Элевсинии

      — Чаю, милок?       — Думаю, мне уже хватит, — качнул я головой.       Заварка у неё забористая такая: с привкусом то ли трав, то ли грехов.       — Гляди-ка ты… Бабушку, стало быть, обижаешь? — прищурилась она, зачерпнув что-то из котелка и плеснув себе в чашку. Пар от напитка был густой, как утренний туман в низине. — Или ты чаёк не любишь, а?       Словно по щелчку, вокруг заскрипели стены, будто подслушивали. Тени в углах комнаты начали шевелиться.       Случайность ли это? Или у меня уже клиническая склонность вляпываться во всякую чертовщину?       Только я мог в одно мгновение пить кофе на Витебском вокзале, а в следующее — сидеть за столом с Бабой-Ягой и хлебать мутную бурду из расписной кружки.       — Слыхала я, — произнесла она и провела морщинистой рукой по аккуратно уложенным, тронутым сединой волосам. — Что нынче времена пошли тошные… Неспокойные. — Голос стал шепотом. — По углам шепчутся, в щелях шуршат, а ты всё сидишь, да косишься.       — И кто ж это, интересно, шепчется? — спросил я, разглядывая её с опаской.       — А кто в тенях шуршит — того не видно, милок, — приложила она руку к груди, точно клятву принесла. — Да только тебе, смотрю, ответов подавай, а сам, поди, не знаешь, что спросить…       И засмеялась. Неприятно так: скрипуче.       Чего говорить, что Бабу-Ягу если и представлял, то думал о ней, как о горбатой старухе с крючковатым носом и костяной ногой, что летает по свету в железной ступе. Нет, она была крепкая, фигуристая, с грудью такой, что ей впору спать на ней, как на перине. А на груди лежали огромные стеклянные бусы — в каждой бусине переливалась густая алая жидкость с плавающими ошмётками. И лучше бы я не знал, что то за штуки внутри. Потому что фантазия моя, увы, разыгралась.       Изба тоже избой не была: ни тебе печки с ухватом, ни занавесок в петушках. Дом как дом, разве что с намёком на неладное. Что там снаружи — понятия не имел: шагнул прямиком через портал. Даже по ковру в центре потоптался, авось куриные ноги из-под пола выглянут. Не выглянули. А доски под ногами обычные: шершавые, скрипучие — те самые, на которых вечно спотыкаешься у бабки в деревне, пока она варит борщ и рассказывает, как в сорок втором с косой всю деревню от немцев спасла.       — Нету, бабушка, нету у меня ответов, — выдохнул я, — да и сомневаюсь, что хоть у кого они есть.       Потому что что?       Потому что Абаддон, чёрт бы его побрал, с Аидом на пару в прошлом такую кашу заварили, а мне теперь расхлёбывать. Вот и бегаю туда-сюда: то революции, то недоперевороты, то любовные разборки с тремя сторонами, где каждая не против сожрать тебя с маслом. Список дел казался нескончаемым.       Язя, как она себя велела звать, хмыкнула, будто услышала что-то смешное.       — Что ж ты, милок, сомневаешься? Пантеоны-то разные, а дорога в Ад — одна. Мы тебе не чужие, все вы, демоны, нам родня: кто по крови, кто по кривде, — взяла она сушку с блюдца, покрутила в пальцах, да так с задумчивым видом и погрызла.       И что мне с этим делать?       — Сомневаюсь, бабушка, — осторожно начал я, но тут же замолк.       Мне ж положено быть всезнающим, а не сидеть тут как дурень.       — Думаешь, не ведаю, кого к столу пригласила? — она помахала сушкой перед носом и подалась вперёд с азартом. — С твоей проблемой — помогу, память — верну, а там уж — гляди сам: счастье оно будет аль несчастье.       — Я не терял память…       — Что в лоб, что по лбу, — отмахнулась она. — На упрямых воду возят, милок. Пока ты с самим собой не в ладах — слаб ты. Кто от страсти слабеет, кто от старости. А слабым в твоём положении быть нельзя, — покачала головой, будто уже похоронила меня.       Я сцепил зубы, выдохнул и тихо спросил:       — Хотите сказать, бабушка, что я слаб именно потому, что иду у него на поводу…       Что я ведомый, типа?       — Я сказала, что хотела, — вновь погрызла она сушку, оставляя на поверхности мелкие следы от зубов.       — Ничего не даётся просто так, — взял я тоже одну и покрутил её в руках. — За свои услуги вы ведь что-нибудь да потребуете.       — О, деловая хватка при тебе, — довольно заметила она, — как и страсть ваша к сделкам. Прямо в душу с молотком лезете. Это, милок, — положила Язя сухую ладонь на стол, а под ней уже шуршали листы, — договор. Слово писанное, лучше сказанного.       — Но я же ещё ничего не просил.       — А всё же… — одарила она меня предвкушающей улыбкой, — срастить тебя с самим собой — это тебе не пыль с полок смахнуть. Дело весомое, и тут, — постучала длинным ядовито-зелёным ногтем по бумаге, — иного толка уговор: я отвечу на три вопроса истиной, что скрыта от тебя, а взамен… ты окажешь мне услугу. В день, что сам тебя найдёт.       — Любую? — уточнил я, хотя и так понимал, во что вляпываюсь.       Сейчас бы адвоката: пусть бы по слогам прочитал, где мелким шрифтом подвох зарыт. Вот только я и был здесь и тем, и другим, и третьем, ведь торговаться адвокаты явно учились у самого дьявола.       — Угу, — широко улыбнулась Язя.       — Дорого берёте за три вопроса-то, бабушка, — прищурился я.       — А может, это ты боишься, что три таких вопроса сдуру и потратишь?       Словно знала, куда я клоню. И ведь, возможно, знала. Как будто в глазах прочитала, что не про древние тайны хотел спросить, не про войны и предательства, а про одно: что, чёрт побери, чувствует ко мне грёбаный Аид. Да-да, тот самый, что лекции читал про скоротечность смертных соплей, и бла-бла-бла. Далее по списку.       