Во имя отца и сына

— Да едрит твою душу… Чонин! Отойди от плиты! Тэиль, оставь кота в покое! Хёнвон, сколько раз можно повторять, чтобы подождал всех за столом? Мы ещё не сели, а ты уже ешь. Тэиль, отпусти ебучего кота!       В одной небольшой кухне одновременно находятся сразу четыре человека, и каждый, словно по обязанностям, занят своим делом. Чонин пытается заглянуть в сковороду на плите, где поджариваются оладьи с разными вкусовыми начинками, Тэиль возится с большим рыжим котом, Хёнвон тащит со стола печенье и вафли, набивая щёки, а уследить за всеми одновременно пытается Сехун. Все они друг другу братья, и громкий руководящий бас самого старшего не утихает практически ни на минуту в попытках разобраться в появляющемся хаосе и привнести в это утро хоть капельку спокойствия, но звучит быстрый топот с кухни к лестнице на второй этаж, шуршание пакета, жалобное мяуканье и громкая брань, несущая в последствии увесистый подзатыльник. — Чего тут у вас? — по той же лестнице спускается ещё один член семьи, сонно осматривая каждую присутствующую голову. — Юнги, слава, блять, Богу, что ты проснулся, — усталый вздох срывается с губ Сехуна, пока тот освобождает замученного кота из уз целлофанового пакета. — Тэиль решил сделать из кошака лётчика-испытателя. Как до его тупой тыквы донести, что этот «маленький шаг для кота, большой шаг для кошачьества» станет последним?       Юноша сдержанно прыскает, прикрывая нижнюю часть лица ладонью, моментально берёт себя в руки и укоризненно смотрит на дующего щёки мальчишку, что был организатором сие мероприятия. Губы только размыкаются для нравоучительных речей, как звонкий голос с кухни зовёт старшего, оповещая, что оладьи горят. — Да твою ты мать! В этом доме когда-нибудь пройдёт нормальный завтрак?       Родители с самого утра на работе, оставлять младших детей на старших является вполне адекватной практикой в этой семье, и не существует понятия страха за жизнь одного из отпрысков, только уверенное знание, что двое старших сыновей смогут уладить любой конфликт, помирить враждующие стороны, накормить голодные рты, и избавить домашнего питомца от приключений в виде проб лётчиком, моряком, шахтёром или пожарным. — Это шоколад или гарь на моём оладье? — Ешь чё дают и не воняй. Завтра сам будешь готовить.       Завтрак никогда не проходит в тишине, болтливые рты не закрываются даже с порциями еды, что порой приводит к кашлю от попадания куска не в то горло. В такие моменты в основном рука Юнги поднимается над спиной страдающего брата и, не глядя, хлопает между лопаток, продолжая с неподдельным интересом слушать планы по захвату соседских клумб от самых младших, негодования на учителя по английскому языку от среднего и краем уха ловить просьбы спасти с этого Ада от старшего. Каждый раз Юнги слышит что-то новое, поражаясь, насколько велико детское воображение, ненависть к учителям и словарный запас нецензурной лексики, к которому привыкли все уши в этом доме, в том числе и те, что есть у стен. — Юнги, стопорнись.       В коридоре парень оказывается схваченный цепкими пальцами за шиворот кожаной куртки, остановлен в полушаге и неспеша развернут лицом, демонстрируя недовольную гримасу. На автобус же опоздает, в конце концов. — Сегодня Солли приезжает. — Уже сегодня? — Юнги меняется в лице, проверяя дату на телефоне и удостоверяясь в правдивости слов. — Быстро время летит.       Старший кивает с тяжелым вздохом, мысленно раскладывает по полочкам приоритетности обязанности, что должны быть выполнены к приезду Солли, что вызывает особое волнение.       Солли — дочь отца семейства от первого брака. Со своим совершеннолетием девушка приняла решение жить с биологической матерью вдвоём в Пусане, но, как ни странно, отношения с отцом от этого не стали хуже. На редких встречах с ним и сводными братьями юная леди наполняется эмоциями и жизненной энергией на целые месяца вперёд, возвращаясь к обычной скучной жизни с вечно работающей матерью и неприятным как на внешний вид, так и на поведение, отчимом. У Юнги с Солли особая связь. Кажется, из всех пяти братьев, именно он лучше всех понимает девушку, её точку зрения, логику мышления и взгляд на этот мир. Их хобби схожи, позволяющие провести вечер за болтовней, пока младшие не отправятся в постель, их плейлисты составляют практически одних исполнителей, что приводит к обоюдному выбору песен в караоке, они разделяют общие вкусы на еду, напитки, жанры фильмов, а самое главное — на парней. Солли — человек, с которым Юнги может быть максимально открыт и честен, зная, что его не осудят и не подвергнут критике, несмотря на его близкие отношения с братьями и родителями.       