Элевсинии

      — Из ума выжил?! — перехватив меня в последний момент, едва слышно прошептал Асмодей.       — Это же просто бойня! — вырвал я локоть, наблюдая, как головорез направляется ко второму из братьев.       Которая это уже смерть?       — И что ты собрался сделать, м? — его пальцы вновь стиснули моё запястье мёртвой хваткой.       — Знаю я о традициях, — отрезал я.       — И всё равно не можешь вмешаться…       — Могу.       В подтверждение своих слов я отцепил его руку и направился к распорядителю.       — Не можешь, — заноза материализовался прямо передо мной всё с той же безупречно вежливой улыбкой. — Не глупи, дорогой. За нами смотрят… — Он обнял меня за плечи, наклонился к самому уху: — Традиции традициями, но ты же не…       Я крутанул его на месте, оставив позади, и в следующий миг уже стоял перед целью.       Диомед — как поэтично — перевёл на меня взгляд.       — Меня зовут Явор, — тут же заявил я. — И я хочу воспользоваться правом замены. Хочу выйти взамен близнецов.       Диомед — тот самый, что, по одной из версий, скармливал чужаков своим коням-людоедам — приподнял брови и, слегка взъерошив медные кудри, заметил с явным изумлением:       — К сожалению, вы не можете…       — Почему?       — Смертного может заменить только смертный.       — А я и есть см… — договорить я не успел: что-то прилипло ко рту.       Змеиный хвост.       Меня дёрнули назад.       — Ты не человек, а дурак, — прошипел Дьян прямо в ухо. — А дураки помирают первыми.       Хвост вновь стал рукой, и на меня уставилась пара недовольных глаз. Взгляд, что по какой-то непонятной причине подействовал пощёчиной, — мгновенно отрезвил.       Я понимал, что злюсь; всё сильнее злюсь с каждой новой смертью этих двоих. Наблюдать, как их ломают снова и снова, — ради чего? Чтобы он вскрыл печать? Чтобы я потом мог позлорадствовать: «Вот так, мудак, все твои старания — в трубу»?       Одно дело — бой на равных. Совсем другое — то, что я видел. Их противник, пусть и человек, явно знал толк в чистке рож. Удары — чёткие, с правильным выворотом корпуса. Бандит? Боксёр? Мент? Он не убивал их напрямую — сталкивал в одну из девяти ям.       Да, девяти.       Первая кишела змеями, другая была звероловной: с капканами и металлическими зубьями. В третьей плескалась тёмная река, подозрительно похожая на Стикс. В четвёртой — ревущее пламя. В пятой — что-то хрустело… кости, по звуку. Дальше я смотреть не стал. Хватило.       И вот они — мальчишки вертелись в этом мясорубочном файтинге как игровые аватары: умирали с размахом и возвращались через пять минут. В то время как их противник даже не вспотел.       Это было не просто нечестно — это было насилие ради удобства. Ни разу не справедливо. Даже вдвоём они не были ему ровней: кулаками махали как детвора во дворе. И, кажется, даже глаза закрывали, когда пытались ударить. Орали, однако, громко — особенно в огненной яме. То, что они оживали, боли не отменяло — по собственному опыту знал.       С каждой секундой раздражение кипело, сгущалось и в какой-то момент просто перешло в ненависть. Потому что их жизни ничего не стоили для него. Был человек — умер человек. И что? Главное, чтоб выполнил свою функцию. Был полезен. Был инструментом.       Гермес только подтвердил это, с ленцой прокомментировав:       — Какое шоу. Дядюшка наверняка их щедро вознаградит.       За что? За то, что побыли пушечным мясом?       — Они же люди, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какой им прок?       — Кто ж знает, — зевнул он в ответ.       Допустим, им пообещали мешок золота. Ну и что? Золото не отмоет крики боли, не восстановит тебе нервную систему, когда всё внутри будет обуглено и хрустеть от тревоги. Даже мне — человеку, который любой пиздец натянет на десятку по шкале «абсурдно», чтобы потом хотя бы похохмить — уже не смешно.       — Скучно… — лениво донеслось откуда-то сбоку.       Кажется, Арес.       — Уязвимость прекрасна, — кто-то другой. — Разве не целая ода ей?       — Если и ода, то исключительно слабости.       — Хотя… второй парень неплох.       — Он больше походит на палача.       — Сейчас-то они точно жалеют, что согласились, — усмехнулся Гермес.       