Devil

Джисон чувствует себя странно. Будто все его эмоции слепили в снежок и кинули в кого-то другого, оставив его ни с чем. Осознание, что он хотел поцеловать Минхо пришло не сразу, а только когда он пересказывал Феликсу события того дня и вскользь упомянул, что губы у принца красивые. Тут он и понял, что попал. Конкретно попал и теперь не знает, что с этим делать. Было ли это все на эмоциях? Да. Хочет ли он довести дело до конца с того самого вечера? Тоже да. Тут-же не кстати вылезло воспоминание о том, как много времени назад Минхо уже целовал его на празднике в честь рождения сына Джуна. Губы Минхо преследуют его повсюду. Во снах, за завтраком и даже прямо сейчас, когда он ему что-то говорит. — Ты меня слушаешь? — Минхо щёлкает пальцами прямо перед лицом застывшего Хана. Он еле отводит взгляд от заветных губ, встречаясь со взглядом зеленых глаз. Он сейчас с ума сойдет. — Что? Прости, я задумался. — неловко прокашливается он. — И о чем же ты задумался? — как-то странно хмыкает принц. Джисон не знал, как себя с ним вести после того момента, но Минхо решил все сам: просто сделал вид, что ничего не произошло. — Не важно, что ты говорил? — Хенджин приехал, спускайтесь с Феликсом в столовую. — Зачем он здесь? — сразу же хмурится Джисон, стоит упомянуть вслух его имя. — И зачем мы там с Ликсом? — Нужно кое-что обговорить по поводу Джуна. — Вот сами и разговаривайте. — Джисон, — широкая ладонь оказывается на его плече, а сам Минхо всем корпусом подается вперёд. Становится жарко. — Я клянусь тебе, что он не тронет и даже не посмотрит на Феликса, если тот сам этого не захочет. Клятвы имеют слишком большой вес в Аду. Это Джисон понял сразу, поэтому, услышав от принца заветное слово он расслабляется, ведь Минхо никогда не нарушает клятвы. Он шумно сглатывает и всеми силами старается не смотреть на чужие губы, ведь принц все так же стоит непозволительно близко. Ещё буквально пару сантиметров и носы столкнуться. От одной только мысли кружится голова. Минхо первый опускает взгляд на приоткрытые губы Джисона и тот невольно подается вперёд. — Подумай хорошо. — отстраняется принц и разворачивается к лестнице. — Мы ждём вас в столовой. У Хана нет сил даже слова вымолвить. Что это сейчас было? Его отшили? Или Минхо просто не понял, что он хочет сделать? Голова пухнет от количества тревог, забот и мыслей, поэтому до столовой они с Феликсом идут молча. Оба выглядят не важно. Ли переживает о встрече с Хваном, ведь когда они виделись в последний раз, то Феликс ясно дал понять, что ни о каком прощении и речи быть не может, но он также не смеет отрицать, что глубоко в душе он уже давно простил. Хенджин сдержал свое обещание и сколько бы Джисон не искал тех троих с вечеринки, не мог найти ничего. Никто даже не упоминал о них и все это казалось ему странным. Странным для Джисона, но не для Феликса. В столовой слишком тихо и оба зашедших парня опускают глаза в пол, чтобы не смотреть на сидящих. Минхо оборачивается в их сторону, проверяя реакцию Феликса на Хёнджина, но тот лишь бросает на него короткий взгляд и от чего-то хмурится. Джисон и вовсе предпочитает игнорировать его существование, когда садится на против. А Хёнджину плевать. Он уткнулся взглядом в стол, сцепив руки в замок. Щеки красные, а под глазами синяки и это особо выделяется на бледной коже. Свою рубашку он застегнул на все пуговицы и теперь воротник давит на кадык, но он даже не шевелится. Когда он вошел в особняк в сопровождении девушки Грешницы, то улыбался, прекрасно играя свою роль, но, оставшись наедине с Минхо в этом больше не было необходимости, ведь тот видит его насквозь. — Закатай рукава. — неожиданно произносит Феликс и Минхо с Джисоном удивлено на него оборачиваются. Хван же думает, что это не ему, поэтому не двигается. — Хенджин, рукава. Он