых грязных мыслей про сталкерство и слежку, но, не без помощи «Юнгеза», решили забыть об этом, оставляя место в черепной коробке для возникновения следующих гениальных идей буллинга.       Стоит сказать, что «Юнгез» не принимал участие, но и не препятствовал тому, что происходило. Как и многие в консерватории, он стоял в стороне до тех самых пор, пока в очередные стычки не вмешивались охрана или кто-то из преподавательского состава, только вот, дальше это ни разу не заходило. Хосок всегда отнекивался от советов разобраться с задирами, всему причиной лишь отсутствие желания видеть родителей в стенах консерватории, он не хотел доставлять проблем своей учёбой, оставляя репутацию хорошего сына, что добился всего сам, идя по стопам отца. Но, если большинство студентов оставались в качестве зрителей из-за загруженности учёбой и стремлению к лучшему, то «Юнгез» просто… Ничего не делал. Порой казалось, что его учёба здесь — ошибка, он в пустую занимает бюджетное место, на котором мог бы оказаться кто-то более способный, желающий учиться, например, сам Хосок, чьи родители отваливают за год обучения неприличную сумму денег. Возможно, поэтому «Юнгез» бесит. Возможно, поэтому Хосок и сейчас взбешен, не подавляет эмоции, нервно оттирая пятна на рубашке и брюках в мужском туалете.       К счастью, преподаватели не замечают изменений во внешности одного из тридцати студентов в аудитории, более того, им глубоко наплевать на внешний вид. Ни раз одногруппники приходили в пижамах, футболках с дырками (Хосок до сих пор не понял, это тренд такой или просто кошка подрала), костюмах с яркими цветами и даже откровенно вызывающих прикидах, и на всё один ответ — если так комфортно впитывать знания, хоть голыми учитесь, главное, чтобы лекция не закончилась как финальная сцена в «Парфюмере». Хосок был белой чопорной вороной с иголочки среди хаоса цепей, кожанок и рваных джинс. Но его всё устраивало.       На большой перемене юноша решил не радовать себя обедом. Агрессия сменилась спокойствием, а вскоре и вовсе тоской, неминуемо накатывая с головы до пят. Кудри раздражающе растрепались из общей зализанной гелем утром прически, стрелки пропали с брюк, а на рубашке красовались небольшого диаметра пятна, в некоторых местах отличимые по цвету ткани всего на тон, но так бросающиеся внимательному взгляду Хосока. Он раздосадован произошедшим. И единственное, что может поднять абсолютно точно настроение — музыка.       Дворик консерватории не занят людьми в это время, все набивают желудки или штудируют конспекты перед следующей лекцией, кто-то прогревает пальцы или голосовые связки перед практикой, а Хосок распутывает проводные наушники, подключая их к смартфону с открытым плейлистом. У студентов Спотифай забит кей-попом, рэпом или иностранной попсой, но в приложении нашего героя игра восхитительного Шопена, неповторимый Бах и обожаемый Чайковский. Хосок душу готов отдать (не говорите отцу), чтобы услышать хоть на капельку приближенную к оригинальной гениальности композитора игру в реальной жизни, а не каверы современных оркестров, но довольствуется тем, что есть, прикрывая глаза, расслабляясь от лёгкого ветра, с особым трудом попавшим во внутренний дворик учебной территории, вслушиваясь в каждую ноту, рисуя воображаемый инструмент и пальцами нажимая по твердой поверхности скамейки, словно по клавишам старенького пианино в одной из аудиторий. Пока, вторя его нажатиям, в плечо не прилетает хлопок, а наушники срывают из ушных раковин. — Йоу, Хо, чего зависаешь тут, друг?       И вот, его одиночество прервано. По правое плечо оказывается один из хулиганов, через мгновение — второй и по левое, перепрыгивая через спинку скамейки. Двое парней зажимают Хосока меж собой, а третий садится на корточки прямо напротив, складывая руки в локтях поверх коленей. — Я вам далеко не друг, — негодует юноша, скептически осматривая чересчур довольные лица. — Сомневаюсь, что есть хотя бы один процент на шанс становления ими. — Ты пессимист, Хосок. Проще будь и люди к тебе потянутся.       Совет звучит как укор, нотки грубости чувствуются в голосе и тычке в плечо, увесистом, на долю секунды болезненным. Хосок морщится от переизбытка мужского парфюма на один квадратный метр, эти парни так любят выливать на себя литры, словно павлины распускают хвосты перед самками. — Я бы на вашем месте не пропускал такой важный приём пищи, как обед. Пищевая привычка может нарушиться и во время ужина вы съедите больше, а потом захотите ещё ночью, от этого собьёте режим сна, появится недосыпание, а то и бессонница... — Душнила.       Слова о вреде пропуска приема пищи наглым образом перебивают, демонстративно зевая и потягиваясь. Во время последнего движения рука парня невзначай задевает затылок Хосока, оставляя лёгкий шлепок, от чего юноша вжимает голову в плечи рефлекторно прячась, как от внезапного грома среди ясного майского неба. Хосок жмурится, вызывая своими эмоциями уже привычный смех. — Я смотрю, ты рубашку отстирал, — длинные пальцы хулигана берутся за ворот белой рубашки, Хосок, тут же открывая глаза, отстраняется в противоположную сторону, но и там преграда в виде улыбающегося во все имеющиеся зубы человека. — Руки у тебя рабочие. — Только прическу испортили, — со вздохом замечает второй, оперативно заменяя улыбку наигранным испугом, пока ладонь тянется к чужим закручивающимся прядям. — Надо исправить. Джи, давай мёд. — Мёд…?       