Язя щёлкнула пальцами, и над моей чашкой вновь потянулся пар.       — Мне нечего спрашивать, — выдохнул я.       — Лукавишь, милок, — покачала она головой. — Не ко врагу ж ты пришёл, чай пьёшь, — но глаза у неё блеснули, и что-то в этом блеске говорило об обратном.       С этим бы я поспорил.       С врагами тут, в новом мире, всё и так было ясно: каждый второй с сюрпризом — и все ублюдки, чья совесть имела разную степень разложения. Так мне это виделось, по крайней мере. Слишком много нюансов пришлось бы учитывать.       — Тебе союзники нужны, милок, — прищурилась Язя, будто прощупывая почву.       — Так говорите, будто я воевать собираюсь…       — А разве нет? Она положила ладони на стол, резко постучала пальцами, едва не царапая ногтями поверхность, и повернула их.       Меня передёрнуло.       На одной появилось сердце, на второй… мозг. И оба органа перепачкали её пальцы алым, стекая ручьями крови по столу — словно она только что вырвала их у какого-то бедолаги. Я едва успел чашку отодвинуть.       — Разум твой, милок, воюет с сердцем, — подняла она по очереди то одну ладонь, то вторую. — А в этой драке, коли один будешь — проиграешь.       Не успел я ничего сказать, как она поднесла сердце ко рту. В следующую секунду тот изменился, широко раскрывшись; сверкнули ряды мелких острых зубов, язык расстелился ковровой дорожкой поверх губы, и она заглотила орган. Челюсти сжались и задвигались быстро, будто перемалывая муку. Язя громко сглотнула и облизала пальцы с таким видом, словно только что скушала вареник с вишней.       Я постарался… ну, остаться хоть сколько-нибудь беспристрастным. Или хотя бы не подавать виду, что меня сейчас стошнит.       — Хошь, милок, заберу у тебя чувства? — хмыкнула она, снова сверкнув теперь уже вполне человеческими зубами. — Тогда, — вторая рука, что всё ещё держала мозги, протянулась, — будет разум чист, как родниковая вода: ни тоски тебе, ни обиды. Тогда ты и победишь, и отомстить сумеешь, и его самого, гада, к ногам склонишь. Пусть сам себя и рабом сочтёт за то, что натворил. Не хочешь?       С каждым словом она наклонялась всё ближе, а глаза у неё становились всё шире, будто раздувались. Ещё чуть — и как у рыбы вылезут.       — А вам-то с этого что? — осторожно спросил я.       Мне бы выбраться отсюда. Да поскорее.       Язя склоняла голову из стороны в сторону, будто разглядывая меня внимательно. Ещё чуть, и, казалось, та и вовсе оторвётся: шея у старушки, что куриная. Она вся была какая-то непропорциональная. От груди до ушей, чьи мочки отвисали под тяжестью бусин-серёжек — видимо, шли в комплекте с мутным ожерельем.       Может, оттуда она и достала те органы? Я краем глаза заметил: две бусины точно потускнели. А может, показалось. Хотелось верить, что показалось.       — Иметь в должниках Князя разрушений — дело нехитрое, но полезное, — её голос стал чуть ли не ласковым. — Сердце твоё нынче согрето ложью о себе самом… но ведь не всегда так будет, верно? Я ж не стану скрывать: бабушке кое-что нужно, — она перевернула ладонь, и мозг с неё шлёпнулся на стол с влажным, чавкающим звуком. — Давеча меня обокрали, милок.       — Надо ж было сразу с этого начинать, — натянуто улыбнулся я.       Теперь она изъяснялась понятнее: ей что-то было от меня нужно, а потому я и оказался здесь.       — Приличия не позволяют, — мурлыкнула она, стряхивая с контракта капли крови, будто сахар с салфетки.       Бумага, кстати, не промокла. Кровь скользнула с неё, как с вощёного холста.       — Так вот, милок, — протянула она, но отвлеклась, покосившись на плиту. — Не хочешь ли блинчиков отведать? С маслицем, с мёдом, со сметанкой?       — Я сыт, — отозвался я.       …По горло всем происходящим со мной.       Я не стал добавлять — она, похоже, и так поняла. Язя усмехнулась, мол, не дура, вижу.       Не волшебного ли жеребёнка?       — Ткацкий станок, — выдала Язя и вся сморщилась. — Да не простой, милок, а зачарованный. И чтобы ты не глазел так — поясню: не сказочки это.       — Верится с трудом, — признался я. — Неужто нет у вас охочих до дел помощников? Или что, я вам первым в голову пришёл?       Ну какой из меня вор?       Язя ещё больше поморщилась.       — Помощничков у меня было видимо-невидимо, — проворчала она, — да только проку с них — как с козла молока. А всё потому, что украл станок не кто-нибудь, а Светоносный.       Я прищурился.       — Люцифер?       — Он самый, — крякнула Язя. — Враг моего врага — мой друг.       — Но, бабушка, вы ж вроде мне союзник? — не удержался я, ухмыльнувшись. — Если смотреть в перспективе.       — Союзники, милок, — это недруги с общей бедой. Мы ж с тобой пока — просто собеседники за чаем, — Язя щёлкнула по столешнице ногтем.       — Из меня вор, что из слона балерина, — покачал я головой. — Вам бы к другому князю податься.       — А я, может, и не хочу, чтоб дело это по-тихому вершилось, — голос её стал вязкий, как медовуха. — Мне надо, чтоб наглецу по носу щёлкнули. Да так, чтоб со звоном, с грохотом. Чтоб дворец его на макушку рухнул, а он потом месяц кирпичи из ушей вытрясал.       Я прикусил язык — от интереса. И от подозрения, которое всё крепче скреблось в голове, как мышь под половицей. Земли, фабрики… а теперь ещё и волшебный станок. Это всё — фрагменты одной большой игры? Или мне просто хронически везёт на всякого рода фантасмагорию? Фабрики — до недавнего времени я считал это банальной аферой с бонусом в виде демонессы на ресепшене. Построит, мол, заводы, а в подполье — лаборатории с бесовской дурью. Назовёт брендом, налепит пентаграмму — и понеслась.       