В последнюю их встречу Солли была сама не своя. Отчим резко решил найти падчерице хорошего жениха, состоятельного, из приличной семьи, работящего, у которого кошелёк трещит от купюр, а сумма на банковской карте никогда не опускается до нуля. Девушка не согласна с этим была изначально, но мама приняла сторону мужа, и за пару месяцев в очередь к завидной невестке выстраивались десятки молодых и не очень людей. Солли чувствовала себя настоящей принцессой на выданье, но, как и полагалось любой принцессе, выйти замуж она мечтала только по любви. А от надоевших ухажёров решила сбежать к отцу и братьям на недельку. — Юнгез, ты чё такой загруженный? Случилось что?       Уже будучи в консерватории Юнги никак не мог выйти из собственных мыслей, вплоть до обеда. Ему столько хотелось обсудить с сестрой, столько рассказать и самому послушать, хотелось убежать с последних пар, но останавливало только то, что это хулиганство мелких размеров не приблизит приезд гостьи. Это и ещё кое что. — Я знаю, что случилось, — юноша из компании улыбается, дёргает бровями пару раз, демонстративно глядя в поднятые резко глаза за той стороной столика. — Точнее, кто случился. — О чем ты? — остальные явно не догадывались. — Хо… — Эй, — Юнги шикает, сводя брови к переносице. — Со… — Заткнись. — Ки… — юноша договаривает уменьшительно-ласкательное, которым назвал «Юнгез» парня со старшего курса, угрожая разбитым носом всякому, кто теперь задумает поднять на него руку. — Я прав? — Хуяв. Оставь попытки думать, у тебя не получается. — Но он прав, — в развивающийся конфликт вступает третий собеседник, пододвигаясь ближе к одногруппнику за столик. — Тебе было всё равно на него, а тут резко изменилось мнение? С чего это вдруг? — Я просто хочу прекратить происходящее и не принимать в этом участие. Это натуральный буллинг над ним, вы не подумали, гении?       Юнги начинает медленно закипать, и кончики его ушей краснеют, а глаза опускаются в стол, принимаясь рассматривать царапины от механического воздействия, следы пролитых жидкостей и ошмётки жвачки, что студенты отдирали на отработках за прогулы. По мнению парня, его одногруппники были не умнее декоративных кроликов, смотря на весь мир поверхностно и просто не способные заглянуть чуть дальше за ширму. Юнги бы им посоветовал, вдруг там будет что-то интересное, например, логика и адекватность, но вряд ли такие слова известны этим представителям человекообразных. Спросите, почему в таком случае Юнги вообще водится с ними? К сожалению, этот вопрос остаётся открытым даже для самого Юнги. — Ну хоть что-то в тебе было бы натуральное, прими ты участие, — третий, играющий в телефонную игру парень, усмехается, упуская в свою сторону колкий взгляд, но довольно улыбаясь оценке от остальных в виде коротких стыдливых смешков. — Просто Юнгез на его зад мостится, вот и всё. Никто нормальный не даёт, решил на «святое» посягнуться.       От каламбура улыбнулся даже Юнги, но быстро откашлялся, прикрывая тем самым ладонью нижнюю часть лица, торопясь опровергнуть глупые по его мнению догадки собеседника-задрота. И всё бы ничего, но, как только опровержение достигло внимательных ушек, те навострились, шестерёнки со скрежетом зашевелились в юных пустых головах, и до всех, как до одного дошло — прозвучала правда. — Юнгез… Ты серьёзно на этого додика запал? — в юношеских округлившихся глазах читается искренний испуг, словно за утопающего в середине озера друга детства. — Ни на кого я не запал. Просто интересно, с чего вы вообще решили над ним издеваться… — Да потому что он додик! — возмущение с другого бока заставляет поморщиться и тяжело вздохнуть, осознавая всю серьёзность ситуации. — Таких, как он, всегда прижимали такие, как мы. Нужно показать, кто тут главный, чтобы боялись, это закон джунглей! — Я хотел быть музыкантом, а не прорываться сквозь лианы и вторгаться в храмы. — Но в его храм ты хочешь вторгнуться… — Ха-ха. Стендапер хуев.       Очередная волна смешков, на этот раз менее веселых, ведь скоро компанию накрывает настоящий траур. Для каждого из троицы это целое горе, лишиться жертвы, на которой можно было испытать новые штучки с магазина приколов, поднимать самооценку за счёт едких словечек, не задумываясь о чужом самомнении, ставить ставки, отстирается ли особо химозная газировка от чужой белой рубашки или останется красивое ляпистое пятно с разводами. Но самое обидное для каждого из них было потерять общего товарища, переметнувшегося на сторону другого берега.       