Элевсинии

      Мне нужен был отдых: денёк выдался ещё тот. А следующий обещал быть таким, что предыдущий покажется мне рекламной паузой между кругами ада. Поэтому я выставил всех из спальни с максимально миролюбивым, но недвусмысленным выражением лица и решил дрыхнуть до полудня.       Не получилось.       Во-первых, заснуть мешали мысли — назойливые, как спам-рассылка. Раз за разом я прокручивал в голове встречу с Джеймсом и всё, что он мне рассказал. Что, признаться, было немного. И плохо ложилось в картину мира — будто кто-то попытался впихнуть сезон Твин Пикса между выпусками вечерних новостей. Но зато зацепило какие-то внутренние шестерёнки: покатились и другие воспоминания. Вплоть до самой первой встречи с Аидом.       Сначала вынудил меня ползти за ним на коленях, совал пальцы в рот — проверял рвотный рефлекс на будущее? — каким-то образом вписал в счёт то, о чём я не просил, прижал к двери, лапал, напугал вечностью в услужении, вынудив тем самым согласиться на работку — и всё это в рамках делового этикета, конечно. Мол, стандартная загробная практика. Вот только не вяжется у меня всё это с версией о «чисто деловых отношениях» и особенно с легендой, мол, сунешься к Аиду без очереди — не задержишься. Потому что это он ко мне тогда первый полез.       Может, дело в схожести?       Может, просто не повезло — быть собой? А может, и наоборот?       После примерно шестидесяти тысяч повторений этой мысленной петли, я плавно переместился к воспоминаниям о визите к Язе.       Всё же контракт стоило подписывать. Асмодей, пробежавшись по нему взглядом, подтвердил: формулировки стандартные, ничего особо туманного. Все требования соответствовали моим — по крайней мере, тем, что я озвучил вслух. Единственное его подчёркнутое «но»: фраза «вред жизнедеятельности Бабы-Яги» — слишком обтекаема. Её можно растянуть от перелома шейки бедра до временного отсутствия сигнала магического Wi-Fi. Так что, мол, просьбу стоит формулировать осторожнее.       Спасибо, Кэп. Я это и без тебя понимал. Язя — она ж как налоговая: улыбается, но вывернется, если дашь повод.       Во-вторых, проснулся я всё равно раньше полудня. Потому что на мне что-то… елозило. Не в переносном, а в самом что ни на есть буквальном смысле.       Тело моментально выбрало стратегию: «нападение — лучшая защита». Я схватил это нечто, повалил и придавил. Услышал глухой, но отчётливо довольный стон.       Неужели Асмодей опять изобретает новые-старые способы подкатить?..       Глаза распахнулись — и уткнулись в чужие. Один был медово-зелёный, второй — зелёно-голубой. Парень приоткрыл губы и, не моргая, потянулся ко мне… как будто вымаливая поцелуй.       Это что ещё за утренняя порция херни?       Я тут же отскочил вбок, как уж на сковородке, и сел, резко обернувшись:       — Ты что тут вообще забыл?       — Раз назвался моим хозяином, исполняй хозяйские обязанности, — утробно прошипел тот и снова потянулся ко мне.       — Придержи коней. И руки по бокам, — велел я.       Он исполнил — с таким видом, будто только что лишился главного удовольствия в жизни. Впрочем, сверкающие разноцветные глаза продолжали светиться недовольством, как лазеры.       — И какие, прости господи, «хозяйские обязанности»? — пришлось уточнить.       — Подпитывать его дахым, — раздалось с порога.       Там обнаружился Асмодей. Стоял и сверлил меня столь же недовольным взглядом — видимо, наблюдал за представлением.       — Ты усмирил его и связал с собой, Павел. Забрал у него часть силы. Сам стал крепче, он — слабее. Так что теперь тебе и… подпитывать его время от времени, — бубнил он так, как кто-нибудь другой говорил «полей фикус»       Я отодвинулся на самый край, скривившись.       — Спать я с ним не собираюсь.       Змей тут же надменно фыркнул.       — Не только вор, но ещё и скряга.       — Помолчи, — выдохнул я. — Или я тебя сейчас в розетку воткну и скажу, что это новый способ подпитки.       — Спёр мою жемчужину, сожрал её, посадил меня на цепь, а теперь ещё и энергию зажал, — злобно зашипела моя новая головная боль. — Кто ты, если не скупердяй?       Я уставился на Асмодея со смесью раздражения и обречённости.       Почему всё, абсолютно всё, неизбежно сводится к сексу?       Со стороны донёсся ехидный смешок:       — Иванушка-дурачок интересуется, — озвучил мои мысли Змей, — почему здесь все озабоченные извращенцы, сношающиеся друг с другом на второй день знакомства?       И, конечно, смотрел он при этом на Асмодея.       — Я о таком не спрашивал, — буркнул я.       — Но подумал, — немедленно возразил он и снова потянулся ко мне, будто собирался не то прижаться, не то укусить. Скорее второе.       — На месте сиди, — велел я, чуть не ткнув в него пальцем, как в нашкодливого кота.       — Какой высоконравственный и зажатый князь мне достался, — прокомментировал Змей насмешливо.       — Это не он, — вдруг сказал Асмодей.       И вот тут меня переклинило. Я вспыхнул как свечка, процедив:       — Конечно, — процедил я. — Будь я Абаддоном, то уже трахал бы этого гадёныша, несмотря на то, что вижу его второй день, а он про меня знает только, как я храплю. Верно?       — Именно, — отозвался Асмодей спокойно. — Потому что не искал бы в этом сакрального смысла. Не хранил бы верность…       — Ложь, — отрезал я, сузив глаза. — Это ты его науськал?       И качнул головой в сторону Змея. Тот моментально сделал вид, что его тут вообще нет.       — Всё это только ради одного: убедиться, что Аид для меня ничто. Ни тогда, ни сейчас.       Асмодей поджал губы.       — В чём ещё ты мне соврал?       — Не понимаю, о чём ты, — ответил он автоматически.       — Знаешь, как знаю я теперь… — я резко дёрнул змееобразное чудо за шею, притянул к себе и вжался губами в губы, вталкивая внутрь сгусток обжигающе холодной энергии.       Он заглотил, блаженно заурчал и повалился на кровать, распластавшись, как кот.       — …что этого достаточно и — о, надо же! — трахаться с ним для подпитки не обязательно, — я бросил взгляд исподлобья на Асмодея. — Манипуляция не засчитана. Ещё скажи, что это была забота. Или проверка. А, может, и побег был не такой уж самопроизвольный, как мне казалось?       — Прекрати, — отрезал он с той самой сталью в голосе, которую включал, когда уставал изображать дурашливость и мягкость. — Я всего лишь хочу, чтобы ты вернулся.       — Я и так здесь.       По лицу пробежала тень. На миг — только миг — во взгляде промелькнуло то, что я помнил: боль и ярость. Но всё, что вышло наружу, — это вкрадчивый шёпот:       — За этот год единственная манипуляция с моей стороны — безнадёжная война с тобой. Как об стену горох. Ты не слушаешь и не слушаешься, действуешь неосмотрительно, поступаешь, как тебе заблагорассудится, — мазнул он взглядом по Змею, — и продолжаешь жить так, будто ещё человек. Будто всё вернётся, стоит истечь какому-то сроку. Но ты больше не человек, и никогда им не будешь. Ты и не прежний, Абаддон. Ты…       Он оборвал себя на полуслове, будто споткнулся на границе признания.       На скулах играли желваки.       — Давай, — я едва не усмехнулся. — Скажи. Мне уже интересно, кто я теперь по твоей классификации.       Асмодей снова сжал губы, явно пытаясь сладить со злостью.       Понимал я, что своими увеселениями знатно потрепал ему нервы, но это уже было чересчур.       — Я — ошибка. Твоя ошибка, — заключил я за него, глядя в глаза.       — Стоит это признать, — кивнул он сдержанно. — Ты доверился мне, но я не справился.       — Нечего признавать, Асмодей: я — это я. Просто теперь я не вписываюсь в твои уютные понятия обо мне. И это говорит, в первую очередь, о тебе. Возможно… — я сделал паузу, ощутив, как сжимается что-то внутри, — возможно, время нашего союза подошло к концу.       Не понимаю только, почему Абаддон оставил пометку доверять Асмодею? Или доверять ему мог исключительно человек? А я уже не вполне смертный.       Асмодей нахмурился.       — Ты не можешь меня выгнать: я всё ещё управляю твоими делами в Бюро.       — Я и не выгоняю, — пожал я плечами. — Просто указываю, что нянчиться со мной тебе уже незачем. У меня теперь есть… — я скосил взгляд на Змея, который, к моему удивлению, не перебивал, а внимательно слушал, — своего рода… гид.       Реакция последовала мгновенно.       — Я тебе не гид, князь, — процедил Змей.       — Благодаря ему, — проигнорировал я вяканье, — теперь не путаюсь…       — Знаю, — перебил Асмодей, — что ты приобрёл, благодаря ему.       — И тебя это, разумеется, не устраивает.       — Абаддон никогда бы не связался с существом из другого мира, — отчеканил он, как приговор.       — И с Аидом бы никогда не спутался, — кивнул я, понимая, куда именно он ведёт. — Твой Абаддон многое бы не сделал на моём месте, но его больше не существует.       И наверняка не существовало задолго до того, как он решил свалить, кроме как в фантазиях самого Асмодея.       — У меня, знаешь ли, тревожное ощущение, — продолжил я, задумчиво разглаживая складки на простыне, — что ты увидел во всём этом шанс для себя и воспользовался им.       — И какой же такой шанс? — сделал непонятливое лицо Асмодей.       — Шанс воспитать Абаддона под себя.       Слова Лилит также не давали мне покоя: те самые про наивность Абаддона.       — Он ведь тебе доверял, — тихо добавил я, встречаясь с ним взглядом.       Но Асмодей даже не шелохнулся.       — Доверял, потому что мог, — заметил он прохладно.       — В чём я теперь сомневаюсь.       — Вы тут, значит, драться собрались? — лениво протянул Змей, перевернувшись на живот и упершись подбородком в скрещённые руки. — Если да, Иванушка-дурачок, скажи заранее, чтоб не вмешивался. А то я, знаешь ли, обязан буду вмазать первым.       Он бросал взгляд то на меня, то на Асмодея, с интересом зрителя, сидящего на первом ряду в театре, где на сцену вот-вот свалится чей-то труп.       — Мы не будем драться, — твёрдо заявил я.       — А он, между прочим, смотрит так, будто уже мысленно тебя скрутил, — хмыкнул Змей, кивая в сторону Асмодея.       — Неужели? — я поднял брови, встречаясь с демоном взглядом.       Тот выдохнул, плечи опустились:       — Нет.       — Это «нет» чему? Не нападёшь — или не прав он?       — Поединок ситуацию не исправит, — ответил Асмодей с таким выражением лица, будто жевал ржавый гвоздь.       У меня появилась смутная догадка, что в его мозгу на секунду появилась мысль вновь попытаться заточить меня. Вытолкнуть в начало смертной колеи, а потом вернуть в тело Абаддона. То есть повторить процесс, посреди которого что-то пошло не так.       — Отдай мне приглашение, — сказал я. — Оно тебе не понадобится.       Брови Асмодея взлетели вверх.       — Ты собрался идти туда один?       — Не один, — мотнул я подбородком в сторону Змея. — Думаю, он должен быть подле меня. Не так ли?       Змей довольно покивал.       — Глупец, — процедил Асмодей.       — Какой есть.       — Это ошибка!       — И что с того? — я усмехнулся. — Я их коллекционирую.       — Вместо того чтобы хотя бы на секунду прислушаться ко мне — к единственному голосу разума в этой комнате, — ты снова летишь в пасть бездне?       — А ты что, мёд в уши лил, пока тихонько продумывал, как бы меня к вечеру запереть в очередной клетке? — я прищурился.       