Я снова глянул вниз — и застыл.       Один из близнецов рухнул на колени, раскинув руки, как будто просил. Пощады? Передышки? Второй пытался его оттащить в сторону. А потом я увидел его. Аида. Он стоял на выступе, чуть выше общей толпы, и смотрел на всё происходящее с ледяным спокойствием. Безучастно. Как будто на репетицию постановки пришёл. Сердце не остановилось — оно, наоборот, забилось так яростно, что заглушило всё. Кулаки сжались; ногти впились в кожу, но боли не было. Казалось, ещё секунда — и бой внизу перестанет быть единственным.       Я и сам не понял, как выцепил его взглядом — учредителя этого цирка, — и попёр в его сторону как танк.       — Ты ведь собирался быть наблюдателем, — остановил меня Дьян, вжав в закуток между трибунами. — Скинуть в яму второго человека — не решение проблемы, а припадок.       Я заскрежетал зубами. Потому что понимал. Всё прекрасно понимал. Но это не мешало мне быть концентрированно злым.       Всё познаётся в сравнении, и степень ярости — тоже. Та самая новость о союзе казалась теперь лёгким щелчком по носу, а это — пожаром под кожей.       — Тогда можно скинуть его, — взгляд сам метнулся в сторону Аида.       Он стоял дальше, в полутени, на одном из уровней, но я по-прежнему был уверен, что смерть близнецов ничуть не трогает говнюка: не его плоть горит и кровоточит, не его лёгкие наполняются водой…       — Что ж, вперёд, — нарисовался Асмодей рядом. — Выйди на мальфо и брось ему вызов. — Он улыбнулся. — Только вот беда: он не примет вызов от Явора, ведь ты не бог, а такова традиция: сражаются равные.       — На хрен арену, — отмахнулся я и отвёл взгляд.       Слишком шумно. Между хлопками непонятно чему, возгласами, шепотками, громким оханьем и прочим выражением эмоции от происходящего вряд ли меня услышали.       — Осталось немного… им умирать, — вздохнул Асмодей.       — Предлагаешь перетерпеть? — я даже не повернулся к нему.       — Предлагаю взглянуть на это с точки зрения того, кем ты являешься, Явор, — подчеркнул он. — То, что происходит на арене, всего лишь игра.       И я знал. Правда. Вот только мой взгляд на происходящее отличался от того, что видел тот же Гермес. Для него это спектакль, для меня — череда убийств в прямом эфире. То, от чего цивилизованные люди вроде как ушли. Не было нынче в столицах арен; там не кормили львов преступниками, не рубили головы на потеху толпе. Люди научились чувствовать стыд — или хотя бы делать вид, что чувствуют.       А тут?       Кто-то внизу захлёбывается в воде, и публика хлопает. Кто-то кричит от ожогов, и с трибун сыплются овации. Что вообще забавного в этом? Сколько веков они это смотрят, чтобы ещё не пресытиться?       Пожалуй, всё же хреновый из меня принц разрушений. Ни удовольствия, ни кайфа. Только злость.       — Или, — произнёс Асмодей спокойно, — злость твоя не от самой бойни, а от того, что ты понимаешь: чтобы их смерть имела смысл… они должны желать его?       — Плевать мне, — сказал я и понял: ложь отчасти.       А может, не отчасти.       И вообще — какого чёрта мы все такие идиоты, а? Почему ведёмся на это?       Никто не может быть настолько универсальным, чтобы врезаться в душу каждому. Никто. Даже Аид. Так почему это работает? Выбирает ли он специально тех, кто склонен пасть жертвой этого дурацкого влечения? Или это какая-то проклятая статистика?       Я обошёл Асмодея и, влившись в гудящую толпу, вышел к краю. Вцепился в поручни, чтобы не сорваться — физически и морально.       Может, это вообще не влечение, а… восхищение? Такое болезненное и с привкусом разочарования; не любовь и даже не ненависть, а что-то вроде эстетического удара под дых.       Эти двое доверились ему. А он? Стоит себе там с каменным лицом и смотрит, как они умирают. Опять. Опять. Опять.       Будто бог, равнодушный к мольбам своих подданных. Хотя нет — не будто. Именно так и есть.       Усмешка растянула губы.       Не имело смысла, как и с кем обращался Аид, ведь то, что происходило внизу, было доказательством того, на что он в целом способен. Он буквально форсировал события, заставляя умирать по нескольку раз в неравном бою.       