На обеде Юнги не заметил кудрявую макушку. Даже искал снова зализанную, но и таковых не было, более того, белой рубашки не было и во внутреннем дворике. Определенной цели, для чего найти старшего, не было, глаза автоматически задерживались на каждом белом кусочке ткани за углом, слух ухватывал похожий голос, и в процессе бессмысленных похождений по коридорам консерватории и её территории Юнги понял — он слишком мало знает, чтобы с точностью определить человека по малейшей детали. Для чего ему это нужно было? Сделаем вид, что никто этого не понимает.       Должно быть, Юнги и сам не в курсе. Он активно отнекивался перед одногруппниками, скрывался перед своей семьёй, говорил загадками перед «святым», когда тот вопрошал взглядом и задавал, по мнению младшего, очень глупые вопросы. Вернёмся немного назад, в день, когда Юнги по своей невнимательности принял мяч своим лицом — Хосоки выглядел до безумия комично и невинно, спрашивая, как возможен флирт между двумя парнями. Юнги, конечно, знал, что родители кудрявого придерживаются религиозной философии и могли воспитать сына по своей вере, с самого детства вдалбливая в голову, что «правильно», а что нет, но не догадывался, что даже такие современности парню неизвестны. Неужели он ни разу не сталкивался на улице, к нему не подсаживались в барах и не подмигивали на автобусных остановках? Задумываясь об этом, Юнги предполагает — по барам старший явно не ходит, не по-христиански это, а в автобусе они проехались вместе лишь недавно. Юнги не любитель лезть в чужое дело и чужие жизни, но любитель красивых носиков, широких улыбок и кудрявых волос, потому считает просто долгом подкорректировать мировоззрение «святого» и открыть для него новые границы возможного. Поэтому сейчас с коробочкой сока он стоит у дверей аудитории, в которой проходит лекция старшего курса. — Это что? — Сок. — Я вижу. Зачем? — Ну ты же любишь соки, Хосоки.       Юнги усмехается так, словно говоря «это же логично, глупый». Хосоки одаряет его недобрым взглядом, сводя брови к переносице, недоверчиво забирает коробочку сока, упираясь взглядом в весёлое детское лицо на рисунке под запакованной трубочкой, и обходит студента стороной, направляясь вслед толпы своих одногруппников на следующую лекцию. Юнги идёт следом. — А какой твой любимый вкус? Я взял наугад виноградный, сойдет? — У тебя что, своих дел нет? Чего ты ходишь за мной, как маньяк?       У Юнги были ещё две пары, одну из которых он благополучно прогулял, насиживая подоконники и изучая чужое расписание. Закрыть долги не составляло трудностей так же, как и Хосоки, младший позволял себе лентяйничать и своевольно решать, какие из новых тем ему понадобятся в будущем для учёбы, а какие можно и проспать, прячась под капюшоном или чужой спиной сидячего перед ним студента. Сейчас он шёл на лекцию, но не на свою.       Кучка студентов не замечает лишнего среди своих, оборачивается только, когда следом за слепящей взгляд на солнце белой рубашкой шустро следует, словно тень, к задней парте, где совсем непринужденно располагается по левую руку. Юнги наблюдает, как старший курс раскладывает учебные принадлежности, блокноты с конспектами, где-то даже заметны разноцветные ручки и цветастые пеналы, что вызывает лёгкую усмешку, но, повернув голову вправо, брови непроизвольно выгибаются в удивлении. — Ты не записываешь лекции? — Записывал раньше. Сейчас не вижу в этом смысла.       Хосоки не достал ничего, даже банальную тонкую тетрадь. Он снова терпеливо распутывал провода наушников, подключая их к телефону. Пальцы скользят по экрану в поисках подходящей под настроение композиции, Юнги краем глаза замечает полное отсутствие чего-то из последних новинок, камбэков и новых альбомов, а ведь только с неделю назад дебютировала новая группа, песня которой очень даже понравилась юноше и хотелось обсудить, поделиться эмоциями и возникшими чувствами при прослушивании трека. Видно, придётся удерживать свои порывы до приезда Солли.       Вошедший после звонка преподаватель проводит перекличку, не глядя на головы студентов, оказаться на чужой лекции — самое простое дело, и, если по секрету, то прогуливать свои собственные лекции лучше таким образом. Только смысла в этом мало, если изначальный план был потратить время на прогулку или дополнительный обед. И осознание того приходит не сразу, только спустя двадцать минут Юнги, прохрустевший от скуки всеми пальцами в третий раз и пересчитавший всех брюнетов и блондинов в аудитории, понимает нулевость коэффициента полезности своих действий. — Эй.       