Куколка

Галерея «Кокоро» была всем, что Мизуки ненавидела больше всего на свете, кроме, пожалуй, его студии. Это была не площадка для искусства, а дорогая витрина для тщеславия. Стеклянные стены, холодный хром, ослепительно-белые перегородки, на которых, как редкие бабочки под стеклом, висели фотографии Каори. Воздух был густым от смеси дорогих духов, сладковатого дыма сигар и кисловатого запаха игристого вина. Звуки — приглушённый гул притворных разговоров, звон бокалов, фальшивый смех. И свет. Яркий, направленный, безжалостный свет софитов, выхватывающий каждую деталь и не оставляющий места тени. Для Мизуки, привыкшей к мягкому полумраку «Тихого Причала», это было пыткой. Свет резал глаза, усиливая и без того мучительную головную боль. Но свет был не самой большой проблемой. Проблемой были люди. Её дар, и без того взвинченный до предела, работал на износ. Галерея кишела аурами. Большинство из них были яркими, глянцевыми, но пустыми внутри — словно красивые воздушные шары, надутые самомнением и деньгами. Ярко-розовые, ядовито-зелёные, кислотно-жёлтые пятна тщеславия, зависти и поверхностного любопытства. Они сталкивались, перетекали друг в друга, создавая какофонию цвета, от которой у неё кружилась голова. А среди этого потока, как айсберги в разноцветном море, плавали другие. Те самые «особенные». Их ауры Мизуки узнавала сразу: колючие, с рваными, болезненными краями, пронизанные багровыми и фиолетовыми прожилками. Некоторые были тусклыми, приглушёнными — маскировка почти идеальная, но не для неё. Другие светились открыто, дерзко, но в этом пространстве их хищная сущность принималась за эпатаж, за художественную эксцентричность. Она насчитала как минимум троих. И ещё несколько… с аурами, пронизанными жёсткой, серой сталью и холодной синевой долга. Следователи CCG. Они были здесь. Отдыхали. И над всем этим, как дирижёр этого абсурдного, опасного оркестра, парил Ута. Он был в своём элементе. Элегантный тёмно-серый костюм, подчёркивавший его стать, белая рубашка без галстука. Его длинные волосы были убраны ещё тщательнее, чем обычно. Он перемещался среди гостей с лёгкой, непринуждённой улыбкой, пожимая руки, обмениваясь парой слов, кивая. Он представлял Каори. Его протеже. Его «открытие». И все смотрели на него с уважением, с интересом. Он был не просто художником по маскам. Он был инсайдером, тем, кто знает правила игры и играет в них безупречно. Каори сияла. Она была в простом, но элегантном чёрном платье, её лицо горело от счастья и волнения. Её аура, всё ещё в основе своей золотая и тёплая, была теперь опутана целой сетью ярких, но чужеродных нитей — нитей восхищения, лести, зависти. И две самые прочные нити, тёмно-золотые и уверенные, тянулись к Уте. Она ловила каждый его взгляд, кивала на каждое его слово, полностью отдавшись в его руки. Видеть это было невыносимо. Мизуки старалась держаться в стороне. Она прижалась к стене возле высокого фикуса в углу, словно пытаясь слиться с его тенью. Она держала в руках бокал с водой, который не пила, и курила одну сигарету с ментолом за другой, выходя для этого на крошечный балкончик, где её давил уже знакомый запах его сигарет — он тоже курил там минутой ранее. Именно там, на балконе, он и нашёл её в первый раз. — Прячетесь? — его голос прозвучал у неё за спиной так тихо, что она не услышала шагов. Мизуки вздрогнула, обернулась. Он стоял в дверном проёме, загораживая путь обратно в зал, его силуэт вырисовывался на фоне яркого света. Его пустота, сегодня одетая в светские манеры, всё равно давила, заставляя пространство вокруг него слегка меркнуть. — Дышу, — буркнула она, отворачиваясь к решётке балкона. — Понимаю. Внутри довольно… насыщенно. Особенно для таких чувствительных натур. — Он сделал шаг вперёд, встав рядом с ней, но не слишком близко. Смотрел не на неё, а на ночной город. — Каори прекрасна сегодня. Она затмевает собственные работы. Это редкий дар. Мизуки молчала, сжимая перила. Каждый раз, когда он произносил имя Каори, в её груди сжималось что-то холодное и острое. — Кстати, — продолжил он, как бы между делом. — Там один человек очень настаивает на том, чтобы познакомиться с «другой музой Уты». Он большой ценитель… тонких материй. Не откажете в любезности? Это не был вопрос. Это была мягко сформулированная команда. Прежде чем она успела что-то ответить, он уже развернулся и жестом пригласил её следовать. Человека звали господин Танака. Не старый, но с лицом, отёкшим от хорошего вина и плохого характера. Его аура была жирным, переливающимся пятном цвета запёкшейся крови и старого золота — смесь алчности, цинизма и раздутого самомнения. Ута представил Мизуки как «тонкого критика и художника, чьё мнение невероятно ценно». — А, — флегматично протянул Танака, оглядывая Мизуки с ног до головы взглядом, оценивающим товар. — Та самая затворница. Ута-сан много о вас рассказывал. Говорит, вы видите в искусстве то, что не дано увидеть другим. Он взял её под локоть, слишком крепко, и повёл к стене с