Selkie

Пятнадцать минут, и она покинет это место. Машина будет ждать ее. Охрана будет стоять у выхода. Всего лишь пятнадцать минут ноющей боли в уголках ее губ из-за необходимости все время улыбаться вежливой улыбкой, жжения в икрах от ношения самых неудобных туфель на шпильках. Кивок влево, кивок вправо. Небольшой разговор с этим человеком и его женой, затем пожелание им спокойной ночи. Очень жаль, что твой отец не смог приехать, пожалуйста, передай от меня привет. Безусловно, мне очень приятно вас видеть. Благодарю вас. Рада вас видеть. Ее глаза не видят ничего, кроме мужчин в костюмах и женщин в платьях, случайного блеска наручных часов и бриллиантов на ожерельях. Было время, когда она была моложе и ей не приходилось бывать в таких местах. Но то время прошло. Эшли выросла и возмужала, и, поскольку ее мать умерла слишком рано, именно ей — дочери — приходится присутствовать как доверенному лицу, пробираясь сквозь бесконечные волны костюмов, галстуков и униформы. Сегодня это был уход на пенсию одного из назначенцев ее отца в Министерстве обороны. Она не питала отвращения к своим обязанностям, Эшли давно смирилась с тем, что они неизбежны и необходимы, даже сейчас, когда срок полномочий ее отца истек. Но оживленная болтовня, переходящая в низкий шепот, когда она проходила мимо, случайные косые взгляды, которые она получала, заставляли ее чувствовать себя неуютно, несколько оскорбленной. Осознание пришло к ней сразу после того, как девушка услышала распоряжение отца: она окажется заперта в комнате с людьми, некоторые из которых достаточно осведомлены о произошедшем с ней в прошлом. Информация об этом была засекречена. В ее пользу или во вред — она не была уверена, и ее чувства по этому поводу не имели никакого значения. Ведь по большому счету дело было не в ней; речь шла о безопасности и стабильности, о поддержании мира, ради которого люди пролили кровь. Лишь для немногих избранных история была необработанной, незапятнанной: дочь президента была похищена предателями, заражена фанатиками и возвращена обратно мессией, которого они никогда не превозносили, по крайней мере, открыто. Для остальных эта история была столь же унизительной, сколь и смехотворной: Эшли Грэм пропала без вести после поездки в отдаленную часть Европы, получила травму в результате несчастного случая при восхождении на гору, вернулась невредимой, но нуждалась в длительном периоде восстановления вдали от глаз общественности. Прощай, та жизнь, которую она когда-то имела. Прощайте, подруги из университета, которые знали, что рискованные приключения на свежем воздухе не в ее вкусе. Прощай, то немногое, что можно было назвать нормальным в ее жизни, будучи ребенком человека, находящегося у власти. Но так уж устроен мир: есть истории, которым никогда не суждено увидеть свет. Эшли чувствовала гнев, несправедливость, предательство — но только потому, что не понимала. Сейчас она понимает. Она стала зрелой, стала взрослой. Пережила невероятное испытание и научилась справляться с его последствиями. Эшли плывет по коридорам, ориентируясь по лицам и званиям. Это было странное чувство — встречаться с ними взглядом и гадать, были ли они частью тех немногих, кто знал эту опасную тайну. Но это не имеет никакого значения, она терпела это большую часть мероприятия. Еще пятнадцать минут. Балкон пуст. Ее ноющие ноги ведут к нему, чтобы провести остаток времени снаружи. Холодный, тяжелый воздух быстро проник ей под кожу, по ее обнаженным плечам побежали мурашки. Девушка обнимает себя, растирает руки и плечи, чтобы согреться, стараясь не расплескать бокал шампанского, который держит в руке. — Эшли. Этот голос, такой знакомый. Он прозвучал