Тяжёлый взгляд стал красноречивее ответа.       Невероятно.       — Ты хоть понимаешь, Павел, — едва не выплюнул Асмодей моё имя, — что стоит Люциферу, его лордам и союзникам понять, что с тобой случилось, как половина нашего мира ополчится против тебя?       — Это ты сейчас о моём новом увлечении? — вскинул я бровь.       — Стоит им только уразуметь, что ты вышел из-под контроля, — продолжил он, игнорируя, — как они попытаются от тебя избавиться…       — Из-под чьего контроля, позволь уточнить? — медленно поднялся я. — Твоего? Люцифера?       — СВОЕГО, — прогремел Асмодей так, что воздух будто заколебался. — Ты — дитя с огненным жезлом разрушения, машущий им в пещере из пороха! Ты — метеор, несущийся на полной скорости! Ты — чёртов мятежник с ключами от царства, которое даже не удосужился изучить!       Он шагнул ближе, голос сорвался с ледяного шепота на яростное рычание:       — Бомба с погнутым циферблатом! Искра среди сухих свитков! Ты сам себе господин, сам себе суд, сам себе палач — и это опаснее, чем весь пантеон враждебных богов!       Кажется, по глянцевой поверхности ледяного самообладания, что я имел честь наблюдать долгое время, пошла самая настоящая трещина. Осталось дождаться, пока он швырнёт стул.       — Послушать тебя — я и правда конец света, — хмыкнул я. — Но по факту… Что я могу? Разве что ему, — указал я на Змея, — щелбанов надавать. Халк! Громить! Р-р-р! — изобразил я из себя эпичную угрозу, сжимая кулаки и кривляясь. — Велика опасность: держитесь, преисподняя дрожит!       Асмодей закрыл лицо рукой. Потом отнял её, как снял маску, и тихо рассмеялся. Смех у него был уставший, мрачный, с привкусом «я пытался, но ты же идиот».       — С тобой бесполезно разговаривать, — выдохнул он, покачав головой. — Мы как слепой с глухим: я твержу о твоей безопасности, а ты… Ты всё ещё крутишься вокруг одного и того же. Единственное, что по-настоящему тебя волнует, — Аид, — он запрокинул голову и потёр веки, словно хотел стереть меня вместе с головной болью. — Бегаешь туда-сюда, как мальчишка, пытаясь доказать, будто был для него особенным.       Ответ вылетел быстрее, чем я успел его обдумать:       — Я и был особенным.       Асмодей усмехнулся.       — Настолько особенным, что теперь твоё место делят двое. Ну же, договори, Павел. Скажи, что ты всё просрал. Что я — я! — на пару с Персефоной обвёл тебя вокруг пальца. Скажи, что лучше бы ты умер — блаженно, красиво, хоть десять раз подряд — у него на руках, чем торчал тут, глядя мне в лицо.       Королева драмы родилась.       Я поморщился.       — Что я был особенным — факт, Асмодей, не более. С Джеймсом он не спал, а ко мне прицепился сразу же, — подался я вперёд, понижая голос.       — Ах вот оно что, — щёлкнул Асмодей пальцами. — Ты ради этого полез в пасть льву? Хотел, чтобы первый встречный смертный подтвердил, что он дал обет целомудрия? Что томился в ожидании — чистый, нетронутый, словно девственница в башне? Что хранил себя для тебя: избранного, прекрасного, единственного? — Он усмехнулся и тряхнул головой: — Как трогательно. Почти верю, что следующая твоя просьба — чтоб он завёл дневник с сердечками на полях.       Я уже был готов ответить, как послышалось покашливание:       — Кхм.       И мы уставились на Змея.       — Князь пытается сказать, что, возможно, что-то его отличало от других… Это выглядит подозрительно. Если бы ты снял забрало ревности, может, наконец услышал, что он говорит.       — Помолчи, — отмахнулся от него Асмодей.       — Не выносишь правды? — тут же зашипел Горыныч. — Как по мне, звучит убедительно.       А он мне уже начинает нравиться.       — Разумеется, ты был особенным! — усмехнулся Асмодей, раскинув руки. — Ведь ты был зеркалом, в отличие от всех остальных. Смертной копией Абаддона — живым фантомом. Какая удача для Аида: послушный и уязвимый — он мог делать с тобой всё, что пожелает. Думаешь, твоё «нет» что-то бы изменило?       Я помрачнел.       — Если всё дело только в сходстве, как тогда он собирал трибут для вскрытия печати?       — Чтобы желать и ненавидеть секс без надобности. Чем сильнее хочешь, сталкиваясь с отвращением и равнодушием, тем сильнее потом ненавидишь.       — Сейчас ты описал свою юность? — не сдержался я.       Во рту стало горько.       — Убеждай себя сколько влезет, Павел, — устало сказал Асмодей, глядя мимо меня. — Можешь хоть считать, что он соизволил прикоснуться к тебе, потому что знал, кто скрыт под обличием смертного. Это неважно. Потому что ты всё равно продолжаешь отказываться признать, кто ты есть на самом деле.       Ах вот мы и вышли на второй круг.       — Хватит, — осадил я его. — Вечером я собираюсь там присутствовать…       — И я, — тут же подал голос Змей, прищурившись и хищно ухмыльнувшись.       — И он, — согласился я.       — Что ж, — поднял руки Асмодей в сдающемся жесте, — делай что хочешь. Хоть мордобой устрой на Элевсиниях. Единственный, кому будет хуже, — ты сам.       И, больше не сказав ни слова, он покинул спальню.       Удачное утро, которое хотелось бы отмотать назад.       — Ему доверять не следует, — послышался шёпот над ухом.       — Я никому не могу доверять, — повёл я плечом.       Асмодей что-то скрывал, и это что-то заставляло его нервничать. Стратегия — «сам виноват, сам вляпался, сам и неси» — выглядела настолько прилежной, что вызывала только подозрение.       — Мне можешь, князь, — легла на плечо рука, которую я в следующий момент сбросил.       — Не начинай, — покосился я на Змея.       — Понимаю, ты ещё совсем юн, — не смутился тот, снова повисая на шее, как шарф, который мне не шёл. — Всё придёт с опытом.       — Что именно? Желание трахать всё, что дышит?       — Умение весело жить и не тратить лучшие века впустую, — с мечтательной ухмылкой ответил он.       — Пропущу. Полиамория — не моя тема.       — Придёт ещё и умение отличать привязанность… узы от любовных утех. Ведь объект твоей привязанности, — шепнул Змей, отчего кожу защекотало, — очень даже умеет.       — Он не объект. Моей. Привязанности, — отчеканил я слово за словом.       — Ты можешь врать себе, можешь врать кому угодно, но мне — не получится: я чувствую твои эмоции, — осклабился Горыныч.       — Поясняю: он может делать что хочет — хоть очередь из любовников обслуживать. Это не значит, что я буду спать с тобой.       — Не сейчас, но когда-нибудь…       Прозвучало не как подкат, а как надпись в печенье с предсказанием.       Я отмахнулся и рухнул на подушку, уставившись в стену.       — Я могу спать здесь? — послышался голос Змея.       — На коврике под дверью — можешь.       Можно было даже не оглядываться, чтобы ощутить, как от него тянет злостью.       — Чёрт с тобой, — вздохнул я примирительно. — Но если полезешь — вылетишь. Ясно?       — Ясно, — буркнул он.       Уснуть, разумеется, я так и не смог.       Мысли снова пошли по кругу: Аид, Асмодей, я сам, моё прошлое, мои перспективы быть разнесённым в щепки. Минут через пятнадцать этих ментальных хороводов послышался шорох. Потом ещё один. Потом третий — подозрительно настойчивый. Я уже готов был пнуть очередную наглую тушку и выдворить в коридор, но вместо этого услышал сонное сопение.       Змей.       Он устроился у меня под боком, вцепившись пальцами в рубашку, как ребёнок в плюшевого медведя. И что самое странное — отторжения я не почувствовал. Наоборот — будто так и надо. Словно мы знакомы сто лет и три жизни.       Может, дело в том, что мы теперь с ним якобы связаны? Кто же испытывает отвращение к собственному питомцу?       Правда, слово «питомец» тут звучало как-то… неловко.       Перед глазами вдруг всплыла картинка, и я зажмурился.       Аид, Цербер, рука, гладящая блестящую шкуру, и голос. Аид что-то читал и делал это вслух, но что именно — не разобрать. Видел только, как моя рука ложится ему на ногу — скользит до колена и сжимает, поглаживая. Аид усмехается; его глаза темнеют, синеют, вспыхивают изнутри, и искры рассеиваются. Книжка падает рядом. Цербер вскидывает голову, замирает, потом, будто понимая всё без слов, соскальзывает с кровати и бредёт к дверям…       Это была не фантазия — воспоминание. Тяжёлое, вязкое, застрявшее в горле комом, который ни проглотить, ни выкашлять.       Я осторожно высвободился из цепкой хватки Змея — тот что-то шепнул во сне, но не проснулся — и тихо сполз с кровати. Посидел немного на краю, уставившись в пол, как в прорубь, без особых мыслей — просто дышал. Потом поднялся.       Стоило развеяться.       Ничто не вправляет мозги лучше, чем старая добрая физическая нагрузка.       Возвращение дровосека: часть вторая.              

***

             — Зачем маска?       Змей вертел её в руках, изучая с видом не слишком понимающего, зачем скрывать такую «прелесть», как я.       Вопрос, на который ответ был очевиден. Я и сам понимал — если заявлюсь туда в своей полной «абаддонской» красе, инкогнито накроется медным тазом. Поэтому — платок на голову, безликий хитон в духе местных греческих божков и надежда, что никто не будет всматриваться. Проблема была лишь одна.       Взгляд скользнул по Змею.       — Когда войдём, держись отдельно. Понял? — осторожно попросил я.       Одалиска — а именно это мне напоминал его наряд, — в которую внезапно превратился Горыныч, повела плечом. Как будто собирался станцевать посреди зала.       — Это мне стоит стыдиться, князь, — заметил он с ленивым ехидством, — а не тебе.       — Я не стыжусь, — отозвался я, старательно игнорируя пассивную агрессию в свою сторону. — Просто ты… чересчур заметен.       Он был как ожившая витрина ювелирного магазина. Всё переливалось, блестело, шуршало золотом и кружевами. Вырез до пупка и слепящие побрякушки на шее завершали образ «вырежи и восхищайся».       — Могу и так, — внезапно расплылся он в улыбке от уха до уха.       Улыбке, превратившейся в оскал, когда на меня уставились немигающие глаза белёсой змеи.       — Вот так бы сразу.       Змея обернулась Горынычем снова, недовольно тряхнувшим головой.       — Скука, князь… — протянул он с тоской. — Разве что начнутся крысиные бега.       То ли шутка, то ли идиома — не угадать.       — Когда войдём, повисишь вот так, — я махнул в сторону плеча. — Потом можешь ползти и развлекаться — это уже приказ.       Он закатил глаза (или так показалось), но подчинился: снова принял животную форму, скользнул под рукавами, пока не свесил голову у меня с плеча.       В этот момент в комнату зашёл Асмодей. Осмотрел нас так буднично, будто утреннего разговора и не было. Я молчал — поддержал игру. Так было проще. По крайней мере, сегодня.       — Готов?       — Да, — кивнул я, подбирая с кровати маску.       Взгляд Асмодея задержался на Змее. Уголок рта дёрнулся.       — Любопытный аксессуар.       Горыныч в ответ зашипел. Казалось, ещё миг — и вопьётся в чужую глотку.       — Импульсивный, — продолжил Асмодей. — Тебе под стать.       Беру свои слова обратно: он нарывался.       — Пошли, — глянул я на время.       Злиться сейчас — себе дороже. И без того всё внутри дрожало: будто сон, в который я провалился с головой. И вот-вот проснусь — до того реальность казалась неправдоподобной. Не верилось, что вскоре переступлю порог Бюро, где не был, по ощущениям, целую вечность. А то и две. Снова окунусь в ту атмосферу — но теперь уже на собственных правилах, не рискуя превратиться в паштет под чьей-то тушей.       — У тебя есть ещё время передумать, — подал голос Асмодей.       Он звучал спокойно — но я слышал дрожащую ноту на грани со срывом. Как если бы он всё ещё надеялся, что я отменю всё в последний момент, возьму книгу и останусь у камина; или займусь делами Бюро.       Я прошёл мимо, не оглядываясь. Натянул маску, закрепил под волосами, поправил платок и направился к порталу. Через пару мгновений за спиной зазвучали неторопливые шаги.       — Приглашение?       Асмодей нехотя отдал мне то самое «плюс один».       Порталы в некоторые места открывались исключительно по пропускам и только в строго отведённое для этого время. Никаких названий: просто вложить приглашение в пространство разлома, шагнуть — и…       Я выдохнул сквозь зубы, прикрыв на секунду глаза. Голова будто закружилась.       — Если собрался падать в обморок, стоило делать это дома, — хмыкнул Асмодей.       — Чего ты на меня так взъелся? — ответил я в тон, не глядя.       Он не удостоил комментарием — просто сжал мою ладонь в своей. Позади — переливчатая стена из арок. Сквозь них то и дело проходили гости: кто в одиночку, кто парами, кто с целыми свитами. Я же смотрел только вперёд: на громадные ворота, к которым мы приближались. Увидев знакомый силуэт, я невольно напрягся.       — Добрый вечер, господин Асмодей, — добродушно поприветствовала его Гелла. — Сегодня вы со спутником. Даже с двумя, — заметила, переводя взгляд на Змея.       — Надеюсь, это не нарушает протокол? — мягко поинтересовался Асмодей.       — Что вы, господин, — сложила она руки перед собой, уставившись на меня.       Будто чего-то ждала. Я, в свою очередь, не имел ни малейшего понятия, чего именно.       — Позвольте представить моих спутников, — заговорил вновь Асмодей. — Это Дьян — Змей Горыныч. И Явор — Лихо.       Лихо?.. Это я-то Лихо?       Веселье Змея ощущалось как собственное.       — Приятно, — буркнул я.       Перо над книгой гостей чиркнуло само, вписывая имена и, видимо, что-то ещё: вид? породу? касту? Через парадный вход я ещё не проходил ни разу, и потому не знал, что тут ведётся своеобразная запись — учёт.       — Добро пожаловать, — Гелла чуть склонила голову и приглашающе протянула руку.       Я был только рад возможности пройти дальше — и еле слышно уточнил:       — Дьян?..       — Так меня зовут, — хмыкнул Змей.       — И с каких пор?       — С тех, как я родился.       — А почему мне не сказал?       — Ты и не спрашивал… Явор.       Ответить я не успел: меня накрыло всем и сразу. Запахами, звуками, ощущениями… воспоминаниями. Будто меня швырнуло в волны, и я застыл, дав толпе обтекать себя, как реке валун.       В горле пересохло.       Из ступора вывел чужой захват: Асмодей сжал ладонь.       — Пойдём, Явор, — раздался его приглушенный голос. Но стоило нам поравняться, как он, не глядя, буркнул: — Что ты творишь?..       — Наслаждаюсь пейзажами. А ты куда-то опаздываешь?       — Ты выглядишь так, будто потерялся. А это, прошу заметить, — уже подозрительно.       — Подозрительно — это когда ты яростно шепчешь мне на ухо всякие гадости, — парировал я, выдернув руку, и пошёл дальше, не оборачиваясь.       — Им движет страх, — тихо прошипел Дьян, стоило Асмодею остаться позади.       Я покосился на него.       — Какой ещё страх?       — Потерять.       Как именно — уточнять не требовалось. Вопрос был в другом: потерять кого. Абаддона — не меня.       Меня он бы с радостью отправил в переработку, если бы представился шанс.       — Ты с нами меньше суток, Дьян, — буркнул я. — Так что не строй из себя Фрейда.       Он недовольно зашипел.       — Как всегда, помпезно, — раздался мелодичный голос рядом.       Удивительно наткнуться в первые же минуты на двух знакомых сразу: Геллу сначала, Афродиту — теперь. В отличие от первой, вторая не вызвала у меня оторопелости. Возможно, потому что мы с ней толком и времени вместе не успели провести. С ней не было ни «до», ни «после». Просто встреча.       — Вы не согласны? — посмотрела она на меня с улыбкой.       — Явор, — хрипя, представился я.       — Афродита, — улыбнулась она одними лишь глазами. — Но для друзей — Дита. Если, конечно, мы ими станем, — и протянула мне ладонь с жестом, в котором было и чуть вызова, и приглашение к игре.       Я машинально сжал её руку. Склонился — и лбом коснулся её пальцев, как будто делал это всегда. Как будто знал, что так среди них принято — знак признания, приветствия, может, подчинения. Движение вышло слишком естественным.       — Могли бы не стесняться, Явор, — мурлыкнула она. — Никого здесь не смутит отсутствие одного глаза. Или двух… Или других частей тела.       Пояснения не требовалось. У Лихо не было глаза — я просто это знал.       Взгляд упал на Дьяна, который был больше увлечён разглядыванием закусок, чем нашим с ней разговором. И всё же именно он, скорее всего, был причиной того, что я сейчас стоял здесь и не чувствовал себя потерянным. Либо… что-то во мне включилось: автопилот. Скорее всего, правильным ответом был первый вариант.       — Не надейся увести у меня спутника, Дита, — заявил Асмодей, приближаясь к нам.       Афродита сдержанно улыбнулась — уголки губ приподнялись, но взгляд остался ледяным. Обращение ей не понравилось. Но она протянула ему руку, и Асмодей поцеловал её — нарочито легко и с озорной улыбкой, глядя исподлобья, будто проверяя реакцию.       