медленно поднимает голову, часто моргая и не понимает почему вдруг прозвучала такая странная просьба, но все же выполняет её, подтягивая длинные рукава до локтей и теперь всем открывается вид на изувеченные руки. Там, где их не прикрывает ткань, видно пятна разных размеров и цветов, но больше всего в глаза бросаются потемневшие вены. — Почему ты не сказал, что их стало больше? — спрашивает Ли и прежде чем сесть на соседний стул, глубоко вздыхает. — Их и не стало больше. — хрипит тот в ответ. — Не ври. Дай руку. — он требовательно вытягивает свою небольшую ладонь навстречу и Хенджин бросает короткий взгляд на Минхо, прежде чем протянуть свою. — Будет больно. — Знаю. Он и правда знает. Но больно будет не оттого, что Феликс снова исцелит его. Больно потому что после каждого его прикосновения становится невыносимо хотеться ещё и ещё. Больно потому что этого «ещё» больше никогда не случится, ведь даже сейчас пальцы Ли подрагивают, будто он хочет одернуть свою руку, потому что ему противно. А Хенджину все равно, потому что впервые за столько времени становится по настоящему тепло. Привычные иголки вонзаются в его тело и он напрягает руку, потому что такое чувство, будто её сейчас оторвет. Пятна никуда не исчезают и Феликс прилагает ещё больше силы и становится невыносимо терпеть, но Хван продолжает сидеть на стуле, больно закусывая губы, чтобы не крикнуть. Вены наконец-то приобретают прежний цвет, но Ли недоволен результатом исцеления. — Почему они не пропадают? — наконец-то сдаётся он, отпуская чужую руку, которая повисает безвольной плетью. — Потому что Целитель сказал, что это что-то вроде шрамов. — к Хвану наконец-то возвращается возможность говорить. — Иногда поднимается температура из-за них, но жара больше нет. — И почему ты не сказал ему об этом? — хмурится Джисон. — Подумал, что думал, что он сможет их убрать насовсем. — нагло врет Хенджин. Он знал, что ничего не выйдет. Ему просто хотелось почувствовать такое нужное прикосновение. — Кстати, у меня есть к тебе один вопрос…— начинает Джисон, но его тут-же перебивает Минхо. — Давайте сначала обсудим то, ради чего собрались, а потом делайте, что хотите. — тихо произносит принц и молчит, пока не повисает полная тишина. — Хенджин уже в курсе, осталось рассказать вам. — И что он тут тогда забыл, раз в курсе? — неприязнь Джисона можно взять и потрогать рукой. — Потому что без меня и моих связей план не сработает, солнышко.— закатывает глаза Хван, надевая свою привычную маску хладнокровного придурка. — Окей, сформулирую по другому. Зачем мы тут с Феликсом? — Потому что без Феликса мы не попадём в Рай, а ты не станешь сидеть на месте, даже если я попрошу. — быстро объясняет Минхо, по привычке поднимаясь с места, чтобы хоть чем нибудь себя занять на время разговора. — Зачем вам в Рай? — напрягается Ли, бросая обеспокоенный взгляд в сторону принца, который принялся вышагивать вокруг стола. — Пора бы рассказать королю о том, что Джун планирует начать войну. — отвечает вместо него Хенджин и ухмыляется краешком рта. — Тут Минхо никто не поверит, остается только Рай. — А с чего вы взяли, что ему поверят там? Он ведь не просто демон, а сын Сатаны. — Ты прав. — кивает Минхо, становясь позади стула Хёнджина. — Покажи Джисону письмо. Хван незамедлительно сует руку в карман и извлекает оттуда потрепанный конверт, швыряя его в сторону Хана и тот ловит его в последний момент, недоверчиво открывая и расправляя лист. Глаза расширяются, стоит увидеть содержание письма и официальную печать под ним. В памяти тут-же всплывает тот день в Лилии, когда Минхо получил письмо от брата с точно такой же печатью. — Теперь у нас есть прямое доказательство. — улыбается принц, забирая клочок бумаги обратно. — Нам должны поверить. Есть вопросы? — О чем ты собрался просить