Банальное насилие, жестокость и чистый расчёт. Ни вздоха сожаления. Ни толики сомнения.       И его Лилит назвала «нудным до ужаса»? Тогда что у них там весело — коллективное расчленение под гармонь?       — Не могу смотреть на это: сердце разрывается, — услышал я неподалёку голос Меропы.       Хоть кто-то…       — Возможно, это лишь аллегория разлада между господином Зевсом и господином Аидом, — важно протянула Майя.       — Не моли чепуху.       — Меня больше волнует, что господин Зевс нашёл в этом мужлане, — холодно добавила Тайгета.       — Я слышала… его зовут Герасим. А госпожа Гера страшно взбесилась, когда господин Зевс назвал его её именем, — хихикнула третья.       Типичный семейный обед на Олимпе.       Я потянулся к лицу — хотел бы зажать переносицу, но… наткнулся на маску. Та стала почти родной: будто приросла. Даже забыл, что она есть.       — Нашёл, — радостно выдохнул кто-то рядом.        Чья-то рука мягко сжала плечо.       — Скоро он удалится, — шепнул Асмодей, — в храм. Там он прольёт кровь на печать. Провести тебя внутрь?       «Хочешь воплотить свою глупую месть прямо там, на главной сцене?» — вот что он спрашивал.       — Если получится, конечно, — добавил.       Слева прижались.       — После будет выступление муз — их сладкие голоски стоят того, чтобы остаться, — и Дьян широко улыбнулся.       Моё же внимание привлекло кое-что другое. Точнее, кое-кто.       Персефона.       Она стояла на ближайшем ко мне выступе и смотрела на всё происходящее со сжатыми в ниточку губами. Даже гением быть не надо, чтобы понять: злится. И причина лежит на поверхности.       Скорее всего, за год дошло, что овчинка выделки не стоила.       Чего она добилась?       Массового кровопускания на потеху публике. А Персефона — она ведь не тупая; понимала, куда всё идёт и чем сегодня закончится. Вот только сглупила тогда. Раз уж решила избавиться, стоило до конца: и от меня, и от тяги Аида к светловолосым бедолагам с трагедией в анамнезе.       Злился я и на неё — понял только сейчас. Как осознал и то, что проще сказать, чем сделать: сдержать Аида — задача не из простых. Его не свяжешь и в чулан не запрёшь. Хотя идея заманчивая.       Она тем временем сложила руки перед собой, глянула — уверен, в сторону Аида — и, не сказав ни слова, развернулась и ушла.       — Не хочу смотреть, — пробормотал я, поворачиваясь к Асмодею.       — М?       Я наклонился и прошептал:       — Предпочту увидеть последствия. Когда кое-кто вернётся с осознанием, что просрал всё что мог, — этого будет достаточно. — Я фыркнул. — Хватит и его выражения лица.       Достаточно того, как эта бесячая маска безразличия сменится гневом.       Я понимал, что хочу увидеть, как потемнеет склера, как зрачок заискрится лазурным, как он выйдет из себя… Если повезёт, публично. Может, зал тряхнет, когда в приступе ярости разнесёт храм, который облизывал столько времени.       — Разумно, — подвердил Асмодей.       С облегчением, как мне показалось.       — Пойду я — посмотрю, что тут ещё есть, — отошёл я.       Но меня не отпустили — за руку поймали. Я бросил взгляд на Асмодея, вздохнул и качнул головой. Он понял. Удивительно, но понял. И отпустил.       Жаль, не единственный был такой — приставучий.       — Куда пойдём? — радостно поинтересовался Дьян.       — Ты вроде развлекаться хотел, — направившись к ступеням, напомнил я.       Змей не отставал.       — Могу и тебя научить.       — Чему?       — Развлекаться, — хмыкнул Дьян.       Видел я уже, как он «развлекается». Ни петь, ни плясать мне не хотелось.       — Я иду есть, — объявил я максимально скучно.       Вот уж где моя настоящая страсть. Интересно, сколько калорий нужно богу, чтобы словить ожирение? А мне?       — Побольше, чем смертному, — пробубнил Дьян. — Покажу, где вкуснее всего.       — По запаху найду.       — Избавиться от меня хочешь?       — Хочу, — честно ответил я.       Потому что после еды я, между прочим, планировал светскую беседу с Персефоной. Вполне культурную и без третьих лиц.       — Можем вместе пойти, — подсказал Дьян.       Вот же зараза.       — Как грубо, — обиженно процедил Змей.       Вылезай из моей головы!       — Там и так ничего интересного, — фыркнул он.       