Куколка

Эйфория после выставки была оглушительной. В крошечной квартирке Каори царил хаос из коробок с канделябрами (подарки от гостей), пустых бутылок от шампанского (подарок галереи) и разбросанных по всему полу отпечатков фотографий. Сама Каори, скинув каблуки и всё ещё в чёрном платье, порхала из комнаты в комнату, как бабочка на кокаине. Её аура сияла таким чистым, ослепительно-белым золотом, что Мизуки, сидящей на краю дивана, было больно смотреть. — Не верю! Просто не верю! — Каори прижала к груди одну из своих работ — тот самый портрет с веснушками. — Ты слышала, что говорил тот критик из «Токио Арт Ревью»? Он назвал это «свежим взглядом на ускользающую простоту»! А галерист сказал, что три работы уже зарезервировали! Три! Она смеялась, и её смех был таким же лёгким и искренним, как на её фотографиях. На несколько часов Мизуки удалось забыть о багровых аурах, стальных взглядах следователей и леденящей пустоте Уты. Она почти убедила себя, что всё это — паранойя. Что мир Каори, светлый и простой, победил. Потом зазвонил телефон Каори. Первое сообщение пришло, когда она готовила чай. «Ваши глаза на фото «Утро в парке» … они видят душу. Я хочу, чтобы вы видели мою. К.». Каори покраснела, смущённо хихикнула. — Ой, поклонник. Мило. Мизуки насторожилась. Но ничего явно угрожающего не было. Второе сообщение пришло через пять минут. «Вы живете на улице Сакуры, 4-17, квартира 203. У вас на окне фиалка. Она сегодня завяла. Вы её не полили, потому что волновались перед выставкой?». Тишина в комнате стала густой, как смола. Улыбка сползла с лица Каори. Она медленно опустилась на стул, уставившись на экран. — Как… откуда он знает? — её голос стал шёпотом. Третье сообщение. «Я стоял за вами сегодня у бара. Пахли клубникой и страхом. Страх — это хорошо. Он острый. Я хочу сфотографировать ваш страх. Лично.» Каори вскрикнула, отшвырнув телефон, как раскалённый уголь. Он упал к ногам Мизуки. Её собственная кровь застыла в жилах. Она подняла аппарат. Агорафобия сжимала её горло. Она вспомнила ауру того человека у бара — того, второго «колючего», которого она отметила про себя. Молодой мужчина в модной, но потрёпанной куртке. Его сияние было не таким мощным, как у других, но очень… липким. Навязчивым. И он действительно смотрел на Каори. Смотрел слишком долго. — Мизу… — Каори сжалась в комок на стуле, её аура мгновенно померкла, захлёбываясь тёмно-синими волнами паники. — Что делать? Он знает, где я живу! Он следил за мной! Четвёртое сообщение. Уже не текст. Фотография. Снято с улицы, сквозь окно. На ней — силуэт Каори у окна её же квартиры, сделанный час назад, когда она, вернувшись, смотрела на улицу. Снимок был размытым, сделанным с большого расстояния, но узнаваемым. Каори зарыдала, судорожно схватившись за голову. Мизуки действовала на автомате. Её разум, отточенный годами выживания и наблюдения, просеивал варианты со скоростью компьютера. Полиция? Объяснений нет, только номера и анонимные угрозы. Они ничего не сделают. Охрана? Сейчас ночь. Переехать? Некуда. Скрыться? У неё нет ресурсов. И тогда, в этой тошнотворной беспомощности, перед её внутренним взором возникло его лицо. Татуированные глаза, холодная уверенность. Его слова в галерее: «Искусство действительно объединяет, не правда ли?» Он знал. Знал об этой угрозе. Возможно, даже спровоцировал её. Или просто позволил ей произойти. Ненависть к нему в тот момент была такой физической, что её бы стошнило. Но под ней стыла ледяная, неумолимая логика. Он — единственный, кто существует в этом пограничном мире. Единственный, чья «нейтральная территория» могла распространяться на таких, как этот «поклонник». Единственный, кто мог что-то сделать. Быстро. Жестоко. Эффективно. Руки дрожали, когда она взяла свой телефон. У неё не было его номера. Но он был на визитке. На той, первой, из студии. Она нашла её в кошельке, смятый, ненавистный прямоугольник. Набрала цифры. Сообщение было коротким, без обращения, почти телеграфным. Она не могла позволить себе больше слов. «Каори в беде. Сообщения. Угрозы. Знает адрес.» Она нажала «отправить» и почувствовала, как проваливается в бездну. Это было предательство. Предательство собственных принципов, инстинктов, всего, что она пыталась отстроить против него. Она призвала демона. Ответ пришёл менее чем через