короля? — спрашивает Ликс, опережая Джисона, который тоже открыл рот, чтобы что-то сказать. — О небольшом визите к моему отцу, не более. — Думаешь он согласится? — Попробовать стоит. — А зачем было показывать письмо мне? — встревает Хан. — Подстраховка. — поясняет Минхо. — Кто-то может доложить Джуну, что его заказ пропал и он тут-же спохватится. Кто знает, что он может сделать, чтобы замести следы. — Можно идти? — Хенджин привстает со своего места, но медлит, дожидаясь ответа Минхо и в ответ получает лёгкий кивок. — Увидимся вечером. — Ты точно в порядке? — в голосе принца слышны нотки беспокойства из-за чего Хван еле заметно морщится. — Не кривись, ты не должен быть один в такой день. — Всё в норме, я привык. — отмахивается он и выходит наружу, шумно выдыхая. Сегодня двадцать четвертное октября, а это значит, что Хенджину исполняется двадцать четыре, но радости от этого дня нет никакой. Для Хёнджина это не день рождения, а день смерти его матери. Да, он не знал её и не может помнить, но все равно хранит в сердце самые теплые воспоминания и выдумки о ней, ведь миссис Хван единственная, кто любила его так самоотверженно, что отдала свою жизнь за него, ещё несуществующего младенца, который не успел повидать жизнь и что-то запланировать, в отличие от неё. У неё была полноценная семья, которая потеряла мать и жену с рождением Хёнджина и с того самого злосчастного дня он стал проклятьем семьи. Никто не говорил об этом вслух, но мальчик знал, что тайно его все ненавидят, ведь его добрую и нежную маму любили все, а он посмел отобрать её у них. Особняк Минхо находится недалеко от кладбища, стоит лишь обогнуть сад и мрачные ворота появляются в поле зрения, но Хёнджин тормозит, присаживаясь на лавочку, но не для того чтобы отдохнуть, а для того, чтобы полюбоваться дикими ромашками, которые цветут тут много лет. Хван искренне любит эти простые цветы за всю их красоту и нежные на ощупь лепестки. Ромашки сильные, ведь, несмотря на все свое хрупкое естество, они продолжают бороться за свою жизнь, прорастая в трещинах асфальта и радуют глаз мимо проходящих. Стоит всмотреться чуть пристальнее и Хенджин видит, как образ ромашки расплывается в счастливое веснушчатое лицо, которое так сильно похоже на этот цветок. Одна из причин, почему Хван их любит. Он улыбается и тянет руку, чтобы погладить лепесток, но улыбка тут же гаснет, когда сзади он слышит шорох. — Подкрадываться не хорошо, солнышко. — медленно выпрямляется Хенджин и оборачивается к Джисону. — Следил за мной? — Нет, спросил у Минхо куда ты поперся. — отвечает Хан и садится на лавочку, игнорируя новое и неожиданное прозвище от Хвана. Само по себе оно милое, но из уст Хёнджина звучит как самое натуральное оскорбление. — Я вообще-то спросить у тебя хотел. — Спрашивай. — Это же ты сделал так, чтобы я не нашел твоих дружков, да? Хёнджина будто кувалдой по голове ударили. Он так и стоит перед Джисоном с нечитаемым выражением лица, но эмоции выдают его с головой и на Хана волной обрушается невероятной силы злость. Парень итак сдерживает себя изо всех сил, чтобы не сломать что-нибудь или кого-нибудь, но сейчас он как пороховая бочка, которую так не кстати подожгли. — Что ты сказал? — практически шипит он, нависая над Ханом и тот от неожиданности выпускает из рук молнии, на которые Хёнджину плевать, ведь если он захочет убить, то даже расплавленный мозг его не остановит. — А что не так? Феликс сам сказал мне, что это были твои друзья. Джисону не понятна реакция Хёнджина. В один момент он злится, буквально стреляя глазами, а в другой стоит вот так как вкопанный и на место жгучего гнева приходит рассеянность и уже в ней зарождается тупая боль. Хвану было бы плевать, если бы тех ублюдков назвал его друзьями тот же Джисон или даже Минхо, но ему не плевать, когда это произносит Феликс. Теперь надежда на прощение канула в небытие, оставив после себя пустоту, из-за которой у Хенджина болит душа. — Они.