Проблема была даже не в производстве, а в конкуренции. А если ещё и какой-то волшебный станок в деле — жди войны за рынок.       — В чём же заключается особенность станка? — уточнил я, пытаясь сфокусироваться.       — На том станке, милок, шилась кольчуга Скряги, — сказала Язя, глядя сквозь меня, будто я — не больше, чем свечка перед иконой. — Станок не мой, милок, вот и потеря мне — горькая. В должниках сидеть — не по нутру мне: бабка я, не ростовщик. А время, оно что вода — бежит, не спрашивая. Срок поджимает, а как вернуть — коли станочка и след простыл?       Ну да. А кольчуга… какая к лешему кольчуга?       Голова шла кругом. Я думал, что за год хоть что-то понял, но вот тебе — очередной сюжетный поворот. Абаддон, возможно, и разобрался бы, что за Скряга, чем он провинился и почему его броню шили на волшебном агрегате. А я просто сидел, кивая, как ученик на уроке каббалы, который пришёл с учебником по ОБЖ.       — Дар преподнесу я тебе, — внезапно хихикнула Язя, отчего на щеках проступили алые пятна. — В знак намерений моих, что белее мыла хозяйского.       И там, где секунду назад лежал мозг, появилось яйцо. Которое крутанулось и…       Что это вообще такое?       Язя постучала по скорлупе трижды, точно в дверь.       И ей… ответили.       Звук был металлический, будто внутри сидел кто-то с молотком и нулевым терпением. По скорлупе побежали трещины — одна, вторая, третья…       — Это?.. — я поднял на неё взгляд, который явно просил: «Скажи, что это просто киндер-сюрприз».       По позвоночнику пробежал холодок.       — Яйцо Змея, — довольно пояснила Язя, будто и вправду собиралась его потом съесть, сдобрив.       Изнутри просочился дым — или туман? Пока не определишь, что вылупится, паниковать рано. Хотя хочется. Может, там дракон, а может, парогенератор.       — Яйцо Змея Горыныча? — уточнил я сипло, будто в этом не было ничего особенного.       Если существует Баба-Яга, то почему бы, в самом деле, не быть и остальным? Даже не так: если боги и демоны бродят среди нас, то что уж удивительного, что сказки вылезают из книжек и садятся с тобой за один стол?       Язя кивнула, будто подслушала. А яйцо, между тем, громили с предельной решимостью: трещины уже обхватили бока, скорлупа трещала и осыпалась.       Вот бы знать, зачем мне питомец в мой и без того нелёгкий быт. Но когда существо выбралось, всё встало на свои… нет, не ноги. Потому что никакого тела у него, по сути, и не было. Это был сгусток дыма — или скорее холода: мерзко-бесплотный ком тумана, что поскакал по столу, как мячик, у которого явно были свои дела.       — Съешь, — подтолкнула Язя это ко мне.       — Простите… что?       Я с подозрением уставился на колышущийся клубок. Возможно, это был желток.       — Вы, милок, с ним одной породы.       И когда оно докатилось до моей руки, обдав её, я понял, что это был не дым, а холод.       — Вспомнить себя ты не вспомнишь, — ласково протянула Язя, — но часть свою обретёшь.       Меня, между прочим, учили с детства: не ешь подозрительное в доме подозрительных бабок. А уж если оно холодное и само к тебе лезет — тем более не ешь. Я так и отодвинулся подальше от этого сгустка.       — А если я не хочу обретать никакую часть? — уточнил я мрачно.       — Хочешь сызнова учиться всему? — брови взлетели вверх. — Я ж вижу, потерян ты, милок. Мир этот тебе, что лоскут чужой: всё не на тебе, всё не к лицу. К жизни смертной, к будням своим тянешься, — едва ли не пропела она, закатывая глаза. — Только не бывать тому.       Во мне за секунду вспыхнула злость.       — Не серчай на бабушку, — Язя примирительно улыбнулась, словно пощёчину сгладила. — Обижен ты, — добавила вдруг и протянула руку, ткнув меня аккурат в грудь. — И обида твоя сильна. Пока она живёт в тебе, милок, ни покоя тебе, ни сна, ни дороги вперёд.       Я хмыкнул, махнув в сторону клубящегося «дара»:       — И это что-то изменит?       — Узришь, что чужбина с домом родным не так уж разнятся, коли сердцем глянуть, — хохотнула Язя, положив ладонь на скорлупу, — дар сей с хитринкой, не спорю. Так твои воспоминания вернуть я не смогу — не по зубам мне это, поэтому не бойся. Ведь первой боюсь тебя я, князь.       Может, она меня и опасалась, а вот я — себя как-то не очень. Всё равно что бояться мебельного гарнитура: вроде объёма много, а толку никакого. Уйти от Аида, как тот же Асмодей — щёлк, и в тени растворился, — мне, конечно, не удалось. Дважды. С размахом. Это и стало лучшим индикатором моего могущества: чем больше сил, тем комичнее провал. Богатырь хренов. Иванушка-дурачок с приводом от реактора, который дубиной машет — только это вовсе не дубина, а бетонный столб, который зацепил половину деревни.       Да, тело я чувствовал: мышцы отзывались, интуиция работала, как будто внутри встроен старый навигатор — ведёт через кладбище и пустырь, зато уверенно. Но зачем всё это, хрен его поймёт. Асмодей на мои вопросы только вздыхал, как скучающий педагог, и твердил: «Ты и дахым — едины». Ну спасибо, Кашпировский. Суть была в том, что я себя вроде бы помню, но не понимаю.       И не потому, что Абаддон бестолковый (хотя тут можно поспорить), а потому что я — Павел — и есть тот самый неандерталец, которому дали айфон, а он его об камень. А потом жалуется, что там экран неинтуитивный.       — И как это будет выглядеть? — спросил я скорее на автомате.       