фотографиями Каори. Его прикосновение было липким, неприятным. Его аура пыталась обволакивать её, как ядовитый туман. — Ну что, видящая, — его голос стал громче, нарочито-театральным, привлекая внимание стоявших рядом. — Просветите нас. Вот это… «искусство». — Он ткнул толстым пальцем в крупный, солнечный снимок Каори — ребёнок, смеющийся в парке. — Искренность? Наивность? Или просто профессиональная некомпетентность, прикрытая милым сюжетом? Мизуки замерла. Глаза гостей обратились на них. Каори, стоявшая в другом конце зала, обернулась, на её лице мелькнуло беспокойство. — Я… — начала Мизуки, но слова застряли в горле. Она видела, как аура этого человека жадно ловила её дискомфорт, питалась им. Она видела, как Ута стоит в двух шагах, наблюдая за этим спектаклем с лёгкой, заинтересованной полуулыбкой. Он наслаждался. Наслаждался её унижением. — Ну же! — настаивал Танака, его дыхание пахло коньяком. — Вы же эксперт по «внутреннему миру»! Скажите, сколько здесь техники, а сколько — банального везения? Детские фотографии для семейного альбома, выставленные в галерее… это не искусство. Это сувенир. Каждый его удар по работам Каори был ударом по Мизуки. Она чувствовала, как где-то в зале аура Каори дрогнула, в ней замелькали синие искры сомнения и боли. Она должна была что-то сказать. Защитить. Но любое резкое слово могло испортить вечер, разрушить хрупкий успех, о котором Каори мечтала. Ута поставил её в совершенную ловушку: защити подругу — рискуй её мечтой; молчи — предай её и корчись от бессильной ярости. Она выбрала молчание. Сжала челюсти так, что заболели скулы, и опустила взгляд. Её собственная аура, и без того рваная, сжалась в тугой, болезненный клубок. Танака фыркнул, разочарованный отсутствием зрелища. — Ну что ж. Тишина — тоже ответ. О многом говорящий. — Он отпустил её локоть и, брезгливо вытерев пальцы платком, удалился к бару. Ута подошёл ближе. Его лицо было исполнено фальшивого сочувствия. — Прошу прощения. Коллекционеры… они бывают грубы в своих суждениях. Но их деньги честно платят за аренду стен. — Он посмотрел на неё, и в его татуированных глазах не было ни капли сожаления. Только удовлетворённое любопытство. Он увидел, как она сжалась. Как её боль отразилась в дрожании рук, в тени, промелькнувшей в её глазах, которые стали почти сине-стальными. Он собрал этот момент, как драгоценность. Через некоторое время, когда Мизуки снова прилипла к стене, пытаясь перевести дух, он появился снова. Теперь он был один. Он остановился рядом, делая вид, что поправляет идеально ровную рамку фотографии Каори — портрет девушки с веснушками, смеющейся прямо в объектив. — Вам стоит чаще отрываться от стены, — сказал он тихо, почти ласково. — Мир полон интересных деталей. Он указал едва заметным движением подбородка в сторону бара. — Видите этих двух мужчин? Того, в очках, что изучает этикетку виски. И того, что стоит чуть поодаль, с идеальной военной выправкой, пьёт содовую. Мизуки бросила взгляд. Её дар, уже настроенный на поиск угроз, мгновенно сфокусировался. У первого — колючая, вибрирующая аура с кровавым подтоном. Гуль. У второго — жёсткое, стальное сияние с холодными синими всполохами. Следователь. Они стояли в метре друг от друга, разделённые лишь высоким столиком, оба время от времени поглядывая на стены с фотографиями. — Один, — продолжил Ута, его голос был ровным, как лезвие, — предпочитает… изысканную кухню. Особенно ценит оттенки страха в подаче. Другой — профессионал, который эти оттенки профессионально устраняет. Оба, как ни странно, искренне восхищаются работами Каори. Находят в них «отдушину», «чистоту». — Он повернул голову к ней, и его губы тронула та самая, леденящая душу полуулыбка. — Искусство действительно объединяет, не правда ли? Стирает границы. Делает возможным такое… соседство. Он дал ей время осознать. Осознать, что хрупкий, светлый мир Каори, её наивный успех, существуют в зазоре между челюстями хищника и прицелом охотника. И что единственное, что удерживает этот хрупкий баланс — его, Уты, присутствие. Его негласное покровительство. Его игра. — Хорошего вечера, мисс Накаяма, — мягко сказал он и растворился в толпе, оставив её одну с этим знанием, которое было тяжелее любого прямого оскорбления. Мизуки смотрела на двух мужчин у бара. На гуля, чья аура жадно тянулась к тёплым, живым сияниям гостей. На следователя, чей взгляд методично сканировал помещение, останавливаясь на каждом «колючем» пятне. И на сияющую, ничего не подозревающую Каори, которая в этот момент ловила на себе восхищённые взгляды. Она поняла, что Ута не просто играет с ней. Он показал ей сам ландшафт игры. Игровое поле — весь этот город. Фигуры — хищники, охотники и наивные пешки вроде Каори. А он — игрок, который может двигать ими по своему усмотрению. И её единственная роль в этой партии, которую он ей позволил увидеть, — роль немого свидетеля, обречённого наблюдать, как он держит на ладони жизнь её лучшей подруги. И наслаждаться каждой секундой её немого ужаса.