Не.Мои.Друзья. — медленно проговаривает он, но на лице ни одной эмоции. — И отвечаю на твой вопрос. Они живы. — Так я и думал. — Но убьет их только Феликс. Это не моё и даже не твое дело. Когда он захочет отомстить, я вытащу их из-под земли и приведу к нему. — перебивает Хенджин, стараясь показать все свое равнодушие, но Хана так просто не провести. — Нет, ты не понимаешь. — он качает головой. — Я поклялся ему, что убью их и буду защищать его, потому что так поступают настоящие друзья. Ты можешь играть в благородство сколько влезет, но я вижу тебя насквозь, Хенджин. — Когда-то ты сказал мне, что я полное ничтожество, я с этим согласился, когда ты забрал у меня Феликса, то я тоже промолчал и просто отступил. — голос срывается на высокие ноты, а последний удерживающий его стержень ломается с громким хрустом и все эмоции разом вываливаются из него, потому что он устал. Устал терпеть это все и влачить жалкое существование. — Это не благородство. Это называется жертвовать всем ради того, кем ты дорожишь. — Когда же ты поймешь, что Феликс не вещь, чтобы перетягивать его как канат? — В том то и дело, что я не тяну. Я пытаюсь отпустить, даже если это причиняет мне боль, просто дай мне время и когда-нибудь я забуду его, если он сам не вернется ко мне. — Боль? Не смеши меня! Ты сделал ему гораздо больнее! — Джисон закипает вместе с тем, как гнев Хёнджина совсем сходит на нет. Он садится рядом на лавочку, изредка поглядывая на колышущиеся по ветру ромашки. — Я сделал больно нам обоим. — тихо-тихо выдавливает он и протягивает красноглазому демону свою сухую ладонь. — Взгляни сам. Несмотря на всю свою ненависть, любопытство загорается в нём яркой свечкой и он недоверчиво обхватывает чужую ладонь, пуская разряды молнии сквозь кожу. Он не старается быть нежнее и поэтому Хвана потряхивает от электричества, но он прикрывает глаза, позволяя увидеть то, что до этого прятал под десятью замками глубоко в себе. Обычно у людей воспоминания имеют разные цвета. И чаще всего Джисон видит их яркими, под стать жизни этого человека, но воспоминания Хёнджина серые и абсолютно безжизненные. Картинки мелькают друг за другом и с каждым разом темнеют все сильнее. Вот Хенджин шепчет тихое «Я знаю» на слова Джисона о том, что он ничтожество и здесь ещё есть цвета. Вот он лежит в комнате Феликса и дышит полной грудью, рисует его и носит его вещи и, пока запах Ли все ещё витает в доме, цвета воспоминаний есть, хоть и очень тусклые. Хан быстро просматривает каждое, не особо интересуясь, пока не натыкается на то самое, где Хван заживо сжигает одного из троицы и здесь цвет есть только у крови, что окрашивает асфальт, когда он пинает его в лицо. Но не это привлекло его внимание, а то, что мир здесь черно-белый из-за того, что Хенджин потерял смысл, стал просто пустой оболочкой, будто смыл все с себя дождем, под которым лежал час на ледяной траве. Джисон уже собирается покинуть чужую голову, но перед глазами промелькает что-то яркое и он медлит, видя, как с каждым приходом Феликса воспоминания снова приобретают краски. Хенджин пустышка и теперь ему это понятно. Он с несвойственной для себя жалостью смотрит на парня, который согнулся пополам от боли после вторжения в голову. — Я позволил тебе заглянуть не для того, чтобы ты вот так смотрел на меня. — отдышавшись, произносит он и привычно кривится от малейшего проявления жалости. — А для чего? Чтобы я все рассказал Феликсу? — Нет, не надо ему ничего говорить, это должно остаться между нами. — твердо отрезает Хенджин. — Я просто не хочу, чтобы все считали меня монстром, потому что мне этого хватает. — Ладно, монстром я тебя больше не считаю. — Джисон