Хосок успевает лишь глуповато хлопнуть ресницами и стиснуть зубы прежде, чем двое задир по бокам хватают его запястья, заламывая за спину, изолируя от каких либо попыток бегства. Юноша, что сидел прямо перед Хосоком, вскакивает на ноги, в два шага оказывается за лавочкой, где оставил свой рюкзак, и выуживает банку жидкого мёда. Крышка летит на ровно стриженный газон, банка в вытянутой руке над кудрявой головой, что в панике вскидывает Хосок, округляя глаза в искреннем изумлении от того, насколько далеко могут зайти люди в желаниях удовлетворить свои нездоровые потребности.       Быть может, их в детстве обижали? Родители недолюбили? Девушки бросили? А теперь они отыгрываются на том, кто и мухи не обидит, усугубляя ситуацию отказами в написании официальных жалоб и вызова родителей на беседу с ректором. Хосок жалеет, что не предпринял меры раньше. Жалеет, что слаб настолько, что неспособен вырваться из чужой хватки даже путём попытки пинков, хотя более, чем уверен, хулиганы держат его вполсилы, если не в лёгкую. Их смех разливается такой же, как и мёд, тягучей массой по ушам, неприятно оседает на осознании, на собственном эго, втаптывая самооценку прямо под тот же самый газон, сравнивая с землей. — Лей! Лей! Лей! — дружные возгласы с двух сторон отпечатываются в памяти. Хосок в последний раз напрягает предплечья в попытках выдернуть запястья из живых наручников, но попытки остаются при своём. Мёд прозрачной бронзой льётся на голову, обволакивая неспешно каждую кудряшку.       За довольным улюлюканьем не слышны рваные выдохи. Хосок трясёт головой, но льющий мёд задира, не брезгуя испачкать руки в липкой массе, запускает пятерню в волосы, заставляя поднять и закинуть голову назад. Банка бесцельно падает на землю, с лукавой улыбкой хулиган зачёсывает пряди Хосока от лба к затылку, выпрямляя кудри, наблюдая не за тем, как изменяется причёска, а ровно за эмоциями. И пусть он не видит страха в глазах, лишь спокойствие и разочарование, хищный оскал не покидает лицо, до тех пор, пока Хосок не подаёт голос. — Всё на этом?       И смех прекратился. И улыбки спали с лиц, пропуская вместо себя недовольства в сопровождении с фырканьем. Запястья неприятно покалывают от напряжения, чужие пальцы покидают волосы, по лбу противной каплей течёт мёд, угрожая попасть прямо в глаз, но Хосок не сдаётся — смотрит на своего противника стойко, не сопротивляясь. — Он прав, парни, — доля радости проскочила в мыслях, адекватность наконец-то озарила этих дурней, Хосок уже продумывает, как будет упрашивать физрука пустить его в душевую. — Мы переборщили. Пойдёмте, умоем его.       Лица хулиганов по бокам озаряет немой вопрос, сильные пальцы в миг, как по команде главаря банды, слабеют, позволяя их обладателю потереть кожу под манжетами рубашки. Третий задира осматривается, задумчиво мыча под нос, складывает большой и указательный палец, анализируя липкость мёда за счёт тонкой нитки, образовавшийся между ними, и, в конце концов, приходит к цели. — Фонтан подойдёт? — Что? Нет!       Выкрик Хосока действует ровно наоборот. Подхватившие мысль третьего задиры остальные хулиганы, по-новой хватают парня, на этот раз стаскивая особо упирающегося с лавочки. Хосок готов хвататься за каждую травинку газона, за ножки лавочки и чужие голени, лишь бы не оказаться у фонтана. Он терпел унижения в виде опрокинутых на него жидкостей, еды, считая это и без того кощунством, терпел толчки и колкие насмешки в свою сторону, но оказаться окунутым в воду — это слишком.       Хосок упирается ногами в землю, оставляя разводы на лаковых туфлях, падает на колени, упорно не сдаваясь, но тем самым только усугубляя ситуацию — второй юноша, отпуская кисти, хватается за щиколотки и вдвоём Хосока поднимают с лёгкостью школьницы средних классов, донося до края фонтана. Может, на этом злая шутка прекратится, парни вместе посмеются, пожмут руки и разойдутся с миром? — Топи!       Нет.       Вода попадает в уши и нос, глаза Хосок успевает зажмурить, руки бессмысленно хватаются за край фонтана, как за возможность выбраться, но его насильно удерживают в воде, упираясь ладонью в лоб, лишая возможности дышать. Хосок чувствует воду в горле, внутри начинает неприятно жечь, а виски тревожно пульсируют, оповещая об экстренной опасности, запуская обратный таймер до отключки. И всё это кажется диким сюрреализмом, просто плохим сном, неприятностью, которую можно исправить, но Хосок упустил возможность, ощущая только горечь от обиды. Он не слышал голосов, не слышал как прекратился гул и как чужая рука плавно покинула его голову, подкидывая последний шанс.       Хосок выныривает, жадно хватая ртом кислород, цепляясь руками за край. Воздух обволакивает холодом, пусть на термометре и плюсовая температура, вода в фонтане явно не комнатного градуса. Слизистая жжётся, перед глазами плывет, одежда неприятно липнет к коже, а дыхание всё никак не может восстановиться, то и дело прерываясь кашлем. В ушах звенит, но последнее, что Хосок слышит перед не менее звенящей тишиной, становится «ну, Юнгез, отпустили бы мы его, чего ты?».       Хосок уходит с последующих пар. По пути домой одежда высыхает, на него смотрят люди на улице, мама прикрывает рот ладонью на входе в дом, а отец требует объясниться, но впервые сын уходит в ванную комнату молча, не удосужившись одарить родителей даже взглядом. Он торчит под душем, пока в дверь не начинают стучаться, прося выйти поговорить и, нехотя, юноша перекрывает воду, заворачиваясь в домашний халат. — Над тобой опять издевались? — отец без прелюдий переходит сразу к делу, пока Хосок проходит в кухню, где мама считает капли валерьянки в стакан с водой. — Хосок, сколько это может продолжаться? Ты должен быть примером для подражания, а не отбросом общества! За что я плачу такие деньги? Куда уходят наши с матерью старания?       