И вот он снова — тот самый Асмодей, которого я запомнил с прошлых Элевсиний. Игривый, лукавый, опасно соблазнительный. Искушение, перед которым я едва устоял в прошлый раз. И тот, кем он перестал быть с тех пор, как я оказался в этом теле.       — Не знала, что ты заинтересовался землями столь отдалёнными, — заметила Афродита, переводя внимание на меня.       — Должен же я понять, что твой дядя в них видит, — отозвался Асмодей.       Намёк на намёк.       Эта тема была опасна.       — Такой наплыв гостей со всех уголков междумирья воодушевляет, — продолжила она как ни в чём не бывало, скользнув взглядом по толпе. — Я уже видела Велеса, Стрибога… Мокошь. Теперь вот Лихо встретила и… — её глаза мазнули по Дьяну, — Змея Горыныча.       Дьян в ответ хищно щёлкнул языком и довольно зыркнул.       — А гости всё прибывают, — добавила она. — Чувствую, эти Элевсинии будут особенными.       Я слушал их вполуха. Слова будто проходили сквозь меня, как ветер сквозь решётчатые ставни: оставляя после себя только лёгкий звон в голове и ощущение, что что-то забыл.       Я не знал, куда смотреть. Глаз зацеплялся за каждую деталь, но не задерживался ни на одной. Пространство, как и в прошлый раз, представляло собой эклектику несовместимого: сочленение разных эпох, стилей, миров. Зелень пускала лианы по кованым конструкциям, а рядом поблёскивали глянцем металлические каркасы. Каменная кладка чередовалась с хрупкими витражами, мраморные колонны — с травертиновыми, холодный свет стекла — с живым дыханием факелов.       Клине, триклиний, снова клине… Подушки — десятки подушек — переливались вокруг них цветами, начиная с янтарного и растворяясь в густом кармине и геометрии, которую рисовали кисти художников, явно знакомых с галлюцинациями.       Я моргнул.       И увидел его — то самое дерево. Неизменное, как якорь. Там был пруд, и в пруду плескались сирены, порой исчезая под гладью, будто растворяясь в зеркале, оставляя за собой только блики. Впрочем, как и другие существа.       — …Скоро будет вступительная речь, — донёсся до меня голос Афродиты.       — Из года в год одна и та же, — не обошлось без замечания Асмодея.       — Как и твой комментарий, — послышался глубокий голос.       Знакомый.       Арес. Его рука легла на плечо Афродиты, и она чуть наклонилась к нему. Я не помнил его — по-настоящему не помнил, — но знал. Просто знал, что это он. Как знал многое другое. Стоило взгляду скользнуть по толпе — я ощущал, кто есть кто. Мне даже спрашивать не надо было у Дьяна: безусловно, это была его заслуга. Как и без надобности оказалось уточнять, почему такое происходит. Змея — знак тайных знаний, власти и мудрости. Дьян впитывал знания веками из всех, проходящих мимо по Калинову мосту. Впитывал их опыт. Да и не только их — многих других существ. И теперь — передавал. А я… я дышал этим, как будто всё происходящее — не впервые.       Язя была права. Часть меня она не вернула — дала что-то, что её заменило. Будь подобная шпаргалка у меня в университете, я бы выпустился с красным дипломом — и ещё ректором стал.       Знание, сила и моя, прости Господи, неземная красота — и вот он я, живой архетип. Глянцевый, как обложка дешёвого фэнтези. Настоящий Марти Сью: молодой, умный, везде успел, всех очаровал, всему научился, даже если не пытался. Мастер поцелуев, политик по призванию, пророк по ошибке. Проложил путь через милосердие к чьему-то черствому сердцу — скорее всего, к сердцу Аида (если это, конечно, не морозилка, оформленная в грудную клетку). И конечно, мне суждено умереть в конце за свои идеалы с красивым лицом и развевающимися волосами, чтобы каждый, даже Персефона, рыдала навзрыд у моей мемориальной плиты, где скорбный ангел оплакивает меня, прикрывая лицо рукой, а на мраморе золотыми буквами выбито: «Даже после смерти подозрительно обаятелен».       Дьян коротко прошипел, будто бы подавившись воздухом. Ничего сказано не было, но я чувствовал, что развеселил его.       Да, да, Марти Сью ещё и остроумен. И куда бы он ни явился — сразу толпы, обожание, сексуальные предложения, и вся комната — с ума по нему. Вот и у меня такая же статистика: двое уже пытаются затащить в постель при малейшем зевке; трое, если вспомнить Люцифера с его взглядом «я тебя съем, но изысканно». Четверо, если считать Аида. Пятеро, если не вспомнить намёки Джеймса насчёт Персефоны. И ещё не вечер.       — Перегибаешь, — едва слышно заметил Дьян.       Я приподнял бровь. Он не видел, но почувствовал — как всегда.       — Ты соткан из недостатков.       — Рад слышать. Моя человечность ещё дышит.       — И глуп, — не унимался Змей.       — Вот это комплиментов сегодня мне перепало ото всех, — выдохнул я, тем не менее не чувствуя себя оскорблённым.       Без самоиронии жить трудно, а в моём случае ещё и опасно.       — И секс — это просто секс, — добавил многозначительно Змей. — Если кто-то тебя и любит, то, увы, даже мне это тайное знание недоступно.       — А мне теперь так полегчало, — с сарказмом выдохнул я и поудобнее устроился в ложе собственного цинизма.       — Не прячься от истины.       — Ну хоть тебя я тогда с одного удара завалил, — решил я напомнить ему о своей славной победе.       Дьян фыркнул и засмеялся:       — Всего лишь мои головушки слегка встряхнул. Усмирил, считай, на час. Не льсти себе, — и при этом лениво потёрся хвостом о руку.       Что ж, хоть это отвлекло от более серьёзных дел. Например, от панических содроганий из-за присутствия Геллы где-то на периферии. Не то чтобы она что-то сделала — просто где Гелла, там и он. И кто знает, может, Аид уже притаился за ближайшими кустами, держа в руках букет из мрачных намерений и сарказма.       