Я поднялся на последнюю ступень и обернулся — не из вежливости, а чтобы ещё раз свериться: может, отстанет? Мы встретились взглядами. Потом я перевёл взгляд дальше — на выступы, где Аид уже почти растворился среди прочих божеств.       — Будешь столько глазеть — аппетит пропадёт, — заметил Дьян и потянул меня за локоть.       Вот наглое же создание.       — Ого, — внезапно хмыкнул он. — Забавно слышать такое от воришки.       — Ты знаешь, что не я стащил твоё яйцо, — напомнил я.       Не то чтобы это звучало лучше, чем хотелось бы.       — Разницы нет, кто именно. Я просил отдать, а ты не отдал, — пожал Змей плечами. — Для меня ты такой же вор, как та ведьма, чтоб пусто ей было, — едва не сплюнул он.       — Но на меня ты не зол.       Иначе чего он такой спокойный?       На лице Змея нарисовалась хищная улыбка.       — Лучше тебе никогда не отпускать поводок и не проверять это, Явор, — сказал он тоном, который сочетается только с фразой «а теперь беги».       Но мне почему-то стало смешно.       — Всё-всё, хватит, — помахал я рукой. — Иди займись… не знаю, собой.       Он фыркнул, нахмурился, как будто я предложил ему работу, и нарочито пихнул меня плечом, проходя мимо.       — Вот и займусь.       — Вот и займись.       Что за ребячество, а?       Однако стоило ему сделать пару шагов, как Змей тут же сцепился языками с кем-то — не разобрал со спины с кем.       Я же и правда сделал несколько петель вокруг одной колонны, другой, пока не оказался с какого-то бока зала, справа от ориентира в виде того гигантского дерева, навевающего мне всё те же мысли о лукоморье, коте и Пушкине. Яблоневый сад был дальше, а тут оказалась небольшая круглая поляна, отгороженная живой изгородью. В центре — фонтан. В нём, что характерно, бурлило не что-нибудь, а вино. Игристое.       Из чаши фонтана торчала кошачья жопа. Очень узнаваемая жопа.       Мидас.       Он лакал игристое с выражением полного одухотворения. Усы стояли дыбом, глаза слегка косили, как у студента после второй бутылки, а лапы переступали от удовольствия. Прямо как в сказке. Справедливости ради, знание бэкграунда сильно меняет восприятие происходящего. Тогда я не имел понятия, а теперь знал — скажем так, в общих чертах.       Развлекаются как могут.       Схема проста: Поймал Мидас Силена и напоил пьянчужку вином, чтобы хитростью заставить пророчествовать. А Силен не лыком шит: сначала раскрыл тайны мироздания, потом наплёл про судьбу, а после воплотил его в настоящее — превратил бедолагу в кота.       Мидас метнул на меня взгляд, полный осуждения, будто знал, о чём я думаю, и, презрительно дёрнув хвостом, вернулся к своему времяпрепровождению. Видимо, наша завязавшаяся под столом дружба закончилась.       Даже жаль: кот с характером оказался. И историей.       Вздохнув, я направился к ближайшему столу и отловил тарелку с какими-то закусками. Смял одну, смял две, три… четыре, пять, шесть…       Что могу сказать?       Вкусновато, но маловато.       Кто вообще может наесться этой фигнёй размером с указательный палец?       Что ж, любая отмазка хороша, чтобы не думать о двух вещах: о происходящем сейчас на арене и о предстоящей беседе — если я, конечно, найду Персефону. Может, она тоже побежала в храм, чтобы опередить Аида и что-нибудь сделать с заключённым мной, который стоит и пожирает канапе.       Десятая только что отправилась в рот. Её ждал тёплый приём.       О ногу что-то потёрлось, и я опустил взгляд.       Мидас мстительно боднул меня лбом, притёрся боком и флегматично ударил хвостом.       — Так мы всё же друзья? — уточнил я.       Ответа не последовало: Мидас смотрел на тарелку, как на жертвоприношение. Я присел, предложил одну — она исчезла быстрее, чем я успел моргнуть, — и получил лапой по руке.       — Согласен: фигня какая-то, — предложил я ему вторую, которая закончила так же, как и предыдущая.       Я сдался — протянул ему всю тарелку. А потом выпрямился — и тут взгляд зацепился за нечто. Нечто интересное.       Люцифер стоял в отдалении, прижавшись спиной к живой изгороди в форме арки. Сначала я не понял, чего он стоит с закрытыми глазами — медитирует, что ли, как ещё кого наебать? — пока не заметил торчащую снизу макушку. И она двигалась. Ритмично.       