Ответа не последовало. Потому что в этот момент чашки дружно задребезжали, стол заплясал, как пьяный на свадьбе, а стены загудели.       — Он идёт, — хмыкнула Язя, словно это было нечто вроде: «твой таксист уже подъехал», и резко отодвинулась от стола. — Прости, милок. Помощь твоя бабушке, похоже, понадобится раньше, чем договаривались.       С этими словами она деловито собрала осколки скорлупы, зачерпнула их в холщовый мешочек и ловко сунула его в рукав.       Кто этот таинственный «он» — спрашивать я не решился. Если бабка сдала меня Аиду, то смело можно было записывать себя не просто в список неудачников, а выбивать имя на мемориальной доске. Хотя подумать об этом основательно не успел — пол под ногами дёрнулся, как лифт, которому кто-то обрубил трос, а дверь в комнату распахнулась настежь. За ней была только тьма. И не метафорическая, а самая что ни на есть живая, ощутимая, хищно пульсирующая тьма, от которой даже стены, казалось, слегка взбеленилась.       — Бабушка! — попытался перекричать я звон и громыхания. — Может, скажете наконец, — и тут мне прямо в руки прыгнуло яйцо, — во что вы меня, чёрт бы вас побрал, впутали?       Язя захохотала, подхватив стоящую неподалёку метлу, и вместо ответа крикнула:       — Держись, милок.       И начала мести воздух у самого порога. Ну, как воздух… то, что сейчас бешено завихрялось, будто нас засасывало в центр циклона. Мебель поехала, пол вздулся, потолок прогнулся. Меня впечатало в стену.       — Видишь ли, милок, — долетел до меня её весёлый скрипучий голос, — мне одной с ним не справиться…       С кем — уточнять не пришлось. В дверном проёме появилась лапа. Да не просто лапа, а лапища: когтистая и с переливающейся чешуёй.       Когти ухватились за дверной косяк и с мерзким звуком разодрали дерево, как плюшевый плед.       — А раньше предупредить не судьба была?! — заорал я, сжимая в руках яйцо и уже ничему не удивляясь. — Вы это нарочно, да?       Ещё как.       Пока меня мотало, как тряпку в режиме центрифуги, Баба-Яга парила над всем этим безобразием, вцепившись в свою метлу с грацией Лилит. Парила и выжидала. Через пару секунд стало ясно — чего.       Стены сложились, как пасьянс, и прямо перед моим лицом возникла морда. Огромная, злющая морда, клацнувшая у меня перед носом зубами.       Отрицать было уже нечего. Меня провели: заманили, впарили подарок, теперь жри последствия.       Кожу обдало ледяным паром. Только тут я вспомнил, что содержимое яйца всё ещё со мной.       — Отдай, — раздался вой вместе с порывом ветра, хлестнувшим по щекам так, что слёзы брызнули из глаз. — ОТДАЙ! — повторился возглас, гудящий в ушах, точно гудок корабля.       — Отдашь — хуже будет, — подала голос сорока.       Да-да, обычная сорока. С бусами.       — Бабушка, может, поможете? — взвыл я.       Ответом стал каркающий смех.       — Милок, Змей Горыныч не простит мне кражу…       С чего бы не таскать друг у друга всякое? Яйца, станки, смерть Кощея — у них, по ходу, всё на чём свет стоит на ворованном держится.       — …а вот тебя, моего приспешника, он накажет вдвойне.       — Я не ваш приспешник!       — А что ж тогда у тебя на груди притаилось? Не содержимое ли яйца? — снова засмеялась сорока, захлопала крыльями и, кажется, подмигнула.       Я заскрипел зубами и еле успел отлететь вбок, прежде чем меня не пришпилило парящей табуреткой.       Это был хаос. Летало всё: пол, потолок, мебель, я, а напротив — змеюка, так и просящаяся на обложку сборника «Народные сказки».       — И что, по-вашему, я должен с ним делать?! — увернулся я, ощутив, что коготь прошёлся прямо по рукаву.       — А ты как думаешь, милок? — донеслось. — Кулачок сожми да как врежь по головушке! Богатырь ты али где?       — По какой из?! — рявкнул я, потому что голов было три, и все выглядели одинаково неприветливо.       Терпение кончалось, и всё встало на свои места: меня приняли за Ивана-дурака. С богатырской силушкой, волшебной хренью в руках и тупым взглядом в придачу.       Как с маленьким, блядь.       Бок опалило жаром: одна из голов изрыгнула пламя. Опомниться времени не дали: вторая башка мотнула вбок, и мне навстречу полетело полено.       — Ну же, милок! — каркнула над самым ухом Язя.       — Да идите вы… в баню, бабушка, — выдохнул я, отмахиваясь сразу и от неё, и от полена.       Полено, кстати, увернулось само. Или это я?       — Грубостью делу не поможешь, — философски добавила она, уже с другой стороны, хлопая крыльями. — Медлишь, а он силушки набирается. Глазом моргнуть не успеешь — битва на века затянется.       На века?!       Вот уж кто-кто, а Аид бы сейчас пригодился. От него, в крайнем случае, можно было сбежать через окно. Или ещё как. А здесь — три головы, шесть глаз, куча когтей, и всё это движется с такой скоростью, что, кажется, один из когтей уже едва не сбрил мне ухо. А потом вспыхнул зад — не метафорически.       — Чёрт! — захлопал я руками по джинсам, туша всполохи искр.       Если бы абсурд происходящего был бы бульоном, то ложка в нём стояла бы вертикально. Хотелось рассмеяться — честно. Но не успел: хвост змеюки описал элегантную дугу и снес меня в сторону. Я, слава всем богам, вцепился в него, иначе бы улетел к чёртовой бабушке. В смысле — к другой.       Вот это они называют «отправить в полёт». Спасибо, не надо.       Я заебался.       — Замахнуться, говорите, бабушка?! — рыкнул я, чувствуя, как под рёбрами покалывает — комок явно что-то затевал. Или боялся. Или оба варианта сразу. И, судя по ощущениям, он жался ко мне всё крепче.       — Замахнись, милок, — подтвердили откуда-то из кружащей вокруг нас бури.       Ну, раз сказали — замахнулся. Оказался я как раз на змеиной спине. Прицелился, шарахнул по шее. Что-то хрустнуло (надеюсь, не у меня), глаза у ближайшей башки закатились, из пасти повалил дымок… и голова повисла мёртвой плетью.       — Или так, — удовлетворённо квакнула Язя.       На плече у меня внезапно оказалась жаба. Или лягушка. В бусах, конечно, потому что куда ж без бус?       Я попытался задать вопрос, но он утонул в рёве. Судя по всему, Горыныч оценил наш вклад в драматургию происходящего: ему было больно. Хотя мне, если что, тоже: ребро ладони ныло так, будто я не по змее ударил, а по бетону.       — Давай, милок, пока он не разозлился ещё больше!       Куда уж больше-то, мать твою?       Меня скинули со спины и придавили лапищей к непонятно откуда взявшейся печи. Из правой пасти змеюки вырвался дым, она раскрылась, и я в последний момент вывернулся, а там, где только что была моя грудная клетка, взорвался воздух.       Я закашлялся. Жгло всё: горло, глаза, гордость.       Будто головой в печку полез.       — ОТДАЙ, — послышался очередное завывание, которому вторило шипение: — Отдай, отдай, отдай…       — Может, и правда отдать? — буркнул я, коснувшись груди, где хранился мой… гм, подарок.       Под пальцами ощущался холод: приятный, почти ласковый — как будто мороз гладит изнутри.       — Дело твоё, милок, — донёсся голос Язи.       Прозвучало как: «Я уже сотню таких балбесов похоронила, ты не первый».       Ничего не понимал — факт. Но в любой сказочной эпопее была хотя бы одна константа: чудище надо завалить. В зависимости от мифологической комплектации: Гидре — бошки рубить, Циклопу — глаз выковыривать, Змею Горынычу… допустим, по темечку. Почему именно туда, не знаю — может, у него там центр тупости, — но как только выдалась возможность — я вдарил.       Бам — и готово.       Точнее, не совсем по темечку: я поймал очередное полено, прилетевшее, как спецдоставка от сказочного лесоповала, и этим импровизированным обухом приложил одну из голов. Полено, правда, разлетелось в щепки, но, кажется, эффект был достигнут.       Силушка наконец-то пошла в дело — не только же дверные косяки сносить. Вот и пригодилась: врезать по роже сказочному огнемёту.       Я же, прошу заметить, ни в чём не виноват, так почему вечно огребаю?       — Последняя осталась, милок, — проквакали где-то за спиной.       Язя, не моргнув глазом, скакнула с тарелки на блюдце и снова обернулась птицей — упорхнула в сторону тумана и исчезла в дымке.       Хоть бы спасибо сказала. И вообще, такими темпами она мне до конца времён за услуги должна будет.       Я хотел огрызнуться, но не судьба: оставшаяся голова Горыныча завыла очередное «ОТДАЙ» с таким отчаянием, будто я ипотеку на её имя оформил. Потом плюнула в мою сторону изморозью — я еле-еле успел сигануть за пролетающий диван.       Выглянул — диван уже весь в инее. Ещё секунда, и он осыпался, как после кремации.       Плата за мою победу для кое-кого росла и росла — проценты капали.       Я сиганул на летящую табуретку — времени на раздумья не было. Горыныч уже втягивал воздух, видимо, подыскивая чем бы ещё в меня плюнуть: огнём, льдом или — внезапно — кирпичом. С табуретки я прыгнул прямо ему на шею, вцепившись. Размахиваться было некогда, так что я просто сжал. Как подушку, которую хочется придушить после особенно хренового дня. Или как сжал бы Аида, окажись он сейчас передо мной.       — Молодец! — донеслось откуда-то из вихря голосом воспитательницы из яселек. — Сжимай-сжимай, милок!       Спасибо, бабушка. Осталось только дать мне медаль за хорошее поведение и отправить обратно в детсад.       Что-то хрустнуло; чешуя лопнула, треснула, а под ней показалась мясистая розовая плоть. Потом — багровая жижа. Я сжал сильнее. О последствиях не подумал. А зря. Кровь брызнула во все стороны— залило с головы до ног.       Асмодей точно оценит. Увидит меня и подумает, что я устроил бойню в мясном отделе.       Последний рёв зверюги перешёл в хриплый сип, а потом и вовсе затих. Мир тут же решил, что мне было слишком спокойно, — всё завертелось с новой скоростью: такой, что содержимое желудка попросилось на выход. Мимо неслось тряпьё, ложки, вилки, стулья, котлы, книги, Язя с хохотом, чешуйки Горыныча (видимо, я всё-таки повыдирал несколько в процессе общения кулака с чужим темечком)…       — А теперь держись, милок! Приземляемся! — заорала Баба-Яга.       Готовься не готовься, а приземлением это можно было назвать разве что в шутку. На деле всё просто рухнуло вниз. Я летел, шкаф летел, за шкафом — булыжник, за булыжником — свечка, за свечкой — тазик, за тазиком — череп, за черепом — банка с червями, за банкой — чья-то аккуратно отрубленная рука. Прекрасный парад хозтоваров и конечностей. Я поспешно отвернулся, потому что знание — сила, но иногда и слабость. Особенно когда речь о запасах Бабы-Яги. Меньше знаешь — меньше блюёшь.       Взгляд упал на просвет: лес, кромка деревьев, рассыпающийся туман, поляна, куда нас, похоже, и несло. Всё бы ничего, но прямо надо мной расползалась тень.       Разумеется, это был Змей. Вернее, его тушка. И, судя по траектории, я должен был стать блином.       Что ж, опыт уже имелся. Повторения не хотелось — увольте.       