Элевсинии

      — Анонсировать союз сейчас — ну надо же, как неосмотрительно, — прошелестела Майя.       — А я-то наивно полагала, что мы отделаемся лёгким «это не наше дело».       Меропа фыркнула:       — Было понятно, что вопрос только в цене.       — Это ведь господин Зевс… — начала было Тайгета с придыханием.       — Господин Зевс, господин Зевс, — едко передразнила её плеяда. — Сколько столетий ещё будете за ним бегать? Вас не смущает, что он по-прежнему считает «флирт» со всем, что движется, стилем жизни?       Раздался дружный вздох — будто их реально больше утомляли разговоры о Зевсе, чем он сам.       — И скажу я вам, дорогие сёстры, — вмешалась Келено, — что без согласия братьев союза бы и не было. Господин Посейдон выступил за, уверяю вас.       — А тебе-то откуда знать? — ядовито уточнила Алкиона (какая-то по счёту любовница). — Снова, что ли, вытеснила Медузу из его постели? Или подглядывала из-под волн?       Она хихикнула.       — Зависть ответов не даёт. — Келено цокнула, окинула взглядом Майю, Тайгету и Электру — всю троицу бывших пассий Зевса, каждая из которых теперь предпочитала делать вид, что тот эпизод был коллективным помешательством — и добавила: — Слышала я, что господин Зевс нынче увлёкся смертным.       Каждая из них посмотрела в разные стороны с таким видом, словно ничего и слышать не желает.       Санта-Барбара, боги, выпуск #120384.       — Как будто это впервые, — коротко рассмеялась Майя.       Однако новость ей явно пришлась не по вкусу.       — А господин Аид? — уточнила до этого момента молчавшая Стеропа.       — А что «господин Аид»? — устало отозвались из общей кучи.       — Он ведь с самого начала был согласен.       — Что у него в голове — не нашего ума дело, — многозначительно протянула Келено.       Из угла донёсся приглушённый смешок.       — Вот кто действительно увлёкся смертными в последнее время, — тихо сказала Тейгета.       — Если он вообще способен кем-то увлечься, — хмыкнула Электра.       — Те близнецы такие симпатичные… для смертных, — Меропа понизила голос до полушёпота.       — Новенькие всегда нарасхват, — язвительно заметила Келено. — Кровь, как говорится, ещё не остыла.       Они захихикали: слаженно и мерзко.       Ах да. Сплетницы. Любимая валюта Олимпа — слухи, на втором месте — феромоны. А я, как кот под балконом, подслушиваю, вместо того чтобы веселиться или хотя бы делать вид, что у меня есть план.       Новость про коалицию греков с Люцифером ударила в солнечное сплетение так, что внутренности закрутились в узел. Не было ни эпического гнева, ни театрального «ах ты ж, подлец» — просто глухой вжух под рёбрами и ощущение, что сердце заменили на что-то другое; на горячий комок из ярости, бессилия и обиды, за которую будто бы не с кого спросить.       Я прекрасно помнил разговор — даже спор, — произошедший между Зевсом и Аидом. Зевс был против любых коалиций, особенно с теми, у кого имя начинается на «Люц» и заканчивается на «ифер»; Аид же интересовался вовсе не союзом — а поджарым и приторно-улыбчивым мамкой Асмодеем. Асмодей поведал, что Люцифер искал, как подступиться к Зевсу, и потому было принято решение действовать как можно скорее. По словам Асмодея, Зевс собирался держаться в стороне, отказав обоим в сотрудничестве. Люцифер же наплёл, что отрёкся от союза с Зевсом. И это была правда — союз, выходит, заключил кто-то другой.       Кандидатов оставалось немного.       Даже не дослушав тираду, я направился к пруду, зашёл в воду и ушёл под неё с головой, а когда вынырнул, вытянутый озорной сиреной — представилась та Левкосией, — речь уже кончилась и гости плавно приступили к следующей части мероприятия — бурному веселью.       Смех, музыка, гул голосов, звон металла чаш, бурление рек вина… Ароматы — резкие, сладкие, терпкие, чужие и родные одновременно — мешались с запахом песка, ветра, соли океана и свежескошенной травы. Эта краткая сенсорная депривация позволила вдохнуть поглубже и глянуть чуть дальше, чем обычно.       Эмоции притупились, а восприятие, наоборот, обострилось.       