Похоже, времени Люцифер даром не терял — решил не ждать официального старта оргии и вышел на разогрев. А может, с матушкой свидился — надо же негатив куда-то выплеснуть, так почему бы и не в рот…       Я вернул маску на место и двинулся по кругу, делая вид, что рассматриваю цветочки, ягодки, листочки…       …Аполлона.       Казалось бы, что уже нечему удивляться, а я застрял в порочном круге: вроде бы нечему — и правда нечему, — но потом появляется ещё одно чему, и вот уже снова нечему, пока не бах — и опять чему. Я устал.       И что я тут делаю?       Думал, конечно, что сегодня не столько отдыхают, сколько замышляют разное. Уж Люцифер со своими фабриками куриц-переростков должен был что-нибудь планировать, и что я вижу?       Увиденное в этот момент как раз поменялось: Люцифер задрал асимметричную рубашку, больше похожую на тунику, и ладонь исчезла под ней. Наблюдать за их брачными играми я точно не собирался, поспешив восвояси без какого-либо направления.       По пути видел знакомых и не очень; знакомых Дьяна: сам я с ними ни разу не говорил. Я как я, то есть — может, Абаддон с ними уже по душам побеседовал. По пути засвидетельствовал странный кружок музыкантов: они по очереди на свирели играли. В центре возвышался какой-то фавн с видом руководителя хора «Весёлые копыта».       Судя по всему, конкурс:       — Отдаю моё предпочтение тебе, Ликомед, — торжественно провозгласил фавн. — Ты и выйдешь на состязание.       — Но как же…       — Поликл, возьми кифару, — отрезал тот.       Походило на то, будто представители разных музыкальных академий собирались соревноваться. Это были ученики одной из, а которой — я не знал: этого не знал и Дьян.       Как искать иголку в стоге сена.       — Простите, — поймал я мимо проходящего тритона, — вы не знаете, где госпожа Персефона?       Тот качнул головой в ответ, и мне оставалось только вздохнуть.       Надо было написать плакат: «Персефона, ты мне очень срочно нужна. Подойди, пожалуйста».       Следующий прохожий вообще не отличился эмпатией: тупо уставился, как будто я сказал «привет, мама». Я сам поспешил пройти мимо, пока не начал извиняться за своё существование.       Какими-то путями я оказался посередине зала. Слева — троны, справа — ворота, вдалеке — безысходность. Стоило задуматься, как о ногу потёрлись: мягко, но настойчиво.       Конечно же, Мидас. Кто ж ещё?       Тряхнув башкой, он уверенно пошёл вперёд. Через пару шагов — остановился, оглянулся и… оскалился. Приглашение было недвусмысленным: «Ты идёшь или я тебя сейчас лапой»?       Ну и пошёл я. И, что поразительно — уже через полминуты мы действительно наткнулись на Персефону. В компании Деметры. Мне не оставалось ничего, кроме как сесть на клине, приподнять маску и взять гроздь винограда, создавая видимость бурных отношений с едой.       Персефона что-то говорила матери, а та внимательно слушала. Разобрать слова не удалось: шум вокруг стоял такой, будто каждый решил побряцать чем угодно, лишь бы привлечь к себе внимание — от кубков до костей предков. Но выражения у обеих были именно те — наконец-то кто-то что-то замышляет.       Что-то зашевелилось рядом, и Мидас залез на ложе, грозно протянув:       — Мяу!       Что, разумеется, в переводе с кошачьего означало: «Счёт за навигацию, милорд».       Обычный кот вряд ли стал есть виноград, но этот же чудной — я и предложил. А он слопал.       — Может, и подслушаешь, что они там обсуждают, раз уж ты такой полезный? — спросил я, глядя, как он уже прицеливается к следующей ягоде.       Ответа не последовало, но виноградинка исчезла.       — Не надо! — вдруг донёсся до меня голос Персефоны.       Она хмуро смотрела на мать, а та — на неё, в духе «ты меня позоришь», после чего раздражённо махнула рукой и ушла, оставив дочь — и открыв мне поле для манёвра.       Теперь нужно было плавно подкатить — так, чтобы сюжет не скатился. Точнее, моя легенда. Оставив Мидасу побольше ягод, которые тот начал катать из стороны в сторону, как самый обычный кот, я подхватил пиалу со стола и собирался уже красиво выдвинуться, но… не пришлось. Персефона сама подошла.       