Я зажмурился, вздохнул и в последний момент успел перевернуться в воздухе, падая на спину — героически, как мешок картошки. Ждал треска костей, грохота, может, вспышки света, но всё пошло как-то… подозрительно плавно. За секунду до столкновения с землёй я, вилка и какая-то кастрюля внезапно замедлились. Приземлился я мягко, словно перышко.       Но эйфория длилась ровно до того момента, как небо над головой снова закрыло нечто массивное, нависающее с решимостью холодильника, падающего с восьмого этажа.       Увернуться — не успевал, телепортироваться — не умел, да и вообще, всё, что оставалось, — это молиться…       — Лови! — крикнула Язя.       И я — кретин — выставил руки вперёд. Механически, как на уроке физры, когда тебе кидают мяч, а ты пытаешься поймать его — желательно не рожей.       Сомнений больше не осталось: я был официально тупее Горыныча, у которого весь словарь состоял из одного глагола: «отдай». Ловить тушу — это дипломная работа по идиотизму. Сданная с отличием.       Темень вспыхнула светом, и я, вопреки инстинкту самосохранения, приоткрыл один глаз. Потом второй. В глаза ударило солнце, но в следующий миг на меня что-то приземлилось — неожиданно лёгкое и при этом… стонущее?       Похоже, я поймал вовсе не Горыныча. Что-то совсем не тот это вес…       — Конец — делу венец, — квакнула над ухом Язя.       Вокруг сыпалось всякое барахло: побрякушки, обломки стен, лоскуты тряпья, черепицы, куски штукатурки… А на мне, между прочим, лежал парень. Самый обычный. Если, конечно, обычные парни валятся с неба, приземляются на грудь и при этом тихо постанывают, как после трёх суток похмелья. Я уставился на него с выражением «что за хрень происходит», но, как обычно, ни к какому выводу не пришёл. Просто уставился, пока не пришло в голову — неплохо бы это тело с себя столкнуть.       Скинул. Парень застонал сильнее, схватился за голову и затряс ею из стороны в сторону.       — Бабушка, — выдохнул я и сел, — может, вы всё-таки объясните, в чём тут была, хм, великая задумка? Что вы моими руками такого натворили?       Мы и правда оказались на поляне. Типично лесной: с туманом по краям. Только теперь эта поляна стремительно превращалась обратно в дом: мебель и доски как по команде ползли на свои места, срастались, встраивались, скрипели, звякали…       — Да ничего я не натворила, милок, — откликнулась Язя.       Сидела она уже за столом. На единственном стуле, который вернулся на место первым. И попивала чай с таким видом, будто только что не призвала Горыныча и не отправила меня на бой без правил.       — А вот это, — я кивнул подбородком на парня, — по-вашему, что?       — Признаюсь, скорлупа нужна мне была. Не расколешь — не добудешь, — ворковала Язя, прихлёбывая чай. — А коль расколешь, гляди в оба: Змей тут как тут. Отведала сердечко Добрыни, постучала три разочка — и готово, милок. Тут как тут, клыками щёлкает, чешуёй блестит. Душеньку твою вином запивает.       Она всплеснула руками, глядя на меня, как на непутёвого внука.       — А мне, старушке убогой, что делать? Куда деваться-то от такой напасти? Гляди-ка сам, — кивнула на парня, что уже моргал, словно вылупившийся цыплёнок. — Великан, не иначе. А я? Баба с метлой. Ну и что, что летаю — силёнок-то на такую махину всё равно не хватит.       — Так, — протянул я, поднимаясь и стряхивая с себя щепки, которые тут же лениво поползли в сторону, становясь частью пола с глухим «тук».       Как раз вовремя отступил: на прежнее место с мягким шорохом опустился ковёр и развернулся дорожкой.       Я бы, конечно, соврал, если бы сказал, что всё понял. Ни черта не понял. Растерян, выбит из колеи, немного зол, слегка подавлен — и капельку расстроен: джинсы теперь щеголяли дырками и подпаленными нитками, торчащими, как траурные флажки. Всё это, впрочем, никак не влияло на происходящее.       — Это, — я бросил взгляд на парня, — кто вообще?       — Что ж ты, милок, соображаешь с такой неторопливостью, — хохотнула Язя, точно вмазала локтем в больное место.       Я скривился.       Первое правило, которое тут стоило бы выбить себе на лбу: принимай всё как есть. Не то, что говорят — а вообще всё. Если в тебя летит солнце, не задавай вопросов. Пинай его, как футбольный мяч, и шагай дальше, будто ничего особенного.       Нормальный день.       — Это мой дар тебе, милок, — проговорила она, щёлкнув пальцами.       Незнакомец поднял на неё затуманенный взгляд.       — Не буди Лихо — проглоти лучше то, что прижалось к тебе, — добавила она, задумчиво касаясь своих бусин.       Змея… пригрелась.       Мысленное сравнение могло бы и повеселить, если бы не дрожащий сгусток у меня на груди, ледяной, испуганный, словно потерянный ребёнок. Та же смесь, что совсем недавно бурлила во мне самом.       — Да проглоти уж поскорей, милок, не ломайся, — проворковала Язя. — Подозрительность, знай, как медаль: две стороны — и обе липкие. А Змей, — она ткнула ногтём в сторону парня, — это тебе не просто кособокий ящер, а страж границ да проводник. — Слоняется, глаз мозолит, делом не занят — бери себе в обиход. Глядишь, в хозяйстве сгодится: воду вскипятить, ледник почистить.       Она махнула рукой, как будто отдаёт старую сковородку на даче.       — Только гляди не забывай: без привязи уйдёт — и был таков. Снова задерёт хвост и метнётся на свою гору Сорочинскую. Обманула я тебя, это правда, — Язя сцепила пальцы на груди, — но не до конца. Дар сей, как и говорила, не прост, но и не с какими-то там выкрутасами. Всё как есть: примешь — поймёшь, не примешь — сам виноват, — и отпила из чашки с видом на редкость умиротворённым.       