Он молчит. Наливает себе сока из холодильника, замечая неприятное першение в горле при глотании. — Вырастил на свою голову. Если так и дальше будет продолжаться, я лично заберу документы из этой чёртовой консерватории и ты пойдешь петь в церковь!       Стакан со звенящим звуком ударяется о поверхность кухонного гарнитура, но не разбивается, лишь вызывая внимание к себе. Мама вздрагивает, упуская пару лишних капель, отец замолкает, ожидая ответа от сына, но тот нечитаемым взглядом смотрит куда-то сквозь. — Выродок, — отец замахивается и в воздухе повисает звон от пощечины. — Сонхва! — мать роняет стакан с валерьянкой, теперь звон несёт за собой разбитое стекло. — Иди в свою комнату. И до ужина не показывайся мне на глаза.       Каждое утро Хосок смотрит в свое отражение и улыбается ему, но каждый вечер хочет собственными руками нанести себе шрамы, выцарапать глаза, только чтобы не видеть это лицо, приносящее в мир только всё самое худшее. Его ненавидят в консерватории вплоть до издевательств со стороны других факультетов и нервных вздохов от преподавателей, что каждую лекцию видят поднятую руку, а на переменах дополнительные рефераты и доклады на все возможные темы с именем кудрявого студента. Его называют заучкой и душнилой, и это самое безобидное, что может прилететь в спину, и речь не только о словах. Его родители вынуждены тратить деньги не только на учёбу, но и на новую одежду из-за собственной неосторожности Хосока. Да что там, судя по всему, его родители просто вынуждены его терпеть. И Хосок не может ничего с этим сделать. Просто не знает, что с этим делать. — Хосоки… — слабый стук в дверь и тонкая полоска света ударяет по глазам, заставляя зажмуриться. Мама заглядывает в тёмную комнату. — Пойдём ужинать…? — Аппетита нет, прости. — Ох.       Мать Хосока поистине святая женщина. Ей бы сестрой быть в церкви, в которой отец проповедует, а не пожертвованиями для сироток заниматься, только вот сам отец того не позволит, по неведомой сыну причине. Но доброты, так же, как и наивности в людском роде, у женщины не занимать. — Хосоки… Ты прости отца за… — Всё нормально. Оставь меня одного, пожалуйста.       Хосок переворачивается на другой бок, закрываясь одеялом с головой, а доля света из комнаты пропадает спустя несколько секунд. Спать не хочется, даже от ужина парень отказался не из принципа — желудок неприятно сводит об одной только мысли о еде. Порой накрывала некая апатия, когда всё, на что хватало сил — это дышать и моргать, но сейчас ощущалось это особо остро, в паре с навязчивыми мыслями непотребного характера, за которые люди, как слышал Хосок от отца, попадают в Ад. Да хоть туда, лишь бы не здесь, лишь бы завтра снова не идти в консерваторию, обманывая себя мыслями о хорошем.       Лениво сползая с кровати, Хосок встаёт на колени перед окном, складывая ладони вместе. Он сам не верит, что делает это, молиться перед сном перестал ещё в школьном возрасте, трезво поняв, что если там сверху кто-то и наблюдает за ним — помощи никакой можно не ждать. Но сейчас, в этой ситуации, когда всё зашло в тупик, все выходы перекрыты и единственным оказывается только в окно, Хосок готов уверовать даже в это. Прикрывая глаза, касаясь пальцами лба, он неторопливо шепчет всё, что помнит, всё, что знает, всё, что считает нужным. — Прошу, Боже, помоги мне… Прошу, прошу, прошу.       Тихий шёпот срывается на рык, Хосок сжимает ладони в кулак, жмурится и опускается лбом в предплечья на полу. Всё это абсолютно не имеет никакого смысла. Как же жалко, должно быть, со стороны это выглядит, от этого становится вдвойне неприятнее, обида за самого себя со скрежетом острых когтей проходится по внутренностям где-то между рёбер. — Отче наш… — вновь звучит в тёмной комнате, за кроватью у окна. — Сущий на небесах…       Ещё в детстве Хосок выучил молитву наизусть по наставлениям и упрёкам отца, что убеждал в надобности таких познаний, в потребности их в жизни своей повседневной, а не только конкретных ситуациях. С детства Хосок по привычке мысленно начинал читать зазубренную молитву, порой сам того не замечая. — Отче наш…       С детства Хосок слышал молитвы от отца и матери, в доме и церкви, с детства знал, что всё — это Бог, а Бог — это всё, но однажды увидел и другую сторону монеты. — Отче наш… Иже еси на земле… И сторона эта была тёмной.       Молитва не к небу, к земле, читалась сама собой, услышанная лишь однажды в тёмных углах церкви поздно вечером, но отпечатавшаяся в памяти, словно клеймо на скотном животном. Хосок знал текст, знал, к кому обращаться, знал, что если хоть краем уха услышит это отец — заставит сутки напролёт торчать в исповедальне и служить церкви свои оставшиеся годы жизни, забыв ни то, что про учёбу, но и нормальную жизнь. Хосок прекрасно это понимал. Но продолжал просить тёмные силы. — О, Сатана, услышь меня, раба твоего.       Хосок просит о помощи, просит дать ему сил, терпения и разума, дабы справиться со всем тем, что огромным камнем несётся со склона на прямо стоящего, не способного сдвинуться с места Хосока. — О, Сатана, услышь меня, да сделай так, чтоб враг мой возлюбил меня.       