Ко мне должен был тут же примчаться Асмодей (сто процентов он обо всём знал и молчал), но вместо этого он мелькал то тут, то там. Ловил мой взгляд, но не приближался. И я был этому даже рад. Как и тому, что в целом ко мне не приставали — будто обходили стороной. Почему — не знал даже Дьян: предел его осведомлённости всё же существовал. Одних гостей я узнавал, другие оставались незнакомцами — как Левкосия.       — Может, попробовать? — вмешался в мысли голос Меропы.       Единственная из плеяд, что влюбилась в смертного.       Был у неё сын, Главк, и я даже заметил его где-то в толпе. Удивительно, конечно, когда сын выглядит старше матери. Ещё удивительнее — когда мать с дочерью выглядят и ведут себя как любовницы. Такие случаи я уже наблюдал.        — Вместо того чтобы болтать — действуй…       Дальше я не прислушивался, отойдя в сторону: что попробовать, было очевидно.       Интересно разве что, близнецов Аид тоже посадил на цепь из угроз или, опять же, только мне когда-либо были адресованы подобные речи? Впрочем, шуры-муры не запрещались ведь — это я не хотел.       — Могу я составить вам компанию, Явор? — нарисовалась подле меня Афродита.       Тогда вычурность её наряда меня впечатлила, сейчас я даже не обратил на это внимания — принял как должное.       Хотя… как такового наряда-то и не было. Прозрачный тюль был щедро украшен розовыми блёстками, собранными в спирали, которые более-менее прикрывали грудь и бёдра. Плюс длинные тяжёлые косы, падающие на плечи, — ещё одна завеса для приличия. Хотя приличия там и близко не валялись.       — Почему бы и нет, — пожал я плечами.       — Не хочу показаться настырной, — мягко улыбнулась она, — но вы ведь понимаете, что ваше лицо никого не напугает?       Я бы не был так уверен.       — Понимаю, — кивнул я, — но меня всё же сторонятся.       Слыхал я уже в толпе занятное:       — Это Лихо?       — Ага.       После чего пара фавнов синхронно обошло меня по широкой дуге, будто я прокажённый. Они были не первыми.       — Всему виной стереотипы, — почти с сожалением произнесла Афродита. — Мол, если с Лихом заговорить — станешь немым, а если переспать — ослепнешь. На один глаз.       Я фыркнул.       Ну что ж, молодец, Асмодей. Грамотно выбрал образ, чтоб отбить у публики всякое желание ко мне приближаться. Странно, правда, что Дьян ничего о таких байках не знал — его же хлеб, по идее.       — Но с вами, Явор, эти легенды ведь не связаны, — то ли подтвердила она, то ли уточнила. — Вы ведь не тот, кто вырезал языки своим любовницам.       Я приподнял бровь и уставился на неё. Потом вспомнил, что с этой маской она, конечно же, моего выражения не видит. Оставалось только спросить.       — Простите, я не в курсе того, что творили мои, гм, собратья, — сказал я.       Ведь Лих было предостаточно.       — Это и к лучшему, — одобрительно кивнула она. — Печально только то, что слухами здесь буквально дышат.       Что ж, в этом я уже успел убедиться — достаточно было пяти минут с плеядами.       С другой стороны, чем ещё заниматься, кроме как сплетничать, если живёшь… вечность? Хотя, по правде, я и в своей скромной человеческой жизни не особо замечал, как течёт время: будто только вчера мне стукнуло восемнадцать, а уже подкрадываются тридцать. Почти десяток лет — по щелчку пальцев. Так что, возможно, даже вечности иногда не хватает.       — Я вас не пугаю? — спросил я, заметив, как она разглядывает меня, будто я выставочный экземпляр.       — У вас приятный тембр. Более того — я заинтригована, — Афродита понизила голос до доверительного шёпота.       А это ещё что за цирк с конями?       — Вы со мной флиртуете? — пришлось уточнить, прежде чем начать вычерчивать схему «все, кто возможно, в меня влюблён».       — Всё может быть, — томно произнесла она, подхватив с подноса гроздь винограда и с явным удовольствием отправив одну ягоду в рот.       А я едва не ляпнул: «А как же Арес?» — но проглотил вопрос. Может, и зря. Медуза, насколько я слышал, ревнивая. Гера — не менее. Словом, казалось, свобода нравов и божественная вседозволенность — это, так сказать, теория. А на практике — локальные сцены, бурные разборки и случайные молнии в спину.       — Боги ревнивы только к своим смертным почитателям? — спросил я. — Любовь, верность, дары — всё это распространяется исключительно на них?       — Хотите знать, вызовет ли вас на дуэль Арес? — с фальшивой скромностью приподняла брови Афродита.       — Всё может быть, — повторил я её же интонацией.       — Я бы больше опасалась, что ваш спутник воткнёт мне кинжал в сердце. Образно говоря. Демоны ведь такие собственники… — Она кокетливо вздохнула и обмахнулась рукой, как будто её прямо сейчас бросило в жар.       Собственники?..       Ну раз уж речь зашла о демонах — почему бы не воспользоваться моментом.       — Меня удивило объявление о сотрудничестве, — заметил я как бы между прочим. — Как и многих присутствующих.       На секунду по лицу Афродиты пробежала тень.       — Ваш пантеон ведь собирался сохранять нейтралитет, — продолжил я.       — Тем не менее решение было принято, — отрезала она, словно ставя точку.       Тема ей явно пришлась не по нраву. Впрочем, я её понимал: думать о последствиях не хотелось. Особенно о том, что добыча станка теперь стала задачей из разряда: «выиграешь — проиграешь». Отдать голос Люциферу — означало передать ему ещё какой-то процент власти, что после новостей о союзе выглядело самоубийством.       — Мой спутник считает, что ваш отец зря вмешался, — воспользовался я Асмодеем в качестве предлога.       — Мой отец не собирался вмешиваться. После всего, — пояснила она и больше ничего не добавила.       Я оказался прав. Вряд ли Посейдона всё это интересовало. Оставался только один бог, способный заключить союз, — Аид.       Мысли забегали далеко вперёд. Клетка могла иметь иной умысел, нежели я предположил однажды: Люцифер напал на границы, Асмодей ринулся их отбивать, печать была украдена — странное стечение обстоятельств. Подозрительное, я бы сказал. Что, если Аид спелся с Люцифером ещё тогда? Что, если это и сподвигло Абаддона отступить? Не просто отступить, а сбежать.       Столько теорий, что мне осточертело гадать.       Да и, если уж быть честным, какая мне, к чёрту, разница? Я вроде как играл роль: разыгрывал важного, делал умные ходы по доске, названия фигур на которой до сих пор путал. Хотя все эти коалиции, интриги, божественные альянсы волновали не меня. Это Абаддона они волновали. А я…       А я в идеале хотел сидеть в Пустошах, варить компот, отправлять души в отпуск и не вникать, кто там кого подставил, перекупил, втёрся в доверие или вписался в чью-нибудь задницу в обмен на власть. Пускай себе тычут друг в друга копьями, возводят новые фабрики и рисуют новые границы поверх старых — это их игры, а я участвовать во всём этом не нанимался.       ...Так должно было быть в идеале.       Проблема заключалась в том, что — хотел я того или нет — фокус сбивался. А тот, на кого он всё время падал, находился как раз в самом центре этого закулисного балагана. Теперь уж точно.       Я вздохнул, приподнял маску и сделал глоток вина.       — У вас красивый абрис губ, Явор.       Маска быстро вернулась на место. Афродита наблюдала за мной с тем самым выражением, что обычно бывает у кошек, решивших разобрать ёлку на детали.       — Что ничего не меняет, — прокомментировал я максимально безразлично.       Кому-то явно не терпелось взглянуть на особенности анатомии Лиха.       — Это ведь проклятие? — полюбопытствовала Афродита.       — Одноглазое оно, потому что сослепу бросается на каждого, не разбирая ни богатого, ни бедного. Воплощение рока, — моя усмешка улыбки у неё не вызвала. — Один глаз не видит, зато второй — зрит в самую суть. Проклятие и благословение, — как говорил мой ходячий сборник афоризмов, Дьян.       — Простите за любопытство. Давно не встречала гостей из ваших краёв.       Я, конечно, был наслышан. Помнил, что Гелла мне рассказывала про ссору Одина и Перуна. Если они не помирились, значит, нынче отсутствуют норвежские боги.       — Неужели вы никогда не видели Лихо?       