мягко, но она клянется, что слышала его тысячу раз прежде, в далеком прошлом, как приказ или предупреждение. Ее тело движется должным образом в ответ, точно так же, как и раньше. Она видела это лицо, запомнила его. Мечтала о нем. Сильная челюсть. Мягкие, шелковистые волосы цвета золотистой соломы блестят под дождем. Голубые глаза сверкнули в лунном свете, когда он поймал ее на руки под окном церкви. Мужчина делает шаг ближе: — Эшли, это я. Девушка шепчет его имя так, словно оно является запретной тайной. Она приросла к месту, прислонившись спиной к перилам. Он делает шаг вперед и касается пола. Поднимается и протягивает руку, чтобы вернуть ей сумочку, которую она уронила. Эшли уставилась на протянутую к ней руку, на него. От шеи и ниже он выглядел для нее чужаком: ни оружия, ни экипировки, только безупречный костюм и пальто, что является типичным стилем одежды на официальных мероприятиях. — Что ты здесь делаешь? — она говорит единственное, что приходит ей в голову, чтобы придать происходящему хоть какой-то смысл, потому что это — видеть его прямо здесь и сейчас — не имеет. На долю секунды на его лице появляется озадаченное выражение, затем он отвечает, кивнув в сторону здания позади себя: — Я раньше работал с Делани, он хорошо заботился обо мне. Было бы неправильно не показаться. — Ох, спасибо, — Эшли берет сумочку у него из рук. Девушка слегка отворачивается от него к перилам, будто его на самом деле здесь нет, и он исчезнет, если она отведет взгляд. Но он настоящий, очень настоящий. Эшли ловит на себе его странный взгляд, словно с ней что-то было не так. Может быть, в его мыслях так оно и есть. Возможно, для него она все еще тот нежный цветок, цепляющийся и обвивающийся вокруг него в поисках поддержки, наставления. Может быть, в его воображении она должна была броситься в его объятия, как она сделала на берегу много лет назад. — Рад тебя видеть, — говорит он с непроницаемым лицом. Ее поведение ранило его? Может быть. — Я тоже рада тебя видеть, — пытается она, стараясь говорить тише, чтобы голос звучал тепло, но получается так же холодно, как воды Атлантического океана. Ее губы дрожат, мурашки на коже умножились в десять раз — от холодного воздуха, от ее ледяного тона, она не знает. И он замечает это, как и всегда. Грэм наблюдает, как мужчина снимает свое длинное темное пальто, чтобы накинуть его на ее напряженные плечи. Веяние теплого, чистого аромата — лилии и ириса — обостряет ее чувства, и пальцы девушки осторожно натягивают ткань плотнее вокруг себя. — Спасибо, — Эшли одаривает его легкой улыбкой, которая не достигает ее глаз. Девушка поворачивает голову вперед, когда он встает рядом с ней, опираясь руками о перила и складывая ладони, словно в молитве. — Не за что, — его голос тихий, он не смотрит на нее. Нервничая, Грэм делает глоток из своего бокала. Что ей сказать? Что ей сделать? Она даже не знает, что чувствовать. Эшли не сердится. И она не может сказать, что в восторге. Она просто стоит здесь — ее сердце бьется так громко, что звенит в ушах. Всё выглядит как прежде, но в то же время нет: теплота, которая прежде была между ними, яркая, настоящая и чувственная, стала такой же холодной, как ночной воздух столицы. — В тот день, на пляже, — начинает Леон, потому что мог сказать, и он знал. Всегда знал. — Мне очень жаль. — Не твоя вина, — выдыхает она, играя с пуговицами его пальто. Ее разум вернулся к воспоминаниям, возможно, в неосознанной попытке разозлить себя, разжечь огонь и согреть арктический холод в пространстве между ними. Но теперь все это в прошлом. Уроки были усвоены. — Существует «процесс», как ты сам тогда сказал. Леон делает резкий вздох. — И все же. Это было