минуту. Одно слово. «Разберемся. Не выходите. Запритесь. U.» Никаких вопросов. Никаких уточнений. Только приказ. И обещание. Она заставила Каори запереть дверь на все замки, задернуть все шторы. Они сидели в темноте, на кухне, прижавшись друг к другу. Каори дрожала, её слёзы были горячими и беззвучными. Мизуки не плакала. Она прислушивалась к каждому шороху за дверью, её дар был растянут, как струна, готовая лопнуть, сканируя пространство за стенами на предмет приближения любой колючей, хищной ауры. Прошёл час. Самый долгий час в её жизни. Потом телефон Каори снова завибрировал. Каори вздрогнула, как от удара током, и уткнулась лицом в плечо Мизуки. — Не смотри… не смотри, пожалуйста… Но Мизуки надо было смотреть. Она взяла телефон. Новое сообщение. С неизвестного номера. «Глубоко извиняюсь за причинённое беспокойство. Я был неправ. Ваши фотографии прекрасны. Больше не побеспокою. С уважением.» Тон был почти что деловым. Вежливым. И от этого в тысячу раз более жутким. Каори осторожно подняла голову, прочитала. Её залитые слезами глаза расширились. — Это… он? Он извинился? — в её голосе прозвучала надежда, хрупкая, как стекло. — Да, — хрипло сказала Мизуки. — Похоже, что извинился. Они просидели так до утра. Угрозы больше не приходили. Улица за окном была пуста и безмолвна. Кошмар, казалось, отступил. На следующее утро, выходя из квартиры Каори (та, под действием успокоительного, наконец, уснула), Мизуки на пороге своей собственной двери увидела его. Не его самого. Конверт. Простой, белый, без марки и адреса. Он лежал на полу, как опавший лист. Она знала, что будет внутри, ещё до того, как вскрыла. Но знание не смягчило удар. Она вошла в квартиру, заперлась, села за стол и вскрыла конверт ножом для бумаг. Внутри была одна фотография, распечатанная на обычной офисной бумаге. Чёрно-белая, зернистая, сделанная с плохим освещением. На ней был тот самый молодой человек в потрёпанной куртке. Он сидел в грязном, тёмном переулке, прислонившись к мусорному контейнеру. Его лицо было избито до неузнаваемости — распухшее, в кровоподтёках, с разбитой губой и одним полностью заплывшим глазом. Но это был он. В его искажённой гримасе читалась не столько боль, сколько животный, всепоглощающий ужас. Он смотрел прямо в объектив, и в его одном открытом глазу стоял немой крик. Никакой крови, никакого оружия на фото видно не было. Только результат. Быстрая, безжалостная, профессиональная работа. Мизуки перевернула снимок. На обороте, тем же изящным, каллиграфическим почерком, было написано: «Хамство по отношению к искусству должно пресекаться. Надеюсь, это скрепит наше… партнёрство. Жду вашей благодарности лично. Завтра, после закрытия. Студия. U.» Она сидела, держа в руках фотографию, и не могла дышать. Воздух в комнате стал тяжёлым, как свинец. Это был не отчёт. Это был счёт. Он не просто помог. Он совершил акт насилия. Жестокий, демонстративный. И теперь выставлял это доказательство перед ней. «Партнёрство». Он превратил её отчаянный крик о помощи в сделку. В договор, где её валюта — её присутствие, её благодарность, её… что? Её страх? Её душа? «Жду вашей благодарности лично». Это был не просьба. Даже не приглашение. Это был приказ, облачённый в вежливые слова. Если она не придёт, он сочтёт себя оскорблённым. И его «партнёрство», эта хрупкая защитная пелена над Каори, может испариться. Или смениться на что-то иное. Она положила фотографию на стол. Изображение избитого лица пульсировало перед её глазами, смешиваясь с образом сияющей, счастливой Каори на выставке. Он поставил её перед выбором, которого не было. Прийти — значит признать его власть, войти в его пространство по его зову, стать должником. Не прийти — бросить Каори на произвол судьбы в мире, где такие фотографии становятся реальностью за одну ночь. Мизуки подняла взгляд на окно. Там, на карнизе напротив, сидела крупная чёрная птица. Не ворон на этот раз. Сорока. Она смотрела на неё своим блестящим, умным глазом, потом резко взмахнула крыльями и улетела, будто выполнив задание по наблюдению. Благодарность. Она должна была выразить благодарность за сломанное лицо и возвращённое чувство безопасности. За петлю, которую только что добровольно надела на свою шею. Завтра, после закрытия. Студия. Первый шаг был сделан. Не им. Ею. И обратного пути не было.