Вроде бы я готов к встрече… но не до конца. Технически готов, морально — нет. Реакция организма не поддавалась контролю: если он выпрыгнет, я, скорее всего, дам стрекача. Причём эффектно, с поднятыми клубами пыли за спиной и выкинутой маской, забыв, что она вообще была нужна именно для того, чтобы никуда не бежать.       Момент паники обычно превращает мои мозги в булькающий на огне кисель.       Решение было простым: залечь на дно, спрятаться, притвориться антуражем. Повторял это про себя, как мантру: «Я — растение. Я — скучный. Я — виноградная лоза на стене».       — Явор?       Осознание, что обращаются ко мне, пришло с запозданием. Асмодей уже стоял вплотную и улыбался так приторно, что казался шоколадным десертом с начинкой из яда. Афродита и Арес уже отбыли — беседовали с Герой в отдалении.       — Как ты планируешь развлекаться весь вечер? — спросил он и пошёл вперёд, тем самым вынуждая следовать за ним.       — Весело, — ответил я на автомате.       — И в чём же, по-твоему, заключается это «весело»?       Ага, вот и допрос. То есть, «собираешься ли ты с Аидом затусить, а мне потом всё расхлёбывать»?       — Тут посижу, там полежу, — махнул я рукой.       — Гм… — выразил всё богатство подозрений Асмодей, наливая себе вина.       Глотнул и вцепился в меня взглядом, как ястреб в мышь.       В этот момент музыка заиграла громче. Я прикрыл глаза и вдохнул.       Спокойствие.       Я — растение.       Открыв глаза, первым делом увидел двух наяд у фонтана. Черпали вино, плескали им друг в друга, заливали декольте, отчего светлые одежды алели, прилипая к телу бурыми разводами, визжали, а потом внезапно начали… облизывать друг друга       Пир, надо сказать, ещё толком не начался, а количество обменов телесными жидкостями уже зашкаливало.       Я хмыкнул, скользя взглядом по колоннам.       Декорации изменились, но я помнил, что где-то там меня год назад раздавило. Ещё бы знать, между какими двумя колоннами произошло столь памятное событие.       Словно в насмешку над воспоминаниями, прямо в нашу сторону направлялся Геракл. Точнее, он шёл мимо. И не один. На плече у него также сидела девушка, рукой обнимая мощную шею.       — Ностальгируешь? — поинтересовался Асмодей, продолжая глазеть исключительно на меня, будто проверяя, не потекла ли где под маской слезинка.       — Сказал же: наслаждаюсь.       Что не грозит мне страшная кара в лице двух тритонов.       — Полагаю, ты будешь таскаться за мной весь вечер?       — Ты же мой бесценный спутник, Явор, — вкрадчиво отозвался Асмодей. — Хочу, чтобы ты был в тепле… и цел.       Началось.       Я скривился и ушёл вперёд, туда, где среди переливчатого великолепия зала находилось возвышение для божественных задниц, чтобы те удобно восседали, вознося свои эго на обозрение всем собравшимся. По дороге я отметил, как множество лиц, вроде бы незнакомых, отзывались странным эхом. Взгляд скользил — и имя всплывало само.       Хотя я помнил, что зал был большой, но не настолько. Гигантский, как чьё-то самолюбие. Я только до центра шёл минут пятнадцать, по ощущениям. Как я вообще не потерялся в прошлый раз — загадка.       Присмотренный уголок выглядел весьма уютно на вид. Подхватив одну из чаш, я черпнул вина, сдвинул маску и глотнул. Вкус — как сироп из фей, сваренный в аду. Я вылил остатки в специальный сосуд на столе, словно знал, что так и надо. Автоматизм, который внушал тревогу.       Глаз зацепился за ступени: там уже сидели люди — как когда-то сидел и я, — а вот троны амфитрионов всё ещё пустовали. Но мне было достаточно и двух светлых макушек чуть ниже трона Аида. Машинально налив себе ещё порцию, я поглотил её полностью, кривясь от сладости. Выливать на этот раз было нечего.       Один шаг. Другой. Я остановился там, откуда мог наблюдать.       До последнего я надеялся, что место под троном окажется пустым. Что всё это — слухи, домыслы, попытка задеть. Но место не пустовало. На нём, точнее под ним, восседали сразу двое. Один слева — активный, с горящими глазами, оглядывался вокруг, будто ждал, что его вызовут вести прогноз погоды. Второй — мрачный, с пальцами, что теребили край хитона, и бровями, сдвинутыми так, будто он уже третий час ругается с кем-то мысленно.       Хитоны до середины бедра, ничего лишнего. Цепочки через плечо, венки в кудрях — золотые. И главное — татуировки Тавро на запястьях. Признак принадлежности, что неприятно кольнуло. Подтянутые гибкие тела, светлые глаза, ровные черты… Были ли они похожи на меня? Я не знал. Не хотел знать. Хорошо, что маска на лице позволяла глазеть, не боясь, что кто-то догадается, что ты на самом деле ищешь и почему.       А взгляд мой непроизвольно опустился ниже — из научного интереса. План был предельно ясен: найти волосы. Если же волос нет, значит… Знал я, что это значит: на собственной шкуре испытал.       Первичный осмотр привёл к неутешительным выводам. Вторичный, когда хитон хмурого задрался, — отозвался унынием и тоской. А всё потому, что я заметил алое пятнышко. Определённо засос.       Не похоже, чтобы он сам себе туда прицельно впрыснул страсть. Следовательно… да. Всё ясно. Траляля и Труляля определённо не остались без ласки хозяина подземных угодий.       — Насмотрелся? — сладко осведомился Асмодей, подливая масло в огонь моей внутренней трагедии.       