Хосоки лежит с прикрытыми глазами головой на парте, под которой удобно устроил согнутые в локтях руки. Тихого шепота он не слышит и Юнги слабо тычет указательным пальцем в плечо, вынуждая открыть глаза и дёрнуть бровями в молчаливом вопросе. Юнги чётко прочитал в этом взгляде уже знакомую интонацию «чего тебе?». Хосоки не вытаскивал наушники из ушей и младший сделал это самостоятельно, берясь двумя пальцами за тот, что был ближе к нему, ловя усталый вздох. — Поделишься? — Разве это не прошлый век? — Иногда можно и в прошлое вернуться.       Хосоки улыбается, приподняв голову, а Юнги в ответ поджимает губы, прикусывая нижнюю зубами — он впервые видит улыбку старшего так близко, пусть и лёгкую, всего лишь реакцию на маленькую победу в войне между проводами и блютузом. — Я не слушаю рок, — предупреждает кудрявый. — Я тоже, — сразу же успокаивает младший.       И с ним делятся наушником, снова укладываясь в удобное положение, но пока не закрывая глаз. Юнги вставляет наушник в ухо, вторя действиям старшего, устраиваясь в такую же позу, в которой подкладывает под голову на парте руки. Юнги слышит оркестр. Слабо щурит взгляд, концентрируя внимание на тёмных зрачках напротив, чтобы на слух определить инструменты, присутствующие в композиции, разбирает тонкий звук флейт, кларнеты, нежной арфы, струнные инструменты, в которых мало что понимает, но общее звучание по первости вводит в смятение, в непонимание своих эмоций от льющихся в ухо нот. Хосоки улыбается, прячет эту улыбку в предплечье, но Юнги по глазам видит — улыбается, закрывает глаза, когда ловит приподнятые уголки губ в ответ.       И момент этот кажется обоим интимным. Для Хосока — потому что поделился чем-то личным, из своей закрытой сокровищницы, не получил насмешки и оскорбление своего музыкального вкуса, не увидел скуки и пренебрежения в слабо известном, но знакомом лице. Для Юнги — потому что сумел заглянуть в этот раздел «личное», достаточно быстро и легко, несмотря на их от части общее прошлое и ощущение собственной вины за происходящее всего неделю назад. Он мог быть легко отвергнут такой простой просьбе, пусть и не знал, что Хосоки по натуре своей отдал бы последнее, что имеет, если попросить даже без вежливости и щенячьих глазок. Даже если это будет один из хулиганов.       Юнги не считал себя хулиганом. Не позиционировал себя как плохого человека, хотя, какой плохой человек признается в своих грехах на трезвую голову и без предварительных наводящих вопросов? Он знал, каким может выглядеть в глазах других, каким может выглядеть в глазах «святого», и именно последний пункт вводил в напряжение, ибо для легкого контакта требовалась хорошая репутация, положительное первое впечатление, которое Юнги благополучно просрал.       Но у них было время. Юнги не собирался заканчивать с жизнью самоубийством или переезжать в ближайший месяц, он только начал этот марафон, как настоящий спортсмен, заходя с лёгкого бега на первой скорости, сберегая силы и второе дыхание под конец, когда будет видна натянутая лента финишной прямой. Как минимум, у них было ещё минут пять до конца лекции. — Хосоки, — тихо зовет старшего, вынуждая снова открыть глаза. — Хосок, — исправляет тот, слабо кивая. — Хосоки, — упирается Юнги, пододвигаясь ближе, от чего кудрявый, подозревая неладное, поднимает голову. — У меня к тебе вопрос. — Мне не нравится твоя интонация… — Не по поводу музыки.       Лёгкий выдох и плечи расслабляются, оркестр в наушниках прекращает играть за счёт лёгкого касания до кнопки паузы, и теперь хорошо слышен нудный голос преподавателя, посвящающего незаинтересованных студентов в историю одного из композиторов серебряного века. — Откуда ты знаешь, что я пудинги не ем? — Чего? — Хосоки в голос усмехается, привлекая внимание некоторых одногруппников спереди, коих сразу же одаряет нечитаемый взгляд Юнги, намекающий отвернуться обратно. — Я не хочу ворошить прошлое, но ты как-то сказал пацанам, что я не ем пудинги. — Ворошат прошлое, как ты выразился, люди, у которых это прошлое общее и которые вместе допустили какую-то ошибку и вместе прошли этот жизненный опыт, сделав из него выводы и придя к компромиссу. Мы с тобой не друзья для такого. — Почему бы ими не стать? — Шутишь?       Юнги пугается серьёзного тона старшего, то, как оперативно скручиваются наушники, прячась в кармане брюк, то, как напрягаются скулы и взгляд прекращает греть его лицо, упираясь чётко в доску за спиной преподавателя. — Почему ты думаешь, что я шучу? — Юнги, — со строгим, не менее по-учительски, чем мужчина за кафедрой, Хосоки поворачивает голову обратно к нагло занятому месту рядом с собой. — Хватит издеваться.       