слишком… бесцеремонно. — Да. Да, так и было. Огонь так и не вспыхнул. Боли по-прежнему нет. — У меня не было намерения поступать именно так. Я не собирался… исчезнуть. Пальцы с силой теребят пуговицы пальто. — Я надеюсь, ты не думала обо мне плохо. Все это время, — продолжает он, наконец наклоняя голову, чтобы посмотреть ей в лицо, возможно, в знак искренности. Прошло так много времени. Очень много времени. Какой бы гнев и тоску она ни испытывала прежде, все эти эмоции оказались брошены навстречу ветру, навстречу бризу берегов, где она жила, спрятавшись от всего мира. Леон оставил пламя гореть, и она ухаживала за ним, раздувала его, поливала бензином и собственными слезами. Но в его отсутствие оно угасло, и ее новое «я», твердо стоящее на ногах, погасило его брызгами морской воды. Ей было больно вспоминать об этом, но не настолько сильно, как она думала. Эшли никогда не представляла себе этот момент. Это было похоже на сон. Она тихо вздыхает и переводит взгляд на луну. Небо цвета мягкого, бледного индиго затянуло редкими облаками. — Тебе не за что извиняться, — повторяет она его жест и поворачивается к нему лицом. — Есть вещи, которые ты не можешь контролировать, знаешь ли. Я понимаю. И она действительно понимает. Жизнь продолжалась. И отдаляла их друг от друга. — Ты… сделал свою работу. Ты вернул меня домой, вот что самое главное, — продолжает Эшли. — И я навечно благодарна тебе за это. За нежные воспоминания, за силу и защиту. Как было бы здорово, если бы жизнь была похожа на книгу, если бы она могла просто перелистывать страницы и возвращаться назад, чтобы переживать эти моменты снова и снова. Но она работает не так: жизнь постоянно движется только вперед, и все, что Эшли может сделать, — это быть благодарной. Девушка чувствует прилив тепла в груди от того, что наконец-то выплеснула все это наружу. Взяв себя в руки, она поднимает свой почти пустой бокал в воздух. — За спасение растяпы от несчастного случая во время альпинизма. И после этих слов все получилось. Она смеется, он смеется: искренне, от всей души. Эшли понимает, что никогда раньше не слышала его смеха, никогда не видела такой широкой улыбки на его лице. — Как твои дела? — спрашивает Леон, и некоторая напряженность покидает его позу. — Все хорошо настолько, насколько это возможно, — отвечает она. — А ты? Идут ли дела хорошо? — Я? Я… здесь, — он пожимает плечами. — Уже что-то, верно? Все еще здесь и старею. Нерешительно, Эшли кивает в знак согласия. Ответ небрежный, но все же слишком искренний. — На самом деле, собираюсь стать ещё старее. Так что — да. Думаю, все хорошо, — добавляет мужчина больше для себя. Взгляд Эшли опустился. Дома лежит ее календарь, на нем обведена дата. Она уже не за горами. Внезапно, несмотря на все самообладание, которое она сохраняла, на эмоции, с которыми она боролась, чтобы они не всплыли на поверхность, именно этот образ — ее календаря на комоде, этой даты, которую она обводит год за годом, — разбивает ее сердце на крошечные осколки. — …С днем рождения, — печально шепчет она ветру, слова слетают с ее губ прежде, чем разум успевает взять верх. Краем глаза Эшли видит, как мужчина резко поворачивает к ней голову. Приходит осознание. — Я имею в виду… ты сказал, что скоро станешь старше… так что я предположила, — почти заикается она, небрежно махнув рукой в воздухе в своей жалкой попытке объяснить. Леон медленно кивает головой, но на его лице остается слегка взволнованное выражение. — Д-да. Да. Этот день приближается. Он… на следующей неделе. Эшли несколько раз кивает, убеждая себя, что проделала хорошую работу, пытаясь исправиться и ничем себя не выдать. Чем больше кивков, тем выше шанс, что он тоже будет в