Странно, если учесть, с кем я сейчас разговариваю.       — Поразительно, но нет: насколько помню, вы избегаете подобных мероприятий.       — Действительно. Слишком… торжественно, — согласился я с ней, сразу же напомнив: — Поэтому мы и ведём обособленный образ жизни… Гм, видите во мне диковинную зверушку, госпожа Афродита?       Она покачала головой, а потом тут же кивнула.       — Нет, конечно, но чего отрицать — вы мне интересны. И… ваши глаза — я вижу оба. Это иллюзия?       Я постучал по маске кончиком пальца — мол, да, всё бутафория. Ничего особенно интересного. Но жаль: её ждёт разочарование. Обманывать, конечно, нехорошо — но и не я всё это затеял.       Вдалеке был замечен веселящийся Дьян. Вот кто наслаждался жизнью: на нём висела рыжеволосая барышня — богиня Жива, — а сам он висел на могучем дядьке — Святоборе. Они раскачивались; вино плескалось, песни лились, жизнь текла мимо меня.       Что ж… хорошо, что я его отпустил.       — Даже здесь вы держитесь особняком... — заметила Афродита.       Намёк был вполне прозрачный: мол, моё «племя» время с пользой проводит, а я по углам ныкаюсь и выгляжу недружелюбным арт-объектом.       — ...И напоминаете мне кое-кого, — внезапно хмыкнула она.       — Кого же?       — Одного забавного смертного, — охотно ответили мне.       Ну надо же. Какое совпадение.       — И чем же он был забавен? — спросил я, сделав глоток вина.       Плевать, что вкус уже улетучился, а аромат выдохся. Идти за новым было лень.       — Прятался под столом с тарелкой закусок, — вздохнула Афродита.       Я чуть поморщился. Ну да, моя выходка действительно звучала как нечто среднее между детским утренником и нервным срывом.        — Может, он и сейчас под одним из них, — махнул я в сторону столов и попытался пошутить: — В засаде. С сырной тарелкой.       — К сожалению, он больше не с нами, — покачала она головой.       — Что же с ним случилось?..       — Погиб.       Чего только о себе не узнаешь, стоит один раз выйти из дома.       Хотя…       Формально я действительно погиб.       Взгляд снова наткнулся на Дьяна. Компания разрослась: пополнил её Ярило. Бог плодородия подхватил Живу на руки, будто собирался утащить в кусты, но та, громко хохоча, заупрямилась, не отпуская Дьяна. Теперь они втроём тянулись друг за дружкой, как праздничная гирлянда.       Мне оставалось надеяться, что, если Змей решит участвовать в оргии, ощущения, кхм, не передадутся по нашей связи. Впрочем, кажется, такое срабатывало только в непосредственной близости. К счастью.       — И как он погиб? — всё же поинтересовался я, вернувшись к разговору.       — Боюсь, подробностей я не знаю.       Может, имелось в виду, как меня размазало у всех на глазах ? Странно, что она не в курсе: помирать каждое икс время — нормально для смертных Аида. Страховка прилагается. Так что вероятнее другое: когда я исчез, а он наведался к родителям и не обнаружил меня там, то взял и счёл мёртвым.       Не то чтобы это имело значение.       — Похоже, вам эта тема неприятна, — мягко заметила Афродита.       — Нет, что вы, лишь задумался о скоротечности жизни смертных, — выдал я отмазку и с нарочитым трагизмом вздохнул.       — Действительно: есть о чём подумать… и чем опечалиться.       — Считаете, они переживают по этому поводу?       — Что умирают, толком не распробовав жизнь?       В самом деле глупый вопрос.       — Может показаться, что сто лет — не такая уж и маленькая цифра, однако сколько смертные действительно живут вольно, не ощущая бремени лет, что оставляют след на их телах? Большое значение имеют впечатления, Явор, — улыбнулась Афродита. — Сколько впечатлений получает каждый смертный с момента рождения до момента смерти? Меньше процента от того, что мог бы, живи он столько, сколько мы.       — А как же перенаселение?       — Природа не оставила им и шанса, — в её голосе прозвучала та самая особая печаль, какую я слышал только у бессмертных: вроде и жалко, а вроде и не в первый раз.       