Проклятье Эйвы

      Впервые в жизни Майлзу было плевать на столь долгожданную удачу, как добровольно сдавшийся предатель Салли. «Добрая» весть лишь пронеслась в голове, если и отпечатавшись в сознании, то исключительно тем, что прекратила, наконец, пытку. Одну общую пытку на всех, кто сейчас находился в прозрачных, как стекло, но непробиваемый, как самая крепкая сталь, камерах.       Истекавший кровью Паук, казалось, был без сознания, либо находился на грани, но по-прежнему был отделён от родителей и друзей непреодолимыми преградами.       — Сынок…       — Майли…       Слова полковника и его женщины, лицо которой распухло от слёз и стало каким-то неестественно фиолетовым, то ли не долетали до парня, то ли он просто не способен был на них ответить. Всё то время, пока длился допрос, никто из рекомов не вспоминал о том, что нужно вдохнуть через респираторы. Куоритч и Сокорро не помнили об этом и сейчас, списывая головокружение и неприятные ощущения в груди на общее родительское горе, но никак не на недостаток углекислоты в крови.       Подумал об этом лишь капрал Уэйнфлит, и он же, насильно заставив полковника и капитана по очереди вдохнуть через маску, крикнул куда-то в ту сторону, где, как ему казалось, должна была располагаться камера видеонаблюдения:       — Эй, вы, кто там? Здесь медицинская помощь нужна! Парню кости переломали! Эй, мать вашу, слышите?       Добился ли Лайл желаемого, было не понять, но все в молчании уставились в пустоту, безмолвно надеясь, что кто-то следящий всё же сжалится и придёт оказать Пауку хоть какую-то помощь. Ардмор, кажется, начисто забыла и о нём, и обо всех остальных, воодушевлённая одной только вестью о сдавшемся Салли.       Мгновения тянулись так, как не тянется и сама вечность. Все, кто ждал чуда, забывали порой даже дышать, но самой потерянной среди них оставалась девчонка-гибрид, которая, возможно, умерла бы вместе с Пауком от его мучений, но так и не выдала бы местоположение своей приёмной семьи…       Все молчали. И Майлз молчал, только сжимал в руках правую ладонь Паз, меж тем как левую она никак не могла оторвать от бронированного стекла, точно всё ещё надеясь дотянуться ею до несчастного, истерзанного и одинокого в своей камере сына.       Тишина была мёртвой, и потому угнетала. И когда её наконец нарушил звук открываемой дверной створки, у Майлза, крепкого и закалённого в боях офицера, по телу пробежали мурашки. Кто вошёл и что он сделает? Поможет или продолжит издеваться?       Однако, подняв глаза, полковник увидел лишь женщину-рекома, одну из тех, кого мельком засёк в обрывочных воспоминаниях Лайла. Некогда военный лётчик, а ныне чёрт её разберёт кто, молча подошла к четырём соседним камерам, открыла ту, в которой лежал еле живой Паук и, опустившись перед ним на колени, бережно взяла на руки, словно малого ребёнка.       — Всё будет хорошо, — заверила она довольно отстранённым тоном, но чувствовалось, что в её планы не входит как-то вредить юноше. Наверняка ей было столь же не по себе от причастности ко всему этому, как и трусливо сбежавшему Лестеру.       — Всё будет хорошо, — на автомате повторил Майлз-старший, когда вздрогнувшая в его объятиях Паз невольно потянулась вслед за высокой фигурой, уносящей Паука прочь из камеры. А уж поверила ему Сокорро или нет, он не знал. Но кто бы не хотел верить?       — Нич-чего не б-будет хорошо, — раздалось вдруг во вновь наступившем безмолвии. Кири, до того скрюченная на полу, еле-еле отползла к прозрачной стене и припала к ней, как будто в поисках защиты. За той стеной как раз находился Норм Спеллман.       — О чём ты, детка? — спросил он, взглянув на неё какими-то болезненно блестящими глазами.       — Чего панику наводишь? — грубо шикнул на неё Уэйнфлит.       — Прок-клятье Эйвы, — снова всхлипнула девушка и уткнулась лицом в голые коленки. — Оно уже с вами. И с…       Дальше Кири не договорила — вновь залилась слезами.       — Чё за хрень? — Лайл махнул на неё рукой и тоже опустился на холодный пол камеры. — Вуду пипл, мэджик пипл…       — Вирус! — неожиданно чётко и громко для него, неверующего, и для остальных выдала дочь Грейс Огустин. — По вашему — вирус. — Все её слёзы вдруг высохли, а лицо сделалось каменным. — Я знала, что мне нельзя соединяться со священными деревьями, знала, что для меня это смертельно опасно, но не могла видеть, как Паук мучается, не зная, что делать, на чьей стороне быть и как помочь этому миру. И я обратилась к Эйве. И я говорила с ней! — Кири исступлённо кричала, будто силясь хоть как-то выплеснуть то, что скопилось в ней и безжалостно разъедало изнутри. — Великая Мать не хотела людям смерти, но вынуждена была сделать что-то, чтобы защитить своих детей. Она действовала через вас, Норм, через вашу науку… И… И… — Девушка вновь осеклась и задохнулась от подступившего к горлу кома.       Спеллман ничего не ответил, лишь для чего-то коснулся пальцами своего влажного от пота лба. А потом, обречённо прикрыв глаза, откинулся на прозрачную перегородку.       Макс Пател, до которого тоже мгновенно дошло всё то, о чём пыталась сказать Кири, хотел было закончить её мысль — ему казалось, что озвучь он это, на душе станет чуточку легче. Но, глянув на убитую горем Паз, прикусил язык. Сокорро жалась к своему полковнику, однако взгляд её был пустым, даже слёзы, кажется, кончились. Услышала ли она слова Кири, а если и услышала, то уловила ли смысл, было не понять, но учёный понадеялся, что страшная суть всё же ускользнула от несчастной женщины. Ей, разумеется, всё равно придётся испить эту чашу, но меньше всего Пателу хотелось быть тем, кто преподнесёт её. Он лишь обречённо опустил взгляд.

***

      Полковник всё понял. Понял, но не мог уложить в голове и сообразить, что же теперь делать. Где-то там, за множеством прозрачных и непрозрачных стен, люди-медики латали их с Сокорро сына, в неведении заражаясь от него тем самым «проклятьем Эйвы», о котором говорила девчонка Огустин. Где-то ходила по территории Плацдарма генерал Ардмор, тоже, поди, уже инфецированная. Там же шатались и пятеро рекомов, которые также могли быть невольными переносчиками болезни.       Полковник мог бы не верить Кири, но видел реакцию учёных на её слова. Не шибко любил он этих яйцеголовых задохликов, да грех было к ним не прислушаться. Будь Майлз не столь истощён морально, то непременно отреагировал бы куда более бурно, однако сейчас все его чувства и эмоции были притуплены и боль, будто липкая, вязкая патока, сковывала всякие движения его души.       Даже то особенно тяжкое состояние беспомощности, которое сильнее всего бьёт именно по таким волевым людям, как он, потонуло в невыносимой, одеревеняющей усталости.       Скорее всего, по прошествии какого-то времени осознание навалится на него со страшной, всесокрушающей силой, сведёт с ума и лишит последней воли к жизни, но теперь Майлз лишь всё больше цепенел под напором навалившихся на него бед и даже не замечал, как из закрытых глаз его, падая на макушку такой же раздавленной Паз, одна за другой падают обжигающие бессильные слёзы.