этом убежден, верно? — Славно. Кивок, кивок, кивок. Девушка запрокидывает голову и допивает остатки своего напитка. — У тебя есть какие-нибудь планы? Леон хмурится. — Неа. — Все еще зануда, как я погляжу, — поддразнивает девушка. — Но ты это серьезно? Вечеринки, отпуск? — Отпуск, — усмехается он. — Что это такое? С утрированным недоверием Грэм покачивает головой: — За пределами штата, за пределами страны, совсем ничего?.. Леон отрицательно качает головой на оба варианта. Эшли с любопытством смотрит на него и выдыхает: — Пляж?.. Было слышно, как прервалось его дыхание. Быстро моргая, его глаза забегали из стороны в сторону, и затем Леон посмотрел на нее так, словно понял, что он самый глупый человек на свете: — И почему я об этом не подумал? — Вот именно, хороший вопрос. Обращайся, — самодовольно отвечает Эшли. — Черт… это было… так давно, — продолжает Леон, искренне удивляясь самому себе, и она смотрит на него, забавляясь. Как он вообще мог забыть? Несмотря на все его бессвязные рассуждения о море и о том, насколько волшебным оно было, почему этот вариант никогда не приходил ему в голову? Как странно. Как глупо. Как это по-человечески. Затем он кивает, глаза Леона сияют, словно молния пронзила его тело и наполнила вены новой энергией. — Пляж. Звучит как хороший план. — Да, черт возьми! Ты заслужил, — говорит Эшли. Наступает момент тишины. Девушка украдкой смотрит на мужчину. Взгляд Леона устремился вперед, губы слегка приоткрылись. Он здесь, рядом, и в то же время нет: его мысли унеслись далеко, в неизвестном направлении. Затем он возвращается. — Не хочешь присоединиться к мечтателю на берегу? Когда она повернулась к нему, на его лице было выражение сдержанного волнения, такое же, какое было у него в тот день, в его воспоминаниях, в его рассказе — когда на ее глазах он превратился в нечто совершенно другое. Что вообще происходит? — Мисс Грэм. Эшли поворачивается на позвавший ее голос только после того, как оборачивается Леон, и обнаруживает своего телохранителя у входа на балкон. — О Господи, Лютер, прости. Девушка поднимает руку, чтобы посмотреть на часы. Она опаздывает уже на пять минут, чтобы встретиться с ним у выхода. — Готовы к отъезду, мэм? Поспешно Эшли отходит от перил и направляется внутрь помещения, однако останавливается на полпути, чтобы вернуться. Она начинает копаться рукой в своей сумочке, и затем протягивает мужчине визитную карточку: — Мы… сделаем это в другой раз. Его рука тянется, чтобы взять визитку, их пальцы соприкасаются друг с другом. Леон мягко улыбается ей и ничего не говорит в ответ. Грэм уходит, цокнув каблуками, когда оглядывается на него и улыбается ему в ответ — такой знакомой, теплой улыбкой, словно солнечный жар в тот судьбоносный день — впервые за эту холодную, темную ночь.

***

Она парила по воздуху до самого выхода. То, что этим вечером должно было стать временем, которого она жаждала больше всего, в итоге произошло в дымке блестящих черных припаркованных машин, размытом свете городских огней. Даже боли в ногах она уже не замечала. В тишине салона автомобиля Эшли слышит свое тяжелое дыхание. Медленно, она успокаивается. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Воздух пронизан легким ароматом лилии и ириса. Пальто Леона, теплое и тяжелое, все еще сидит у нее на плечах. Холодная от пота, ее рука сжимает участок возле воротника, там, где материал коснулся чувствительной части его шеи, места под ухом. Эшли подносит ткань ближе к лицу и глубоко вдыхает. И тонет. Она тонет, тонет в его запахе, в его одежде, в его сожалении, в призыве вернуться в сакральное место, забывая любые способы вынырнуть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.