А я тем временем уставился на парня. Светловолосый, смуглый, глаза — один как мёд, другой как лёд, оба смотрят на меня как на источник всех бед. Он зыркал, я зыркал в ответ — и всё шло к тому, что кто-то сейчас начнёт огнём харкать. Или инеем. Или всеми стихиями по очереди. А потом, конечно же…       — Отдай, — выдал он с тем самым угрожающим рычанием, что я уже знал.       — Поспеши, милок, — поддакнула Язя, хохоча себе под нос, — и в этот раз хоть никого не насмешишь. А то ж придётся его снова лупить, знаешь ли. Да не тяни, проглоти, как есть — с косточкой.       Снова начать игру «Охота на сусликов»?       Парень резко перевернулся на четвереньки, будто животное, и рыкнул:       — Верни моё, урод!       Я машинально коснулся сгустка под грудью. Теперь от него, помимо прежней растерянности, шёл ещё и глухой гнев — густой, обжигающий. И прежде чем мозг успел вставить хоть слово, тело уже действовало: я засунул комок в рот и проглотил.       Ошибочка вышла.       Нутро будто обожгло пламенем, которое растеклось по пищеводу и ударило в голову, как стопка спирта, запитая жидким азотом.       — Вот и умничка, милок, — одобрительно протянула Язя.       Змей, к слову, был совершенно иного мнения. Он метнулся ко мне с рыком:       — ВЫПЛЮНЬ! Я сказал: ВЫ-ПЛЮНЬ! СРАЗУ!       Я поймал его за запястья — они оказались на удивление крепкими — и оттолкнул подальше от шеи. Судя по взгляду, он собрался лично выдернуть из меня содержимое.       — И что мне с ним делать? — выдохнул я, скосив глаза на Язю.       Парень буянил, лягался, брыкался и вообще — если и походил на Цербера, то разве что на Цербера с похмелья.       — Прикажи ему, — посоветовала та, отхлебнув и причмокнув губами.       Попкорна не хватало. И таблички «судья в восторге».       — Сидеть! — буркнул я первое, что пришло в голову.       И он… сел. Взял и сел, как бездомная собака у метро. Правда, глаза у него были такие, что стало ясно: сдался он только телом, а вот мысленно уже строил стратегию массовой резни.       — Освобожусь, — процедил он, не отрывая взгляда от Язи, — и откушу тебе голову, старая ведьма.       Потом перевёл этот взгляд на меня. Там тоже было много любви.       — А тебе…       — Тебе, милок, — протянула Язя с лукавой усмешкой, — угрожать он не может.       — А тебе! — огрызнулся Змей, вскинувшись. Кулаки сжались, на лице заиграли желваки. — Наговорю гадостей. Много. Очень злых!       На вид ему было лет восемнадцать-двадцать — такой себе юный мститель в стадии «на зло бабушке отморожу уши».       — Телесно, по крайней мере, — хмыкнула Язя. — Что ж, милок, дар преподнесён. Осталось решить, примешь ли ты его всерьёз. Исполнишь ли свою часть сделки?       — Вам не кажется, что я и так сделал достаточно? — уточнил я. — Вы получили скорлупу…       — А ты, — перебила она, — обрёл сокровище. — Она кивнула на Змея и добавила с ленцой: — Вернёшь мне станок — отплачу правдой.       Я уставился на Змея, обдумывая, можно ли считать его сокровищем, если от него, во-первых, пахнет гарью, а во-вторых, он смотрит так, будто примеряется, под каким углом мне лучше свернуть шею во время сна.       — Правдой о чём, бабушка? — покосился я на Язю.       — Разве не хочешь знать, что случилось в ту судьбоносную ночь?       — А вам-то откуда знать? — прищурился я.       — Тени, как старые кумушки: поболтать любят, но не с каждым, — очередная загадка в её исполнении.       Я со смешком покачал головой:       — И как я пойму, что это правда, а не очередной выпуск «Бабкиных баек»? Вы уже один раз меня надурили, между прочим.       — Сделка — святое, милок. Ты вернёшь мне станок Скряги— поведаю тебе правду.       — Правда у каждого своя, бабушка…       И тут до меня дошло. Не просто дошло — будто молнией шандарахнуло. Потому что всё, что она сказала, вдруг сложилось в одну картинку. Всё-всё. А главное — кто такой этот «Скряга». Конечно же… Кощей. Кто ж ещё?       Я уставился на Змея. Он, оказывается, уже успел переселиться на диван, материализовавшийся из воздуха, и теперь сидел, обняв себя за плечи, и продолжал испепелять меня взглядом.       Интересно, он умеет превращаться? Хотя бы в нечто… прогулочное. Ведь Аид выгуливает Цербера, а мне как быть? Ошейник по размеру — да где такие найдёшь? Разве что из якорных цепей связать.       Я представил, как он летит, а меня сзади по воздуху швыряет, как воздушный шарик на нитке. И так себе идея, и этак. Не за ручку же его водить, как школьники на первое свидание.       Змей внезапно фыркнул и вздёрнул подбородок, словно понял, какие мыслительные процессы происходят в моей голове.       — Разумеется, я понял, — послышался шепоток.       — Связаны вы теперь, милок, — деловито вставила Язя.       — Погодите… Он что, мои мысли читает?       Ну уж нет, спасибо, не нужно мне такого счастья!       — Поздновато, — хмыкнул Змей. — Нечего было лапать чужое, Ванька-дурачок.       — Молчи, — выдохнул я, прищурившись.       И, о чудо, язык он прикусил. Или притворился.       — Это можно как-то… выключить? — покосился я на Язю, в надежде на кнопку «off».       — А ты не думай лишнего, — пожала та плечами. — Контролируй мысли, и он туда не сунется. Не подпустишь — не подползёт.       Легко сказать. Особенно когда у тебя в голове на автоповторе многие мысли.       — Ну так что, — звякнула она чашкой по блюдцу. — Я, может, и подскажу, если и ты пойдёшь мне навстречу.       