Хосок не называл конкретики. Более того, он имен то не знал, может, сокращения или неприятные исковерканные, по типу «Юнгеза». Но в мыслях образы всех рисовал, не раз замечая того самого «Юнгеза» за простым наблюдением. И от этого эмоции снова вспыхивают, губы смыкаются, поджимаясь в тонкую полоску, костяшки пальцев белеют от напряжения. Столько раз он наблюдал за тем, как его дружки издеваются, сам подавал им идеи и подначивал, отдавая то какао, что особо плохо отстирывается от белых вещей, то сладкое молоко, то ещё какую-нибудь противную дрянь, что должна быть где угодно, но не на коже человека. Столько раз он стоял в стороне, словно смотря фильм, и никак не мешая процессу. Хосоку захотелось, чтобы «Юнгез» испытал всё то же самое, что терпел всё это долгое время он сам.       Ночь прошла беспокойно. Хосока преследовали кошмары, один за другим, частое пробуждение, словно требующее снотворного, да побольше, хотя бы успокоительного, но, будто в каматозе, как только парень просыпался, сил хватало лишь на переворот на другой бок и стремительное погружение обратно в кошмар. Ему снилась вода, злые усмешки и кривые лица недоброжелателей, жжение в горле не оставляло ни на минуту, заставляя кашлять сквозь сон с промежутком в десять-пятнадцать минут. Хосок бежал, далеко и долго, а топот и гул голосов за спиной всё не прекращались. Хосок тонул, мучительно и болезненно, а дна всё не достигал, вытягивая тщетно руки к поверхности, пока, наконец, ростки справедливости не прорвались сквозь пелену бессознательного страха и его не схватили за руку, вытягивая. Сквозь воду юноша видит лицо. Бледное, расплывчатое, словно зрение резко упало до минус пяти, а банальные очки ушли на дно в первую очередь. Приглушенный шелест голоса зовёт по имени, всё громче и громче, резким движением парня вытягивают из воды, но оказывается он не на воздухе, а в своей постели.       Холодный пот стекает по лицу, пряди липнут ко лбу, как и домашняя футболка к телу, одеяло оказывается неприятным, сковывающим, а будильник на телефоне противно бьёт звоном по ушам. Отдышка занимает около минуты, позволяя прийти в себя, промотать весь сюжет кошмарного сна с самого начала, чтобы осознать — это всего лишь сон, безобидный и совсем не страшный, по сравнению с реальностью. От неё, к сожалению, не сбежать, не проснуться, не забыть. И приходится опять брать себя в руки.       Утренние процедуры. Хосок интуитивно водит щёткой с пастой по зубам, скучающе смотрит в отражение, оставляя на зеркале брызги от воды и не радуя себя улыбкой, и это всё, на что юноша потратил время в ванной комнате. Рубашка и брюки постираны, но погладить мама их не успела, оставив записку, чтобы Хосок сам занялся этим делом. Ему не было сложно уделить пару минут утюгу по утрам, иногда даже договаривался с мамой, чтобы сам занимался этим процессом, не маленький ведь, но сегодня, наспех прочитав записку, оставляет её нетронутой, а вещи с сушилки забирает такими, какие есть. Лаковые туфли не пережили большое количество воды, кажется, на одном из них начала отходить подошва. Выуживая кроссовки, что предназначались для сменной обуви на пары по физической культуре, Хосок наспех затягивает шнурки и тихо скрывается из дома, не проверяя, ушли ли родители.       Таким он оказывается в консерватории. Непричёсанным, в мятой одежде и потрепанных кроссовках, словно под гипнозом идущий в аудиторию на первую лекцию, занимающий самую последнюю парту наверху крайнего ряда, поближе к стене и углу. Он удачно остается незамеченным одногруппниками и на перекличке преподаватель собирался поставить пропуск, пока юноша не поднял руку с негромким «я здесь». — О? Хосок? — преподаватель с любопытством поправляет очки на переносице, вглядываясь в задние парты, куда оборачивается и добрая половина присутствующих студентов. — Непривычно видеть тебя столь далеко от кафедры. Ты не заболел случаем? — Я прекрасно себя чувствую, спасибо, что спросили, — эта фраза звучала из уст студента-отличника часто в сторону преподавательского состава, но сегодня тон приобрел некий стёб, на что мужчина у доски стушевался, забывая продолжить перекличку. — Что ж. Хорошо. Раз все здесь, начнём новую тему. Итак…       В обыкновении своем Хосок часто поднимал руку на лекциях, отвечая на интересующие или же риторические вопросы преподавателей. Сегодня же два с половиной часа учёбы, вплоть до большой перемены и совместительству обеда, Хосок молчал, подавая голос лишь для того, чтобы его отметили как присутствующего и упоминая, что хорошо себя чувствует, хотя голос временами предательски хрипел, а першение не покидало. Юноша решил, что промочить горло чем-нибудь тёплым будет самое то, а кофе сейчас был бы как раз кстати, потому поплёлся вместе с течением остальных студентов в кафетерий. Уже на входе в голову влетает осознание, что кафетерий является для него минным полем, каждый шаг должен быть продуман, а внимание поднято до максимума, и спустя всего пару метров по просторному помещению, Хосок останавливается, замечая своих недоброжелателей во главе с их представителем за одним из столиком. Четыре пары любопытных глаз прожигают насквозь, Хосок чувствует, как жар начинает обдавать тело, стартуя с лица, заканчивая на кончиках пальцев. Усмешки озаряют чужие лица, а его собственное накрывает хмурость. Но с места никто не двигается, парни отворачиваются, позволяя пройти к автомату с кофе.       