Я бы, конечно, поспорил. Пусть тела и смертны, но души-то нет, а потому впечатления копятся немного по-другому, в чём есть особое очарование. С другой стороны — кому я тут объясняю?       Сказать, впрочем, ничего не успел, потому что прямо между нами вклинилась чья-то кудрявая макушка.       Гермес.       — Дорогая, представишь меня? — лучезарно улыбнулся он.       — Вряд ли вы нуждаетесь в представлении, господин Гермес, — пробубнил я.       — А вот вы нуждаетесь, господин… — его брови взлетели вверх.       — Явор, — пришлось подсказать.       Интересно, будь здесь Аид, что бы он сказал? Сказал бы: «не совсем Явор»? Или закатил глаза?       У меня вырвался невольный вздох.       Всё-таки держался ближе к краю не просто так — каким-то внутренним радаром чуя, что если он где и тусуется, то в самом центре. А значит, от центра лучше держаться на дистанции.       — Что же вас так опечалило, Явор? — шепнул Гермес, улыбаясь. — Или я помешал чему-то… пикантному? — добавил он, переводя взгляд на Афродиту с преувеличенно заговорщицким прищуром.       — Разве что разговору о бренности бытия, — поведала та ласково. — Что вряд ли тебе интересно, милый. Ты искал его… или меня?       — Искал я тебя, но… передумал.       Взгляд Гермеса вновь остановился на мне.       — Умеешь ты вытаскивать любопытных личностей из общего... как это было? Ах да, винегрета, — заметил он, бросив взгляд куда-то в сторону толпы. — Лихо, если я правильно уловил?       Оставалось только кивнуть.       Гермес провёл пальцами по своим вьющимся каштановым волосам, убирая прядь за ухо, а затем, склонившись ближе, вкрадчиво прошептал:       — Это правда, что по ночам вас лучше не будить?       — Нельзя быть таким нетактичным, Гермес! — тут же вмешалась Афродита.       На что тот показательно фыркнул и вновь смахнул прядь, теперь уже подув на неё.       — Я слышал много сказок народов-почитателей, — сообщил он мне с видом знатока, словно это был железобетонный аргумент.       И снова: чудно. Тем более для божества, знаменитого своим красноречием.       — Неужели господин Гермес может чего-то да не знать? — удивился я на манер благоговейного деревенского юноши.       — Будь он прозорливее, не стал бы красть коров у Аполлона, — хмыкнула Афродита.       Гермес покосился на неё. Во взгляде мелькнуло недовольство, следом сменившееся любопытством, стоило ему вновь посмотреть на меня.       — Расскажете, Явор?       — Сказку? — переспросил я.       Гермес кивнул.       Ну что ж, сделка есть сделка.       — Если нальёте мне ещё вина, — пожал я плечами.       — С превеликим удовольствием, — расплылся он в белозубой улыбке, в которой было что-то… акулье. Особенно в этих чуть заострённых резцах.       — Зря вы это, Явор, — тихо заметила Афродита, пока моя пиала пополнялась.       — Попросил вина?       — Снизошли до его игры. До хрипа будет спорить, — вздохнула она, чуть склонив голову.       — Из-за сказки?       — А то, — отбросила она правую косу назад. — Сказки ведь несут в себе элементы эпоса. Как вы понимаете, интерпретации весьма вольные, а трактовок множество. Предложите свою, и он её оспорит, предложив свою, которую вы также оспорите.       Раздражение в её голосе мне не послышалось. Создалось впечатление, что Гермес своим вступлением нарушил её планы, но вряд ли те были как-либо связаны со мной.       — А я так надеялась, что вы составите мне компанию, — продолжила Афродита.        И я просчитался: всё же связаны.       — Скоро начнётся панкратион. Думаю, вам понравится, — добавила она с лёгкой улыбкой.       — Не приветствую насилия.       Особенно в исполнении греков — они из этого всегда устраивали искусство.       Ответа не последовало — внимание уже вновь перешло к Гермесу.       — Позвольте мне услышать вас, — попросил он, протягивая мне пиалу и не отводя цепкого взгляда.       Серьёзно, что ли? Из всех возможных занятий, доступных в этом храме наслаждений, он выбрал сказку в моём исполнении?       Нет, я, конечно, понимал, к чему клонит Афродита — сколько мифов я прочёл? — но всему своё время. А для сказок — желательно не сейчас.       