Одно я уже понял прочно: торговаться я умею. Видимо, этот «станок» ей был нужен как зелье от маразма, а я — бесплатный курьер. Идеальный кандидат в дураки в её шахматной партии.       Ну-ну.       Люциферу нужен был мой голос, ей — станок, мне — ответы. Каждому своё. Почему бы и не повыбивать для себя побольше бонусов?       — Нет уж, бабушка, — вздохнул я, состроив страдальческую мину. — Что-то подсказывает мне, что сделка — как ваш чай: крепкий, но мне не на пользу. Я, может, и сам к Кощею загляну. Без посредников.       На этих словах на её щеках проступил румянец, черты лица заострились, а бусы блеснули алым, как тревожная лампочка — внутри будто что-то забурлило. Она явно начинала злиться.       — И чего же ты, милок, потребуешь от немощной старушенции? — заскребла Язя ногтями по столешнице.       Звук был такой, будто кто-то решил прямо сейчас заточить ножи. Но удивило другое: Змей оказался рядом. Застыл, напряжённый и готовый в любой момент броситься… неясно куда, но, судя по выражению лица, явно защищать меня от неё.       — Ну что ты, милок, — тут же изменилась в лице Баба-Яга, улыбаясь так сладко, что зубы сводило, — не будет добра, коли меж своими вражда. Беседа дорогу строит — давай-давай, побеседуем. Без топора, а с умом.       Беседа беседой, но я вдруг сообразил: парень-то стоит в чём мать родила. Как новорождённый, только злее и больше. Вздохнул, стянул с плеч косуху и молча накинул на него.       Змей повёл носом, будто принюхиваясь. Я уже готовился к сцене с броском куртки на пол, разрываниями в клочья и презрительными плевками, но он вдруг… укутался. Проворчал что-то себе под нос и поплёлся обратно на диван.       Занятный у меня нахлебник нарисовался.       — Моя цена — три ответа и одно одолжение в будущем, — произнёс я, глядя Язе прямо в глаза, чтобы не подумала, что я импровизирую.       — Ах, милок, много ты себе возомнил, — прищурилась она. — Много просишь.       — Не больше, чем вы. Станок этот, как я понимаю, не на полке в лавке пылится.       На её лице промелькнула тень сомнения, как у шулера, которого подловили, подсматривая в карты.       — Формулируй свою просьбу сейчас, — резко сказала Язя.       — Так не пойдёт, — покачал я головой.       — А если ты, шельмец, потребуешь мою жизнь? — она подалась вперёд, и грудь легла на стол.       Стол жалобно всхлипнул.       — Обещаю, ваша жизнь останется при вас, — уточнил я с невинной улыбкой.       — Конкретнее, милок.       Умная старуха. И сама обещания даёт с оговорками, и от меня требует точности, как в нотариальной конторе.       — Если однажды мне понадобится помощь — вы мне её окажете, — произнёс я. — К примеру, спрячете.       В её взгляде блеснул озорной блеск, и она хохотнула:       — От бога подземного царства, милок? Так твои проблемы не решатся.       — Это просто пример, — вздохнул я. — Не придирайтесь к формулировке.       — Ладно уж, — кивнула она, и шея хрустнула так, будто голова сейчас отвалится. — Помогу, коли смогу.       — Угу. Начинается: «коли», «ежели», «в пределах моих возможностей»… — пробурчал я. — Вы, бабушка, условия-то на ходу меняете.       — Милок, — с ленцой взмахнула она рукой, в которой я неожиданно заметил свернутый в трубочку контракт, — да тебя от тебя самого и я не спасу.       Приятно, когда в тебя так верят.       Что-то внутри меня — голос инстинкта самосохранения или, может, здравый смысл, который я до этого успешно душил — заорал: «читай. всё. до. последней. закорючки!» Потому что зная Язю, там могло быть всё что угодно — от продажи души до обязанности натирать ей ступни по выходным.       — Как только распишусь, он вступит в силу, верно? — уточнил я, медленно потянувшись за бумагой.       Язя кивнула.       — Тогда я его забираю, — сказал я и протянул руку. — Почитаю дома. На свежую голову.       Она не сразу отдала. Посмотрела на меня долго и внимательно, будто пыталась вычислить, к какому пункту я вернусь к ней в истерике, а к какому — со смирением.       — Время, милок, оно как тесто дрожжевое: упустишь — и выпечка получится тяжёлой, — напутствовала она с видом, будто вручала мне билет в один конец. — Помни: вовремя начатая битва — уже полпобеды.       — Или поражения, — пробормотал я.       — А теперь — кыш из моего дома! — неожиданно рявкнула она и топнула ногой, и весь пол под нами как-то нехорошо вздрогнул.       Дверь распахнулась, и я был бы счастлив покинуть ведьмин шатёр, не оглядываясь. Но, увы, в комплекте к свободе прилагался бесплатный довесок. Стоило мне ступить в сторону портала, как Змей с лёгкостью соскочил с дивана и пошёл рядом, как преданный… нет, не пёс. Скорее, как сосед по палате, которому пообещали чай с печенькой, если он будет хорошо себя вести.       Молиться, что он затеряется где-то в междумирье? Смешно. Я едва вышел на порог дома, как он буквально вывалился следом и повёл носом — принюхался.       Я прошёл в гостиную и машинально подбросил полено в камин — нравился мне этот очаг: горит вечно, да ещё и потрескивает уютно, будто жизнь не катилась под откос. И всё было почти хорошо, пока не послышались шаги.       Вошёл он, надвигавшийся, как всегда, с царственным размахом и выражением лица, которое сразу же сменилось от «ты опять что-то натворил» до «что за херня сейчас была?» — стоило Змею выйти из-за моей спины и остановиться рядом.       — Познакомьтесь, — сказал я, махнув рукой, — Змей — Асмодей. Асмодей — Змей. Развлекайтесь.       И, не дожидаясь рукопожатий, направился к лестнице, уже точно зная: за спиной раздастся топот.       Ночь обещала быть томной.