Быть может, всевышние услышали его молитвы? Первые двадцать минут обеденного перерыва Хосок сидит в полном одиночестве и спокойствии, но наслаждение не приходит, он всё ещё настороже, поглядывает в сторону злополучного столика, откуда изредка посылают такие же колючие взгляды. Кофе остывает, не принося за собой ни облегчение в горле, ни бодрость, как на зло, становится только хуже. Хосок вспоминает, что действие бодрящего напитка приходит только после краткого сна, время у него ещё есть, потому, устанавливая будильник на двадцать минут, укладывает голову на предплечья на столе, с особым удовольствием прикрывая глаза, что с таким трудом держал открытыми все два часа первых лекций. Он не погружается в глубокий сон, лишь дремлет, сливаясь с общей массой снующих туда-сюда студентов и фоновым шумом, становится невидимкой для самого себя. Сейчас он особенно уязвим, но готов поклясться, любой, кто разбудит его раньше будильника, будет покрыт всеми известными грешными словами ненормативной лексики. — Эй.       Бог ему судья, Хосок не хотел. — Ты спишь?       Для начала юноша открывает глаза, дабы убедиться, что перед ним не преподавательский состав, а когда видит «Юнгеза», за которым издалека наблюдают его шестёрки, моментально хмурится. — Чего тебе? — голос снова хрипит, но Хосок не торопится откашливаться, не хочется показаться больным перед… Этим. — Да просто, — юноша усмехается и Хосок не понимает, чему именно. В руках его снова картонная упаковка сладкого молока с трубочкой. Ещё не открытой. — Хотел извиниться за вчерашнее. За этих придурков. Они не знали, что делают. — О, да что ты? Мне казалось, вы чётко сконструировали ход событий от порчи моей одежды до моих лёгких.       Хосок вытягивает из себя последние силы, чтобы поднять голову, осмотреть внимательно эмоции на лице студента по ту сторону столика от него, задержать взгляд на прищуренных глазах и словно издевательской улыбке, лёгкой, но заметной. — Правда, прости. Я попросил их так больше не делать и они искренне раскаиваются, — парень снова усмехается, особенно выделяя последнее слово, что вводит в дискомфорт. — А ты типа их главарь? У вас своя банда малолетних преступников? — Ты любишь молоко? Можешь взять моё, я его ещё не открывал.       «Юнгез» полностью игнорирует вопросы Хосока, что вводит его в раздражение. Юноша поднимается из-за стола, протягивает открытую ладонь к пачке с молоком, открывает упаковку зубами и возносит над чужой головой, в одно движение переворачивая так, что большая часть содержимого оказывается на тёмных волосах, придавая им более светлый оттенок. Хосок ожидал удара. Криков, матов, чего угодно, но отвечающий за выходки хулиганов юноша только поднял на него взгляд, всеми силами сдерживая улыбку. Честное слово, хотелось стереть её с бледного лица. — Отъебись от меня. И дружкам передай. Окей?       Хосок снова хрипит, хватает свою сумку, а «Юнгез» провожает его заинтригованным взглядом, после поворачиваясь лицом к троице, что с пола готовы были поднимать свои челюсти.       У Хосока колени трясутся, ладошки потеют, а навязчивое желание помыть язык с мылом, как угрожали в детстве, приводит в мужской туалет. Стоя перед зеркалом, оперевшись на холодные края белой раковины, юноша смотрит в своё отражение, не принимая его, не узнавая себя. Все свои года роста и развития Хосок был подвержен воспитанию путём кнута и пряника, слышал всеми известное «бьют по правой щеке — подставь левую», но тут Хосок дал сдачи и ёжится в ожидании кнута. За ним не было погони, но тем не менее, парень вздрагивает, стоит туалетной двери открыться. Незнакомый студент одаряет непонимающим взглядом, уходя по своим нуждам, а Хосок шустро умывается, ослабляя тремор в руках.       И всё же, кофе дает свой эффект на некоторое время. И пролитое на тёмную макушку молоко тоже. Хосок остается в спокойствии до конца учебного дня, и даже расслабляется, проходя мимо троицы хулиганов в коридоре и оставаясь нетронутым. Впервые за день уголки его губ приподнимаются, может, стечение обстоятельств, а может, и правда, его ночные прошения к тому, кого нельзя увидеть воочию, услышаны и просьбы будут выполнены? Всё же, за долгие месяца обучения и издевательств, «Юнгез» никогда не подходил к нему лично, более того, Хосок чуть ли не впервые услышал его голос. Не впервые, ибо припоминал что-то знакомое, возможно, слышал в коридорах или на совместных занятиях по физкультуре. В любом случае, такой расклад событий его полностью удовлетворял, и шагая к выходу с территории консерватории, Хосок размышлял над последней проблемой — родители. — Эй, Хосок! — Опять ты.       Хулиган становится прямиком перед Хосоком, перегораживая ему путь. Волосы сухие и чистые, от него самого веет гелем для душа, несложно догадаться, где был парень после инцидента в кафетерии. И на лице опять та же злосчастная улыбка. — Домой идёшь? — Как верно подмечено с твоей стороны. Отойди.       Хосок обходит «Юнгеза», поправляя сумку на плече и недовольно запихивая руки поглубже в карманы брюк. Его вновь нагоняют и юноша сравнивает шаг, начиная с одной ноги. — Я считаю, ты хорошо отомстил. Парни поняли, что к тебе лучше не лезть, и больше не будут тебя доставать. — Прекрасные новости. А теперь уйди.       Слева от себя Хосок слышит чирканье зажигалки и, покосившись в сторону, замечает клубок дыма, что студент выпускает бесстыдно в воздух, даже не успев выйти за пределы консерватории. Хосок цокает языком, закатывая глаза. — Будешь? — Не курю. — А звучишь так, как будто куришь.       Приходится прочистить горло, приложив ко рту сжатую в кулак ладонь, першение неприятно обволакивает гортань, но оправдываться тем, что заболел, пока насквозь мокрый шёл домой, размышляя о смысле своей бренной жизни, не собирался, тем более, перед таким, как этот хулиган. — Тебе, кстати, так больше идёт. Ну. Волосы. — Чего?       