Мог бы ведь и затеряться в толпе, но нет: стоял чуть позади, попивал вино и наблюдал за близнецами, вовсе не страшась быть пойманным с поличным. Собственно, в этой милой компании приличием считалось публично пялиться, лапать и трахать всё, что соглашается (а иногда и не очень). А вот если ты под стол залез и: «не трогайте меня, я хрупкий», — ну тут уж сам виноват, что тебя записали в подозрительные элементы. Аплодисменты, овации, арест. Аллилуйя. В общем, близнецы могли стать поводом для весёлой групповой импровизации на ближайшем античном шезлонге. Они прямо-таки кричали «открыты для предложений».       Я Асмодею ничего не ответил. Только шаг в сторону, потом другой — и вот я уже иду в сторону дуба, подальше от соблазнов и собственной глупости.       — Уныл ты сегодня, Явор, — заметил Дьян, подбираясь ближе.       Я и забыл о нём.       — Ты вроде собирался резвиться в другой форме?       — Собирался, — с придыханием прошипел он.       — Ну так дуй.       Змей помедлил, но всё же сполз, плавно двигаясь дальше, пока следующий ползок не превратился в шаг, а сияние чешуи — в блеск всех побрякушек, что он на себя нацепил. Оглянулся, мол, ты точно не хочешь, чтобы я тебя веселил, всеми покинутый лорд скорби? — а я ему жестом: иди уже, чудо в стразах.       Чего на меня, унылое говно, пялиться всю ночь?       Не то чтобы настроение испортилось. Оно, скорее, наконец догнало само себя. Просто очередная иллюзия сломалась — щёлк и всё. И в грудной клетке, где должно было поселиться равнодушие, снова полыхнуло: ага, всё ещё не отпустило. Всё ещё задевает. Всё ещё он нравится, гад. Та-дам. Занавес.       Может, и правда стоило раствориться в Абаддоне. Вдруг там — внутри него — не болит; вдруг он уже плевать хотел на Аида и только и мечтает отомстить. Элегантно, со вкусом, в отличие от меня, который максимум может драматично выйти вон с бокалом и написать потом поэму на салфетке.       Что я вообще собирался выкинуть?       Подойти, эффектно сорвать с лица маску и с выражением сказать: «А вот и я!» Великолепная мстя — ничего не скажешь. Почти как «уходя, хлопни дверью, заплачь и подожги дом».       — Явор, — раздался тихий вздох над плечом.       — Что ты всё плетёшься вагончиком? — не выдержал я, круто развернувшись.       Асмодей, разумеется, вспышку проигнорировал, как будто я был просто фоновым шумом в ресторане. Кивнул в сторону сада, не сказав ни слова. Я посмотрел — ах да. Там в прошлом году бурлили страсти.       — Ностальгируешь? — вернул я ему его же слова.       — Может быть, — беззлобно ответили мне.       Мы будто бы поменялись местами: теперь я был взвинчен, а он, напротив, расслаблен. Возможно, понял, отчего меня корёжит.       — Как думаешь… скоро?       Расшифровывать не требовалось.       — Без понятия.       — Ты ведь можешь пойти и посмотреть.       — И оставить тебя тут одного?       — Я не один.       — Что-то не вижу Дьяна нигде, — насмешливо оглянулся Асмодей. — Да и какая разница? Разве ты не планировал посреди его речи эффектно стянуть с себя одежду и маску, явив миру современную версию Рождения Венеры?       Издевается, блядь.       Поджав губы и сморщившись, чего он, естественно, видеть не мог, я отвернулся — жест, который он точно понял.       — Да ничего я делать не буду, — пробурчал я почти неслышно. — Посижу где-нибудь, поизучаю здешнюю фауну. Ну, знаешь… адаптируюсь, впитываю, социализируюсь. Как бактерия. Но если ты сядешь рядом, всё пойдёт прахом. Так что топай. Веселись. Подерись, соблазни кого-нибудь, укради чьё-то сердце или хотя бы трусы. Будь как все.       Он вздохнул в сотый раз за вечер. Уже пора было выдавать ему за это приз. Или хотя бы ингалятор.       — Только с вином не переборщи, Явор, — включил режим тревожной мамочки Асмодей. — Даже не заметишь, как в голову ударит.       Да я бы с радостью нажрался вусмерть прямо сейчас, ушёл бы в астрал и стал комнатным духом, шепчущим гадости за шторами. Но ему об этом знать не обязательно. Поэтому я кивнул с самым благоразумным видом и оставил чашу на столе — для проформы, так сказать.       Асмодей обошёл меня, невзначай коснулся моего платка, поправляя, и тихо сказал:       — Веди себя хорошо.       Спасло его только то, что интонация была наполовину шутливой. А то получил бы в зубы за патронаж и снисходительность. Видимо, за приступы агрессии в моём организме теперь отвечает Абаддон. Я-то раньше был миротворцем с девизом: «В рукопашную лезу только словами».       Асмодей, видимо, понял, что на этом издёвки сегодня временно заканчиваются, и ретировался вглубь зала. Шёл важно, кивал, улыбался, трепался с кем-то добрых пять минут. Я следил за ним, пока он не растворился в толпе. Во внезапно притихшей толпе. Потому что по залу эхом прокатился голос, который я бы узнал бы везде:       — Дорогие гости ближних и дальних миров!       В груди будто на секунду стало тесно. Я подошёл к столу, взяв новую пиалу, и зачерпнул вина.       — Как и каждый год мы с вами воздаём дань традициям. В тени вечного пламени, под бдительным взором звёзд, в круговороте жизни и смерти, в вечном взаимодействии света и тьмы — мы находим суть существования. Подобно тому, как зерно падает на землю, чтобы возродиться, так и мы принимаем неизбежность перемен, трансформации и обновления. Здесь и сейчас мы сливаемся в один пантеон, связанный объятиями священных обрядов, в которых находим питание для наших бессмертных плоти и духа; здесь мы находим точки соприкосновения; здесь рады всем: независимо от происхождения и вероисповедания, — продолжал разноситься низкий хрипловатый тембр.       А я поднял чашу…       За тебя, мудак, и за твой великолепный голос, которым ты снова вещаешь очередную эпичную околесицу, от которой у ползала наверняка мокрые хитоны.       …И опрокинул в себя, чувствуя, как капли сорвались с подбородка.       Элевсинии начались.