поднимается с лавочки, чувствуя в груди неприятный осадок. — Ты не можешь им быть, потому что ты никто и ты сам в этом виноват. Не нужно было так привязываться. — Если бы можно было стереть каждое воспоминание о нём, я бы это сделал. — Слабак. — бросает одно короткое слово Джисон и разворачивается, чтобы уйти, потому что он и так здесь задержался, но в последний момент останавливается и полуоборачивается к все ещё сидящему Хёнджину. — И ещё. С днём рождения. Хочешь сделать день Хёнджина ещё хуже — поздравь с днём рождения. Вот что сказал Джисону Минхо, когда он выбежал вслед за ним с целью догнать. Ему по человечески его жаль, ведь Хван и правда привязан и он по настоящему любит, но сейчас эта любовь делает только хуже, заставляет страдать, чтобы позже крепнуть и упиваться болью. Так любовь закаляется, делаясь нерушимой и непробиваемой. Не каждый способен дойти до того момента, когда на тебя перестают давить ее стены и любовь превращается в то, как ее описывают в книгах. Любовь не для слабаков. Уже у входа в сад в особняке Минхо, Хан сталкивается с Феликсом. Буквально. Тот налетает на него и оба чуть не падают на траву. — Ты чего тут? — моргает Джисон, выбираясь из раздумий. — Ничего, просто гуляю. — тут-же отвечает Ликс. — Он ушел в сторону кладбища. — выдыхает Хан, понимая, что как бы он не хотел отсрочить неизбежного, рано или поздно это все равно случится. — Так очевидно? — тушуется Феликс. — Ликс, просто не пожалей об этом, ладно? — Он не был виноват в том, что случилось. — неосознанно понижает голос парень и тут-же прокашливается. — Я сам согласился пойти на ту вечеринку. — Виноваты только те, кто посмели прикоснуться к тебе. — Спасибо. — слабая улыбка появляется на лице Ли и теперь Джисон тоже видит в нём ромашку. Такую простую, но бесконечно сильную. — За то, что поддерживаешь. — На это и нужны друзья. — Хан похлопывает его по плечу и ещё несколько минут смотрит ему вслед, пока Феликс не пропадает из виду. Эти двое как половинки магнита. Как бы далеко их не отодвигали друг от друга, они всегда найдут способ соединиться. Иногда Джисон тоже хочет найти свою магнитную половинку и вроде бы его сердце уже выбрала конкретного человека, но почему-то страшно от неизвестности. Влюбиться легко, но сделать первый шаг почти нереально, ведь на пути ждут куча препятствий и сомнений. На первом этаже необычно тихо. Минхо уже поднялся в свой кабинет, занятый подготовкой их путешествия в Рай и, когда Джисон собирается присоединиться к нему, то замечает на диване девушку, которая все время посматривает в окно и в двери веранды. Хан сразу понимает, что она Грешница, ведь глаза у нее не красные и не зеленые и поэтому ему становится интересно кто она. — Ты кто? — не здороваясь, спрашивает он и девушка дергается, не сразу его замечая. — Я тебя тут раньше не видел. — Я пришла с Хёнджином. Меня зовут Рюджин. — запоздало отвечает она, снова отвлекаясь на окно. — За кем следишь? — Жду, когда вернется Хенджин. — Долго ждать прийдется, к нему пошёл Феликс. — почему-то парень уверен, что Рюджин в курсе кто такой Ликс. — Зря. — поджимает губы она и наконец-то перестаёт ерзать. — Почему? — Феликс его убивает. — Нет, Рюджин. Феликс заставляет его жить. И это чистая правда. *** Кладбище как всегда безмолвное и кого-то это умиротворяет, а кого-то наоборот заставляет нервничать. Хенджин не относится ни к тому, ни к другому типу. Он молча смахивает пыль с небольшого памятника и вытряхивает из небольшой вазочки сухие опавшие листья, которые тут-же уносит ветерком прочь, чтобы поставить туда свежесорванный букет ромашек. Парень уверен, что миссис Хван любила эти цветы. — Джисон все же рассказал? — спрашивает Хёнджин, слыша тихие шаги сзади себя. — Нет, что он должен был мне рассказать? — Феликс садится на траву рядом с ним, но