Идиллию лекции нарушает звук, обозначающий конец отведённого времени, студенты, как один, поднимают головы, просыпаются и беспорядочно прощаются с преподавателем, покидая аудиторию. Старший не остается в стороне, захватывая свою сумку, он молча выбирается из баррикады в виде младшего перед собой, игнорируя своё имя в уменьшительно-ласкательном варианте. Юнги следует за ним до самого коридора, чистым случаем толкает незнакомого парня плечом, совершенно не замечая его на своём пути, из-за чего возникает недопонимание и младший вновь теряет из виду оперативно покидающего консерваторию человека. Юнги торопится на улицу, оказывается пойманным своим знакомым, просящим сигарету, что трясущимися руками пытается достать из общей пачки, утерянной в рюкзаке среди прочего хлама и подобии конспектов, задерживается на выходе, выслушивая нотацию от дежурного преподавателя о запрете бега по коридорам консерватории, и окончательно теряет возможность догнать, остановить, объясниться. — Чего ты ему просто не позвонишь?       Чтобы затащить чемодан сестры на второй этаж в свободную комнату, которую родители оставляли, как гостевую (в основном для приезда дочери), понадобилось приложить не мало усилий. С какой бы лёгкостью Юнги не мог таскать младших на спине весь вечер, создавалось ощущение, что между вещей сестра закопала несколько гирь. — У меня нет его номера.       Помогая разложить «все самое важное, Юни, только самое важное!» по свободным полочкам, юноша параллельно рассказывает о произошедшем, начиная с самого начала, но порой сбиваясь за счёт перетекающих за край спокойствия эмоций с того самого момента, как они с сестрой остались наедине, наобнимавшись со всеми братьями в качестве приветствия. — У тебя ещё и номера его нет? Ну ты пиздец.       Солли в шутку закатывает глаза, заправляя постель по-своему, ей никогда не нравилось, как отец и его новая жена подпихивали одеяло под матрац. Юнги со вздохом садится на край кровати, опуская глаза на собственные сцепленные ладони, автоматически хрустит пальцами и ощущает, как прогибается свободное пространство рядом, а на бедро ложится хрупкая ладонь, которую брат сразу подхватывает, принимаясь рассматривать свежий маникюр. — Настолько он тебе понравился? — замечая тоскливый взгляд, тон голоса окрашивается в тот же оттенок, искренне сожалея, в особенности после краткого утвердительного кивка с тихим мычанием. — Ой, горе ты мое, Боже.       Солли тяжко вздыхает, обнимая Юнги и позволяя положить голову на свое плечо, копошась в волосах, пока есть момент. Длинные ноготки слабо почёсывают кожу головы, приятно вводя в кратковременное спокойствие на ряду с умиротворением монахов, но вопросов меньше у сестры не становится, оттого тактильный момент заканчивается, требуя продолжить диалог. — Я всё же не понимаю, как так вышло, что ты его сначала недолюбливал, а теперь слюни пускаешь.       Юнги закатывает глаза и жест этот словно сигнал для Солли, она достает из рюкзака пачку привезенных с собой снеков, складывает ноги по-турецки, делясь угощениями с младшим и демонстрируя полную готовность слушать, не перебивая. — Я никогда не относился к нему плохо. Просто не лез, когда пацаны на нём свои садомазо наклонности проверяли. — Погоди-погоди, — Солли все же перебивает, вскидывая на уровне лица раскрытую ладонь. — Это тот сын божий, которого они пытались на онли фанс зарегистрировать? — Ага. — Осуждаю, Юн. — Не спорю. — Тебе бы в церковь, грехи замолить, — девушка усмехается, брат следом, но старшая резко принимает задумчивый вид. — Ну-у, а почему нет? Может, встретитесь там, он поймёт, что ты его поля ягода и будет у вас такое необычное свидание… Свечи, живая музыка, романтика. — Упаси Господь.       Оба, словно в ситкоме, заливаются тихим смехом, Солли давится снеком, откашливается и глубоко вдыхает, возвращая свой серьёзный вид рассуждающего, как поступить в такой ситуации, человека. Как бы редко они не виделись, в крайнюю встречу в рассказах о последних событиях персона «святого» упоминалась лишь пару раз, когда Юнги рассказывал об очередных выходках одногруппников. И такой резкий выброс о смене позиции и рассматривании ситуации с другой точки зрения очень заинтересовывает Солли, как человека с попытками стать психологом в прошлом. — Пацаны в один день очень акцентировали на нём внимание. У них сорвались тренировки на ближайшую неделю, закончился сериал и контрольные все прошли, мне кажется, им тупо было скучно и они вспомнили, что существует Хосоки, — Юнги улыбается, произнося это имя, а Солли улыбается, наблюдая, как меняется в лице её брат. — Я не то, чтобы отговаривал… Но пытался донести, что если и творить хуйню, чтобы повеселиться, то безобидную. А они его чуть не утопили в итоге, черти.       