Хосок невесело усмехается, останавливаясь и в упор глядя на «Юнгеза», требуя тем самым больше конкретики в неоднозначных словах. Это очередной стёб за мёд или противное липкое молоко? — Ты обычно зализываешь их, как додик выглядишь. У тебя красивые кудри, не нужно их прятать.       Хосок опешил на момент. Этот, как его там, так просто произносит такие вещи, на которые нет определенной реакции в данной ситуации, учитывая ранний контекст произошедшего. Везде есть подвох и даже здесь Хосок пытается прощупать второе дно, с подозрением прищуривая глаза, пока сигарета медленно уменьшается с ещё одной затяжкой. — Что тебе нужно? Почему ты идёшь за мной? — Я не иду за тобой. Я иду домой.        «Юнгез» улыбается и кивает в сторону дороги. Как оказалось, им по пути.       Он прилип, как банный лист в месте, до куда дотянуться особенно сложно, а просить посторонних помочь как-то стыдно. Хосок идёт молча, говорит в основном «Юнгез», неторопливо шагая рядом, и ему не нужны ответы и реакция, показывающая заинтересованность, он просто рассказывает о своем дне, о противном преподавателе, что завалил его на проверочной работе, о невкусном рисе, который так и не могут научиться нормально готовить в кафетерии консерватории, о поставке сладкого молока, которая скоро прекратится, поэтому парень планирует поднакопить со стипендии и скупить все имеющиеся запасы на будущее, чтобы приносить с собой из дома. Хосок слушает, потому что привык слушать. Пусть молчит и смотрит под ноги, дабы глупо не запнуться об камень или какой-нибудь незаметный выступ, но внимает всему, что льётся из незакрывающихся уст с левой стороны.       Такими темпами, они доходят до дома Хосока, у которого последний и останавливается. Тут должно бы прозвучать «спасибо, что проводил» или «напиши, как доберёшься до своего дома», но на самом деле Хосок ни разу не произносил эти фразы кому-либо. Странно, ведь он был очень дружелюбным молодым человеком и хотел завести как можно больше новых знакомых и друзей, как и все засиживаться в кафешках после учёбы и гулять по улицам, останавливаясь у музыкантов или танцоров, всю ночь рубиться в компьютерном клубе в кооперативные игры и не расстраиваться проигрышу, обещая, что в следующий раз их команда обязательно встанет на первое место в топе. Но, почему-то, общество его желаний не разделяло. Может, дело и правда было в зализанных кудрях? — Это твой дом? Миленький. — Если я увижу тебя здесь ночью или утром, я вызову полицию.       Слова бубнящего Хосока не воспринимаются всерьёз, более того, «Юнгез» смеётся, покачивая головой, и ведёт плечами, добавляя, что даже не думал об этом. Его дом где-то в следующем квартале, и совсем недалеко от дома Хосока, но они ни разу не сталкивались на улице и по пути с учёбы. Как оказалось, «Юнгез» всегда катается на автобусе до консерватории, вместе с остальными тремя одногруппниками, из чего Хосок узнаёт то, что его в некоторой мере поражает. — Ты младше меня? — Ага.       Удар по самомнению. Над ним издевались студенты, младше его самого. Какой позор. — Тебе следует называть меня хёном. — Пхах. Только через мой труп.       Хосок хмыкает, не удивляясь наглости младшего, отводит взгляд с шумным вдохом через нос, всем своим видом намекая — пора прощаться. Странно всё это. Странный день и парень странный со своим странным поведением и странной улыбочкой. — Как тебя зовут? — Ты не знаешь? Юнгез. — Нет, ты не понял. Как тебя зовут нормальные люди с достаточным количеством хромосом?       Колкость хулиган засчитывает, натягивая открытую ухмылку на лицо. Слабо мнётся, опуская глаза, словно вспоминая собственное имя, жуёт нижнюю губу, готовый открыть для Хосока самый свой страшный и крепко запечатанный чёрной изолентой секрет. — Юнги. Меня зовут Юнги. — Что ж, «Юнги, меня зовут Юнги», думаю, тебе пора. Топай давай.       Улыбка сияет на лице младшего, когда Хосок хлопает его по плечу и отворачивается к двери во двор, маленькими шажками он отходит назад, упираясь взглядом в кудрявый затылок, пока тот зачем-то не оборачивается. — До завтра, Хосок.       Юнги машет рукой, практически врезаясь в столб позади него на той стороне улицы, вызывая краткий смешок из уст Хосока. Тот покачивает головой, бубнит под нос о невероятности событий, и скрывается за дверью, дальше следуя уже домой.       Этот день заканчивается на хорошей ноте. Отец задерживается на работе и ужин разделяют только Хосок и его мама, кратко беседуя о последних событиях. Юноша делится о том, что его больше не будут задирать, чем радует женщину до капелек слёз в уголках глаз, но так же просит меньше беспокоиться о нём и прекратить наставления. Мама, конечно, обещает, сложив ладони вместе, но вот за старшего в семье не ручается, всё же, это отдельный, долгий и очень сложный разговор, что ещё предстоит сыну.       На утро Хосок стоит у зеркала добрые десять минут в дилемме по решению проблемы с волосами. По левую руку расчёска, по правую баночка с гелем, и спустя томительные минуты самотерзаний вперемешку с всплывающими в воспоминаниях словами, Хосок убирает гель обратно в комод, оставляя волосы такими, какие они есть. Сегодня прохладнее, и вместо рубашки Хосок надевает тёплую толстовку, что целый год валялась без дела на верхней полке шкафа, ведь носить рубашку под такой вещью не самое удобное. Утренняя традиция поцеловать маму в щёку перед уходом вновь восполняется, Хосок улыбается на прощание, и только на улице подмечает время — опаздывает. Стоит ускорить шаг. Взгляду бросается автобус, проезжающий по маршруту до консерватории, в окне толпа студентов, но из самого последнего на него вдруг удивлённо глядят знакомые глаза, следом стук по автобусному окну костяшками пальцев для привлечения внимания и Хосок сам не осознает, как начинает бежать. Бежать вслед за автобусом до остановки, где в прыжке заскакивает внутрь, платит за проезд, переводя дыхание, и только после оглядывает салон.       