на друг друга они не смотрят. Оба уставились на мраморную могильную плиту с фамилией Хван на ней. — Не важно. Спасибо тебе. — За что? — удивляется Ли. — Если бы не ты, то на этом кладбище сейчас бы было на одного Хвана больше. — хмыкает Хёнджин и они впервые встречаются взглядами — У тебя красивые глаза. Вырывается против воли и Хёнджин закусывает губу, чтобы не сказать лишнего, иначе такими темпами он ничего и никого не забудет. — Спасибо. — улыбается Ли. — Не понимаю чем заслужил твою улыбку. — вздыхает Хван. — На твоем месте, я бы ненавидел меня. — Я и ненавижу. Точнее, пытаюсь— опускает голову Феликс. — Знаю, что должен ненавидеть, но не могу. Если быть честным, то когда я увидел тебя тогда, то хотел не исцелить, а сжечь. — Почему не сделал этого? — Потому что потом скучал бы. — он сдерживает смешок, когда Хёнджин резко оборачивается, хрустя шеей. — Ты никогда не прикасался ко мне, даже когда мне хотелось. Я ценю это. — А тебе хотелось? — задает логичный вопрос Хван. — Иногда да, очень хотелось. — честно отвечает Феликс. — Мне тоже. Я знал, что стоит мне сказать и ты сделаешь так, как я хочу. — признается парень, запуская руку в волосы. — Но это было бы против твоей воли и я был бы не лучше, чем те отморозки. — Поэтому ты мне и нравился. — Нравился? — Я не знаю, нравишься ли ты мне сейчас. — Ты мне всегда нравился. — жмет плечами Хёнджин и теперь очередь Феликса удивляться. — Ну, я же художник, а ты очень красивый, тебя безумно приятно рисовать. — А, ты в этом плане. — Но потом, когда ты ушел, я будто потерял часть себя. — продолжает Хёнджин. — Я продолжал рисовать тебя, но все было не то. Ты даже снился мне. Знаю, что я уже говорил об этом тебе. — Рюджин рассказала мне о том, как ты себя чувствовал все эти дни. Честно, сначала я обрадовался. — Феликс пялится на свои ладони. — Потому что мне все так же больно и мерзко, как и раньше, но постепенно я отпускаю ситуацию. — Мне жаль. — Если я смог частично отпустить, то и ты сможешь, Хенджин. Рука Хёнджина аккуратно ложится на сцепленные ладони Ли и сжимает их, показывая, что он рядом. Да, ему ещё многое нужно исправить в себе и в общем между ним и Феликсом, но нужно же с чего-то начинать, раз вырвать из сердца не получится. У него буквально сердце скрипит от вида такого поникшего и подавленного парня, ведь во всех его снах Феликс улыбался своей самой яркой улыбкой. Поистине ангельской улыбкой. Улыбка Феликса — самое яркое и тёплое воспоминание. — Хочешь мы сменим тему? — предлагает Хван, поглаживая тыльную сторону ладони Феликса и получает лёгкий кивок. — О чем хочешь поговорить? В голове у Хёнджина только один вопрос: «Какого хрена ты творишь?» А ответ прост. Хван влюблен, а ещё он буквально мечтал о прикосновениях и ласке. Потом будет больно, но сейчас чертовски хорошо. — Я знаю кто мой отец. Точнее, догадываюсь. — Правда? И кто же он? — Я думаю, что это кто-то из серафимов, потому что только при союзе с высшим ангелом у демона может родиться ребёнок, обладающий силой. — приходится пару раз прочистить горло, потому что непонятный ком мешал ему разговаривать. — А ты крут, представь, что твой отец не просто серафим, а король ангелов. — Ну нет, такого точно не может быть. — Жаль, я бы очень хотел посмотреть на тебя в роли короля. — улыбается он и показывает клыки. — Пойдём? Иначе Минхо съест Джисона, потому что нас нет. — Хёнджин? — Феликс тоже встаёт с теплой земли и отряхивает брюки от сухой травы. — Можно вопрос? — Да. — отвечает Хван, наблюдая за тем, как щеки парня напротив слегка краснеют. — Хоть когда нибудь ты хотел меня поцеловать? Или обнять, без разницы. — Ты даже не представляешь себе как много раз я мечтал об этом. Вот так просто признается Хенджин. Оказывается, открыть перед кем-то душу не так то и сложно, когда тебе нечего терять.