Солли не хмурится, не возмущается скотскому поведению чужих ей людей, не сочувствует оказавшемуся в этой ситуации жертвой парню, и, в целом, как будто бы не выражает никаких эмоций. Но Юнги не воспринимает молчание за оскорбление, рассмотрев в опущенных глазах анализирование и составление логической цепочки. — Почему ты решил вмешаться?       Солли знает ответ. Знает, что банально это — пересечение границ дозволенного, ненормальное желание доказать слабому человеку, что он действительно слаб, выставляя себя на голову, а то и две выше. Честное слово, если бы Солли узнала, что Юнги принимал участие в издевательствах над другим человеком — её нога не ступила бы за порог этого дома вплоть до того, пока брат не съедет отсюда в другой город. — У меня три младших брата, — Юнги начинает с констатации факта и девушка подпирает ладонью подбородок, щурясь в концентрации внимания. — И я никогда их не защищал, потому что им это просто не нужно. Ты знаешь, какие они боевые, если пальцем кто-то ткнёт, они его откусят нахер, даже не поморщатся.       Солли кратко хмыкает, вспоминая, как двойняшки Чонин и Хёнвон чуть не откусили ухо старшекласснику, который назвал их одноклассницу, мягко говоря, девочкой в теле. — Они не требуют защиты, и я об этом знаю, и Сехун об этом знает, да и предки не удивятся, если на них заяву накатают за какую-нибудь драку в общественном месте, а потом окажется, что они заступились за кого-то.       Солли кивает в полном понимании логики брата, зная свою семью, хоть и редко видясь с ними, но слушая от отца по звонку о каждых приключениях шебутных мальчишек. — И когда я увидел, как его тащат к фонтану… Как он упирается, отбивается, но не кричит и не зовёт на помощь… — Юнги вздыхает, отворачивая голову в сторону и бездумно бегая взглядом от одной вещи к другой, ища в мыслях слова, что смогут описать его ощущения. — Я понял, что его просто загасили толпой. Он, скорее всего, смог бы отстоять, если бы был один на один, но эти полупокеры втроём накинулись одновременно.       В точности вспоминая день недельной давности, словно закончился он только вчера, Юнги вновь ощущает неприятную сдавленность в груди, что мешала ему сделать шаг с порога консерватории во внутренний дворик. Тогда он наблюдал за происходящим, не веря собственным глазам, надеясь на снисхождение и прекращению в нужный момент, но сразу с всплеском в фонтане сорвался на бег, с силой оттолкнул одногруппника, рука которого находилась в воде, в сторону, от чего расступились и другие, искренне не понимая злобного взгляда и гневных комментариев в свою сторону. Тогда Юнги скрылся так же быстро, как и появился, нервно закуривая сигарету по пути, посылая жужжащих под ухом с ненужным «прости, Юнгез, ну прости». Не ему нужны извинения, но до нужных ушей они не дойдут в силу гордости студентов. — Мне захотелось просто в какой-то мере защитить его и проследить, чтобы не было подобной дичи, если ты думаешь, что я поменял резко свое мнение о нем из-за жалости.       Юнги поднимает глаза на сестру, а та мягко улыбается и покачивает отрицательно головой, поджимая губы. — Я знаю, что ты не стал бы симпатизировать кому-то из-за жалости. Но, согласись, не случись бы того, что случилось, он бы не обрёл тот стержень, из-за которого облил тебя молоком, — девушка неторопливо излагает свои мысли со стороны непосредственного наблюдателя, тем самым и успокаивая нервно грызущего губы брата. — И ты бы не рассмотрел его кудряшки.       Юнги усмехается, смущенно опуская голову. Неловкость порой накрывает с головой, создавая перед глазами едва проглядную пелену, сквозь которую сложно убеждать себя самого в правде, которую знали только они с Солли. Произошедшее лишь подтолкнуло Юнги к первым шагам, иначе, в лучшем случае, он подошел бы к Хосоки на выпускном старшего. — У него такой профиль красивый, — тихо признается юноша, вспоминая сегодняшнее прослушивание оркестра в наушниках на чужой лекции через одни наушники. — И улыбка милая. Мне хочется его рассмешить, чтобы он побольше улыбался. — Поплыл, — констатирует факт сестра, потягиваясь на месте и поднимаясь, дабы продолжить раскладывать вещи. — Я поставлю за вас свечку в онлайн церкви. — Страх какой.       