Троица в самом конце на сиденьях и четвёртый, его новый официальный знакомый, что выталкивает с места рядом с собой одного из парней, кивком приглашая на свободное сиденье. Хосок неловко семенит до конца, смущенно садится рядом, сгребая сумку на колени, и ощущает взгляд троих слева от себя прямо в висок, словно пулевое ранение. — Доброе утро, Хосок. — Доброе, Юнги.       Хосок ещё не может улыбнуться в ответ на странность слишком бодрому хулигану рядом с ним. Его улыбка всё такая же лукавая, таит за собой что-то неоднозначное и скрытое для посторонних, кем, как раз таки, и является Хосок. — Ты перестал зализывать волосы. — Подумал, так лучше. — Ты прав.       На этом диалог заканчивается, казалось бы, но, пока Хосок неловко распутывает наушники, со стороны слышится тихий смешок. — Что-то не так? — Это ж прошлый век. Сейчас все беспроводными пользуются.       Хосок приподнимает брови в лёгком удивлении, не тому, что Юнги для него Америку с новыми инновациями открыл, нет, просто было неожиданно, что кто-то может придраться к другому человеку даже за такую мелкую вещь, как наушники. Что уж там говорить о чем-то большем. Тем не менее, Хосок оставляет слова Юнги без ответа и молча надевает капельки, включая неизменно любимого Чайковского.       Было трудно поверить в то, что твои недоброжелатели спокойно наблюдают и не шевелятся с протертых задницами мест автобуса, пока сам ты сидишь с потенциальным главарем этой до боли нелепой банды. Они были лишь хулиганами, не более, даже не достойные обращения в полицию и в колонии строгого режима посмеялись бы над их "подвигами", но гордость за свои грешки переливалась через края дозволенного, выводя остальных только на смех. Нелепость походила больше на школьников, что дёргали девчонок за косички, убегая по школьным коридорам всё дальше, пока не закончится воздух в прокуренных дешёвыми сигаретами лёгких или не остановит дежурный по этажу. Хосок поверить не мог, что наладил контакт с этими балбесами. Он и не хотел продолжать, но на обеденном перерыве Юнги подсел за его столик, выставляя перед собой две пачки сладкого молока. — Твой план по скупке всех припасов начинает прогрессировать? — Ты меня слушал? — Сложно было не слушать, ты болтаешь без умолку.       Юнги вскидывает на момент брови с одобрительным хмыком, открывает одну из пачек, аккуратно погружая трубочку в скрытую людскому глазу жидкость, а вторую подталкивает Хосоку. — Почему ты не ешь на обеде? — Вошло в привычку, — замечая в глазах напротив непонимание, Хосок нехотя поясняет: — Мне жаль денег, я трачу их на обед, который потом оказывается на моей одежде. Какой в этом смысл? — Оу. Ну... Теперь твой обед не будет страдать. — Не хочу рисковать.       Хосок перелистывает страницу учебника, вежливо улыбнувшись, что Юнги воспринимает как любезность, а не дежурную эмоцию для малознакомых людей. Так улыбаются официантам, нелюбимым преподавателям, полицейским, что выписывают штраф за просроченную парковку, так улыбаются тому, кто молча наблюдал за буллингом в общественном месте. — Сегодня у нас совместная пара по физре. — Ага? — Мы хотим уговорить физрука поиграть в американский футбол. Можешь присоединиться к нашей команде, чтобы в тебя случайно мяч не прилетел.       Юнги смотрит в глаза, грызя передними зубами трубочку, но сразу очерчивает взглядом полукруг по кафетерию, отводя в сторону, как только замечает колкость в глазах напротив. — Пожалуй, откажусь. Посижу на лавочке. — Жаль. — Не особо.       Диалог не приносит Хосоку никакого удовлетворения, он словно на версус батле, где нужно словесно унизить оппонента и показать, насколько больше твои гениталии, не снимая при этом штанов. Юнги же, наоборот, с азартом подходит всякий раз, ожидая новых реакций, словно серию любимой дорамы. Это раздражает. — Юнгез! — за спиной младшего слышатся до неприятного знакомые голоса. Один из троицы жестом изображает сигарету около губ и кивком указывает на дверь. Хосок морщит нос. — Ты противник курения? — замечая это до жути забавное действие, Юнги хмыкает. — Я противник тупых кличек. — Юнгез, ёптить! Чё застрял?       Хосок и Юнги смотрят друг на друга, пока троица томится в ожидании, не слыша даже краем уха переговоры за столиком. Юнги неловким движением берёт в руки нетронутую Хосоком коробочку молока, демонстрируя её с такой же нелепостью, будто бы парень мог её просто напросто не заметить из-за плохого зрения. — Это тебе. — Я понял.       Нет, он ничего не понял. Зачем ему дурацкое молоко? Юнги упорно протягивает напиток, пока Хосок не сдаётся и не берет его в руки со скрежетом в зубах. — Я больше сок люблю. Но спасибо.       Юнги кивает, принимает новую информацию, записывая в заметки под заголовком "важное", кратко улыбается перед уходом, догоняет одногруппников, игнорируя их смешки и поглядывания в сторону кудрявого за столиком. И всё же, Хосок оставляет молоко на столе нетронутым, уходя в аудиторию для следующей лекции.       