Гермес вопросительно вскинул брови. Подгонял, как бы невзначай, но уже с нарастающим азартом.       — Жил-был кузнец, — начал я, чувствуя себя как минимум преподавателем, у которого на паре остались только двое студентов: бог шутников и богиня любви. — Припеваючи жил, никакого лиха не знал...       — Как же мог кузнец беды не знать? — сразу же встрял Гермес.       — Началось, — не скрывая усталости, прошептала Афродита.       — Мне продолжить?       — Неужели вам нечего ответить мне, Явор? — Гермес озадаченно потёр подбородок.       — Ответ есть в самой сказке.       «Если ты соизволишь дослушать, древнее дитя», — неожиданно всплыло в голове.       Странная мысль, будто бы и не принадлежащая мне.       Я тряхнул головой, и вино слегка расплескалось.       — Что ж, продолжайте, — с великодушием монарха кивнул Гермес.       Премного благодарен, боженька.       — «Что это, — говорит кузнец, — никакого я лиха на веку своём в глаза не видал! Хоть посмотрел бы, какое там такое лихо на свете». Вот и пошёл кузнец лиха искать.</i>       — Зачем? — и снова он. — Зачем искать беду, если судьба миловала?       — Разве ж это не заложено в нас природой: искать себе приключений на одно место? — вмешалась Афродита и тут же заговорила не своим голосом: — Не боюсь я Аполлона! Пусть гневается, а я всё равно утащу у него и треножники, и золото, и даже его сандалии.       С гонором таким всё это было произнесено.       Миф не миф, сказка не сказка, но, похоже, не очень-то нравилось Гермесу то, что она сыпала соль на рану. Я не совсем понимал почему, ведь, насколько мне было известно, хитрец, пока Аполлон своих коров искал в пещере, соблазнил того игрой на лире. Обменял Аполлон едва возвращенное стадо на музыкальный инструмент.       Равноценный обмен.       Да уж.       Может, именно поэтому? Якобы овчинка выделки не стоила. Вроде бы схитрил, а всё равно пришлось отдать что-то Аполлону. Вспоминая того, я не удивлялся сему факту: казнить он меня собирался за простой толчок. Не удивился бы, если бы мелочный бог всё до последней монетки вытряс из Гермеса.       Тот проигнорировал её выпад, полностью сосредоточившись на мне, и жестом попросил продолжить.       — Шёл, шёл, зашёл в дремучий лес. Ночь близко, а ночевать негде и есть хочется. Смотрит по сторонам и видит: неподалёку стоит большущая изба. Постучал — никто не отзывается; отворил дверь, вошел — пусто, нехорошо! Забрался кузнец на печь и лег спать не ужинавши. Стал было уже засыпать кузнец, как дверь отворилась, и вошло в избу целое стадо баранов, а за ними Лихо — баба огромная, страшная, об одном глазе. Понюхало Лихо по сторонам и говорит: «Э, да у меня, никак, гости; будет мне, Лиху, что позавтракать: давненько я человеческого мяса не едало».       — И часто вы в виде огромной страшной бабы кузнецами завтракаете, Явор? — улыбнулся Гермес и едва успел увернуться: Афродита крутанулась на месте с такой силой, что чуть не влепила затрещину кончиком косы.       — Как карта ляжет, — ответил я беззлобно.       — Не будь грубияном! — фыркнула богиня, возмущённо дернув плечом.       — Ты что, шуток не понимаешь? — отмахнулся он от неё.       — Я не в обиде, госпожа, — поспешил успокоить я, кивая Афродите.       Ещё бы я обижался — не я же был одним из них, в конце концов.       — Но, похоже, вы всё же стесняетесь своей… сущности, — прищурился Гермес.       — Ни капли.       — А если я захочу вас поцеловать, — прошептал он, наклоняясь ближе и улыбаясь лишь одними глазами: зелёными, как майская трава. — Что мне тогда делать?       — В очередь вставай, — раздалось сбоку, и рука Дьяна легла мне на плечо.       Глаза Змея, уже порядком захмелевшие, сузились. Он перевёл взгляд на меня, будто что-то прикинув в уме, и добавил:       — Шестым будешь.       — О, так список уже есть? — оживился Гермес. — Ну что ж. Шестым так шестым.       — Какой же ты надоедливый, Грека руку в реку — рак за руку Греку ЦАП! — и Дьян зашипел на него.       — Спокойно, — поднял ладони Гермес, будто сдаваясь. — Я же пошутил. Или нет?       