Ужин в шумном доме проходит не менее активно, чем завтрак, в особенности, учитывая приезд всеми любимой старшей сестры и дочери. За разговорами о важном в манере шуток и безобидного стеба тарелки пустеют, время пролетает незаметно, родители гонят спать младших, а со старшими выбираются во двор, забирая с холодильника по баночке пива. Теперь голоса спокойные, рассуждения наполняются большим количеством мата, дабы детские головы не пополняли словарный запас, впитывая всё, как кухонные губки, а разум расслабляется, позволяя говорить абсолютно на все темы. Почти на все. — Так что, милая, на сколько на этот раз гостишь?       Новая жена отца Солли всегда с теплом относилась к девушке, всё же, как женщина, родившая пятерых сыновей, пусть тайно, но хотела дочку, и приезда её ожидала не меньше, чем остальные, всегда заранее бронируя один день для шоппинга, другой для посещения салона красоты, а третий для совместной готовки, страсть к которой разделяли обе представительницы прекрасного пола. — Пока на неделю, а там посмотрим, — Солли пожимает плечами, невзначай глянув в сторону Юнги. — Всё-таки, у Юни сейчас новые увлечения и я была бы рада его поддержать в начинаниях не по видеосвязи. — М? Увлечения? — мама заинтересованно смотрит на сына, а тот слабо улыбается, дёргая утвердительно подбородком. — А, ты про гитару. Правильно, у нас нет достаточного времени, чтобы помочь с этим… — Не страшно, — отмахивается юноша, смачивая горло пивом. — О своём первом концерте я предупрежу вас всех заранее. — Держи меня в курсе каждого своего успеха и до концерта, окей? — Солли подмигивает, понимая, что истинный подтекст и значение этой просьбы поймёт только брат. Но кокетство её быстро сходит с лица, а малая доза алкоголя позволяет раскрепоститься. — На самом деле, отчим снова пригласил к нам на ужин очередного фаната ролексов. Ему насрать, что у меня есть парень и мы тихо мирно собираемся вместе снимать квартиру.       Отец слабо мрачнеет, как думает он сам, на деле же его краснеющие от недовольства щёки видны даже в полумраке. Неприязнь не к человеку, но к его поступкам, ни на миг не оставляла главу семейства, предлагая даже переехать дочери к ним или, хотя бы, в их город, но Солли настаивала — разберётся со всем сама. — Когда-нибудь они поймут, солнышко, — сочувствующе произносит мама, протягивая ладонь, чтобы ласково потрепать девушку по плечу. — Покажешь нам с отцом своего молодого человека? Только попозже, сейчас пора уже спать.       Солли согласно кивает, осушая жестяную банку с последним глотком, что повторяют и остальные. Сехун помогает убрать закуски с уличного столика, остаётся с мамой на кухне на некоторое время, обсудить распределение обязанностей на завтрашний день, а Юнги под покровом ночи пробирается в комнату Солли, укладываясь к ней под бок, чтобы вместе посмотреть дебют новой группы и обсудить песню.       Юнги засыпает, составляя стратегические ходы один за одним по добыче номера телефона Хосоки. Простое попросить не подходило, складывалось чёткое ощущение, что старший откажет или найдёт в этом очередной подвох, а может и вовсе не захочет говорить с младшим, исходя из сегодняшнего оперативного побега после пар. Проблемой оказалось теперь просто подойти к нему и услышать банальное приветствие в ответ, именно с этого было решено начать утро, вооружившись очередной упаковкой сока со вкусом винограда. Хосоки так и не ответил, какой ему нравится больше. — Мне нравится твоя футболка.       Хосоки отходит от Юнги резким шагом назад, бегая взглядом от одной ладони к другой, и младший прикусил язык, вспоминая — именно после этой фразы обычно на ткань понравившейся одежды проливалась жидкость. Юнги торопится поднять ладони на уровне лица, демонстрируя мирные намерения и только запечатанный сок. — Правда нравится. Она такая… Белая.       На кудрявом была обычная белая футболка из достаточно плотной не просвечиваемой ткани. Хосоки склоняет голову на бок к плечу, не отпуская подозрений в сторону подошедшего с самого утра перед парой к нему студента. — Ты вчера быстро убежал. Я не успел ничего сказать и даже попрощаться, — шаг вперёд со стороны Юнги и на этот раз расстояние между ними остается таким же, не увеличиваясь. — Хосоки, я не с плохими намерениями к тебе и точно не буду издеваться. — Хосок. — Хосоки.       Усталый вздох срывается с уст, а Юнги улыбается, ведь старший опускает глаза в кратких размышлениях, взвешивает все «за» и «против», но в процессе всё же подаёт руку для того, чтобы забрать сок. — Так, всё-таки, виноградный? — Сойдёт.       