Последняя пара — физкультура, и группы действительно совместили. Хосок даже форму с собой не брал, покашлял перед физруком, тот лишь махнул рукой, даже не задавая дополнительное задание, чтобы закрыть пробел. Со спортом у Хосока особые отношения, они обоюдно не любили друг друга и старались избегать во всех его проявлениях, кроме вынужденных. Хосоку хватало прогулки с утра до консерватории и обратно до дома после учёбы, чтобы почувствовать себя вымотанным за сутки, а если в этот день ещё стояла пара по физкультуре — к концу дня однозначный выжатый и забытый всеми живыми лимон.       Устраиваясь на лавочке, Хосок открывает следующую главу учебника, начиная наверстывать упущенное за вчерашний день из-за плохого, скажем так, состояния. Фоновые шумы ему ни капли не мешали, привычка адаптироваться ко всему раздражающему позволяла спокойно погружаться в собственные мысли и не при таком, попробуйте писать конспекты и выражать всё только самое важное, когда у вас под ухом церковный хор и колокола звенят.       Где-то в паре метров от него садится освобожденная от физической культуры одногруппница, наблюдая за начинающейся игрой между двумя факультетами с особым интересом, иногда выкрикивая знакомые имена студентов в качестве поддержки. И только из-за её изумленного выкрика Хосок понял, что на поле произошло что-то, требующее остановить игру.       Откладывая учебник в сумку, юноша видит только столпившихся студентов, сквозь которых пробивается физрук и через некоторое время выводит под руку Юнги, придерживающего ладонью лицо. Капли крови прокладывали его изначальный путь, ладонь окрасилась в ярко алый, где-то послышались сдержанные рвотные позывы, а Хосок непроизвольно сжал ладонями колени, наблюдая, как преподаватель отводит студента к выходу. Усмешка сама собой полезла на лицо, парень собирался открыть следующую главу, как его окликнули, требуя отвести раненного в мед пункт без должного объяснения, но, обернувшись, Хосок понял — остальные продолжат игру, а освобожденная одногруппница вот-вот грохнется в обморок от вида крови. — И как это произошло? — мед сестра без особого энтузиазма осматривает разбитый нос, держа юное дарование всея спорта за подбородок пальцами. — Упустил мяч. Задумался. — Во время игры задумался? — Засмотрелся, — исправляет шустро. — Н-да? На девчонок поди?       Мед сестра усмехается, а Юнги косится на сидящего у стены Хосока. Тот даже вздрагивает, случайно подслушивая их разговор, оборачивается назад, но за спиной только стена, а в мед пункте больше никого и нет. Юнги улыбается. До чего ж забавный. — Так, ладно. Ты, иди сюда, — женщина подзывает Хосока на кушетку к Юнги, вручает в руки ватку со спиртом и командует приложить к ране, пока та ищет пластыри и выписывает направление в травматологию.       Хосок аккуратно садится на край, дрожащей рукой направляя ватку к лицу младшего. Взгляд того какой-то слишком внимательный, до противного спокойный, уголки губ вновь приподняты чересчур весело и, не рассчитав силы, Хосок прислоняет пропитанную медицинским спиртом вату к ране на переносице. — Ай! Хосок, едрид твою налево, щиплет! — Попрошу не выражаться, — звучит строгий голос мед сестры, а кудрявый тут же отстраняет руку от чужого лица. — Так ты не дёргайся так и щипать не будет, — шикает Хосок, приняв слова женщины и на свой счёт тоже. — Это спирт, что ты хотел? Терпи, меньше ворон считать будешь. — Запрещаешь мне на тебя смотреть? — Что? Я не...       Хосок тушуется, недоговорив. Юнги внимательно смотрит в его глаза, слегка склоняет корпус вперед, заставляя интуитивно отстраниться назад — Хосок не понимает. По стенкам черепной коробки то и дело бьются мысли в череде с вопросами, Хосок словно вновь маленький и ему интересен окружающий мир, вплоть до того, почему небо голубое, но преобладает другой — почему Юнги так смотрит. Так любопытно, с искренним интересом, словно ему рассказывают истину о появлении нашей вселенной, тайны правительства и секрет вечной жизни, словно вместо Хосока открытая книга популярного детективного романа с неожиданными поворотами и непредсказуемой концовкой. Почему он так смотрит, не моргая, зачем всё ближе склоняется, приближаясь к лицу? Хосок вопросительно хмурится, поворачивая голову на бок по-птичьи, и движение младшего в его сторону воспринимается как призыв к действию, Хосок вновь прислоняет ватку к ране. — Айщ! Хосок-а! — Так, вот тебе пластырь, направление, и давайте идите отсюда. Не хватало ещё, чтобы вашими флюидами мед пункт наполнился. Давайте-давайте, шустро.       Мед сестра выгоняет студентов из помещения в коридор, закрывая следом дверь. Юнги задорно улыбается, глядя на пытающегося сообразить и сложить мысленно два плюс два. По математике у него туго. — О чём это она...? — вслух задает риторический вопрос, выкидывая вату, что всё ещё держал в руке. Туда же отправляется и направление из рук Юнги. — Она подумала, что мы флиртуем. — Что? Но как можно... Двум парням...       Хосок слышал о таком. Не видел воочию, но сталкивался с некоторыми новостями в интернете, пролистывая их как неинтересные, больше слышал от отца и чётко знал, однополые пары — это грех, такого не должно существовать в этом мире, и то, что мед сестра приняла их с Юнги за подобие грешников, вводит в конфуз. Зачем Юнги потянулся к нему? Подобного точно больше нельзя допускать, Хосок не позволит очернить свою идеально чистую репутацию.       Хосок задумчиво трёт пальцами лоб, качая головой, пока опережает Юнги в скорости покинуть скорее коридор, а сам Юнги понимает — кудрявый ещё интереснее, чем он думал.