Грека руку в реку. Грека… Грек. Какой же ты надоедливый, грек — это в переводе со змеиного?       Я усмехнулся. Не только я, но и Афродита: та и вовсе рассмеялась.       — Мы бы тебя и не приняли, — раздался голос Асмодея прямо у уха.       Вот и мамочка пожаловала.       — А вы, Явор, неравнодушны к змеям, как я погляжу, — проигнорировал его Гермес, с ленцой глядя мне в глаза.       — О, мой голубчик, хитрец и обманщик, — произнёс с выражением Асмодей, — чувствую, как часто будешь ты тёмной ночью в дома пробираться, чтобы без шума делать там свою воровскую работу.       Взгляд бога тут же стал острым, а губы расплылись в жесткой улыбке.       А я… А что я? Стоял бы истуканом, ничего не понимая, словно оказался в компании душевнобольных. Вот только истуканом я не стоял и дошло до меня сразу, как по щелчку пальцев, что это был за намёк.       Дражайший Гермес не посланник, а проводник душ; Гермес связан с Аидом… Гермес вор. Гермес и украл мою печать... по наводке Аида.       Кулаки сами собой сжались — и тут же расслабились. Ко мне фривольно прижался Дьян, уткнувшись в шею.       — Ноги меня не держат, — выдохнул он и выхватил мою пиалу, залпом осушив.       Что он вообще творит?       Я мягко, но настойчиво отцепил его от себя — и тут по залу пронёсся гонг. От громкого звука даже пол завибрировал, и Афродита с воодушевлением хлопнула в ладоши:       — Начинается!       Разумеется, пояснения в зал не требовались.       — Опять Тесей с Гераклом будут друг друга лупить? — уточнил Гермес, едва не зевая на ходу.       По-хорошему, я должен был его дожать. Вот только как это сделать, чтобы не спалиться, я не понимал. Но как? «Господин Гермес, а вы, случайно, не крали клетку? Да-да, ту самую, где спал один подозрительно знакомый принц Ада?» «А вам какое дело, Явор?» — спросил бы он меня в ответ.       Да, казалось бы мне, Явору-Павлу — никакого, а кулаки всё равно чесались. И в последнее время я начинал подозревать, что моё «не люблю насилие» — это всего лишь красивая вывеска, а за ней давно полыхает что-то совсем иное. Как говорится, передаётся по крови — вместе с умением оставлять фингалы.       — …Смертные на этот раз, — донёсся до меня конец фразы Афродиты.       Она уже шла вперёд, но оглянулась:       — Идёте, Явор?       Ответ за меня дал Дьян: крепко потянул за руку. Да так, что не вырваться, не пустив силу в ход — а делать этого я не хотел. Лиха физической силой не отличались — разве что со смертным могли справиться, но не с кем-то вроде Змея Горыныча. Это знание маякнуло, будто предупреждение с его стороны.       Дьян обернулся, наградив меня многозначительным взглядом, и озорно улыбнулся: дескать, тебе понравится, обещаю.       Асмодей же ничего не сказал: пошёл за Афродитой с той самоуверенностью, будто знал, что я пойду следом.       Почему-то это раздражало.       Раздался второй удар гонга, к которому присоединился звук труб.       И я поддался, позволив Змею вести себя куда-то в гущу толпы, надеясь, что в этом муравейнике шанс столкнуться с Аидом минимален. А развлекаться как-то надо.       Мы прошли немного, и всё же за это время прозвучали ещё три удара гонга. Пока не вышли на некое подобие небольшого стадиона, уходящего на несколько уровней вниз, к подготовленной площадке, покрытой слоем мелкого песка. Имя ей было «мальфо».       Бойцы уже стояли на арене лицом к лицу.       — Ого, — хмыкнул Гермес, который каким-то образом оказался подле меня, и добавил с восторгом: — Да это же новая пассия отца!       Я бы уточнил, кто именно, если бы не понимал, что пассией Зевса, о которой, к слову, упоминали плеяды, был высокий крепкий мужик, больше похожий на братка из девяностых. Это был именно он просто потому, что его оппонентами оказались… близнецы.       Те самые, которые Аида.       Я стиснул зубы, напрягаясь.       Ярость мгновенно заклокотала внутри.       Похоже, этот мудень собрался укокошить братьев оставшиеся разы и наконец-то вскрыть печать. И всё, блядь, чужими руками.       И в этот момент раздался шестой удар гонга. Как выстрел в затылок.