Дальше они молчат и неловкость эту разрушает звонок, оповещающий начало лекций. Юнги не торопится и мог бы даже с напряженной тишиной и неловкими переглядками простоять пару часиков, не чувствуя усталости в ногах, но первым даёт намёк на прощание старший, демонстративно кивая в сторону аудитории. Юнги принимает это не за то и входит в эту же аудиторию, вызывая усмешку от кудрявого и непонимающие взгляды от разбросанных по свободным местам одногруппников. Парни занимают последнюю парту. Хосоки делится наушником, а Юнги укладывает голову на парту, всматриваясь в сосредоточенный на конспекте профиль.       Юнги засыпает. Пусть три симфонических эскиза для оркестра (это Юнги прочитал на экране блокировки, когда решил узнать название) в некоторых моментах и звучали громко, активно, захватывающе, как прокомментировал Хосоки, когда пояснял суть играющих в их ушах звуков, но это не помешало погрузиться в некий астрал, позволяя мозгу проецировать картинки, опираясь на услышанное. В лёгкой дрёме они с Хосоки лежат в тени большой ивы, где Юнги когда-то по детству бегал ловил бабочек, пока Сехун с Солли конструировали воздушного змея. Хосоки сидит, опираясь спиной на кору дерева и читая что-то из классической литературы, а Юнги лежит на его коленях, рассматривая его лицо и отводя внимание к облакам, когда взгляды их сталкивались. И всё это так походило на обрывок фильма со счастливым концом, что изначально Юнги бросил лёгкую обиду, когда разбудили его касанием по плечу. Лекция закончилась.       Сонно бредя за кудрявым к следующему кабинету, Юнги замечает слишком тёмный коридор и мрачные лица студентов. Тучи за окном. Кажется, вчера родители говорили что-то о том, чтобы взять с собой зонт, но юноша необдуманно пропустил это мимо ушей, оставив только на подкорке, чтобы вспомнить в самый неподходящий момент, как сейчас. Может, до конца учебного дня ещё выйдет солнце. В другом случае, если понадобится витамин D, Юнги просто посмотрит на кудрявого, позвав его по имени. — Тебе понравилось то, что мы слушали?       За обедом компания из псевдо хулиганов остаётся втроём — Юнги подсаживается к старшему, предложив ему столик в другой части кафетерия, чтобы не ощущать пилящие взгляды в спину. — Я не шарю в классике, но это было красиво. Кто исполнитель? — Дебюсси, — с обзывания композитора «исполнителем» Хосоки смеётся. — Чего не беси? — Клод Дебюсси, Юнги, пхах.       Юнги улетает на небо сквозь грозовые тучи, игнорируя разряды током и проливной дождь. Перестаёт жевать, глупо улыбаясь и попадая трубочкой от сладкого молока не в рот, а нос, сразу же неловко отводя взгляд на несколько секунд в убеждении, что никто, кроме «святого» этого больше не видел. У него получилось. Хосоки засмеялся. — Я не слышал о таком. Крутой чел, видимо. — Да. Мне он нравится. Не больше, чем Чайковский, конечно, но… А кто тебе нравится?       «Мне нравишься ты» — Юнги зажимает рот ладонью, испугавшись, что мог произнести это вслух, ведь мысль прозвучало настолько громко, что парень напротив него вздрагивает, но причиной тому оказывается лишь раскат грома за стенами консерватории. — Я не знаю. Но, видимо, этот самый Бюсси. — Хорошо, — Хосоки снова улыбается, слегка покачивая головой.       Тишина вновь настигает их, как было утром, но на этот раз Юнги доедает свой обед, а Хосоки пытается уловить взглядом падающие капли за окном. Кафетерий омрачается, превращая уютное место для отдыха и прогулов словно в последнее, что студенты увидят в своей жизни перед мучительной смертью от зомби апокалипсиса, возникшего из вируса в невкусном рисе. — Любишь дождь? — Юнги вылавливает из воздуха очередной шанс схватиться за интересы старшего. — Люблю, когда я в сухом и тёплом помещении. Попадать под него не очень, да и в целом… — Хосоки осекается, закусывая нижнюю губу. — Нет, это глупо. — Что? Говори. — Забудь. — Хосоки. — Я воды боюсь.       Юнги ощущает, как его лёгкие сжимаются эстетичными пальцами «святого», медленно, начиная с нежности, заканчивая грубым жжением, что перетекает в болезненное мычание, который парень подавляет за счёт сглатывания образованной вязкой слюны. — Иронично, да? — Хосоки ухмыляется, смотря прямо на Юнги. Последний резко чувствует себя нашкодившим ребёнком. — Почему…? — То, что мы слушали, одно из моих любимых вещей у Дебюсси, — Юнги не понимает связь между словами, на секунду кажется, что он забыл родной язык, пока ему не торопятся пояснить. — Называется «море». — Море, — вторит Юнги. — Море, — улыбается Хосоки.       Тучи расходятся. Ливень прекращается медленно, прощаясь со всеми, кто его прогонял и обещая вернуться тем, кто ждал, оставляя за собой лужи, позволяя солнечному свету вновь влиться в помещение и упасть на тусклые лица. Но Юнги уверен, виной наполненного солнцем кафетерия не своевременная смена погоды, а улыбка Хосоки. Его Хосоки.