Что это, если не божественное провидение?       — Добрый вечер, госпожа Персефона, — улыбнулся я.       Её взгляд перескочил со стола на меня, и она замерла.       — Лихо, — тут же представился я. — Явор.       — О, — протянула она, и это «о» могло значить всё: от «фу» до «интересно».       — Вы чем-то огорчены?       — С чего бы? — она без особых церемоний отхлебнула вина, будто пыталась запить плохое настроение.       Только теперь я разглядел лёгкую измождённость: взгляд потух, а полоска губ едва розовела. Или когда тебе до отпуска две тысячи лет.       — Плохо выгляжу, да? — усмехнулся она, коснувшись щёк и задержавшись взглядом на столе.       — Напротив, вы очаровательны. Как и всегда…       — А вам откуда знать, как было всегда? — вскинула она взгляд. — Не припомню, чтобы видела вас раньше.       Они что, каждого гостя помнят?       Мне оставалось только кивнуть.       — Интуиция подсказывает, — добавил я, нацепив вежливую улыбку. — Видел вас у Мальфо. Не в восторге от… представления?       Не туда я свернул: Персефона поджала губы, а в следующее мгновение сделала ещё глоток.       На ум пришли слова Джеймса об их романе. Может быть, я немного ошибся в суждениях?       — Вам не о чем беспокоиться, — осторожно забросил я наживку. — Все смертные в конце состязания останутся живы.       — Мне претит подобный… подход, — ответила она.       Вот оно.       — Соглашусь, — кивнул я и сделал шаг ближе, прихватив пиалу.       — Но вы ведь тоже были там, — чуть прищурилась она.       — Соблюдал приличия: меня позвала госпожа Афродита и господин Гермес, — пояснил я и сделал глоток.       Это было более терпкое. Даже каплю горьковатое.       Отняв пиалу от лица, я встретился с ней взглядом. Глаза мазнули по нижней части моего лица, и Персефона рассеяно моргнула.        — Афродита, — хмыкнула она в следующий момент. — Тщательнее выбирайте себе круг общения, Явор. Вряд ли вы близко знакомы с нашим обществом: знаю, что подобные вам предпочитают уединение междумирной суете. Но в этом серпентарии самый милый — всегда и самый тлетворный.       — В чём смысл вредить мне? Я никто, — констатация факта.       Впрочем, ничего нового она мне не сказала.       Возможно, минет в исполнении Аполлона был залогом их будущего сотрудничества — как знать, каковы тут бонусы за оказания подобных услуг. Но как-то дёшево.       — Ради развлечения, — пожала она плечами. — Вы же видели, как развлекается мой дражайший супруг: бросает двух детей на растерзание того смертного…       — Но он тоже дитя… Разве что постарше и побольше, — не удержался я.       Мне не нравилось происходящее там, но так можно было выудить что-нибудь. Иногда именно через злость выныривает правда.       — К тому же их двое, а он один.       На её лбе появилась складка.       — Это ничего не меняет. Этот человек — фаворит. В то время как те дети простые… инструменты, — выдохнула она еле слышно.       — Что вы имеете в виду? — уточнил я заинтересованно, но не слишком.       Сейчас не стоило позволять сопереживанию взять вверх. Она говорила всё то, что я и так понимал, но временами стоит притворится недальновидным дурачком.       — Знаете, Явор, — сделала пару шагов в сторону богиня и села на то же место, где сидел я. — Представьте себе лес, реку… Думаю, вам будет просто это сделать, — улыбнулась она, отчего на щеках появились ямочки. — Представьте, вы стоите на берегу, голодны как цербер после поста, и днями пытаетесь поймать рыбу. Тщетно. И вот — случилось чудо: одна попалась. Может, последняя в этой реке. А может, следующая будет через неделю или две. Эта становится для вас драгоценной, верно?       Я кивнул, напряжённо следя за метафорой, которая могла привести к моральной ловушке.       — А теперь представьте: вся река плещется от рыбы, аж вода кипит. Что случится с её ценностью для вас, Явор?       — Одна, другая — всё равно.       — Вот именно, — подытожила она, и в её голосе было нечто… слишком усталое, чтобы быть высокомерным.       Ясно как белый день, к чему она вела, но Лихо вряд ли разбирался в подобных тонкостях — он не был связан с Бюро и потоком душ.       — Не уверен, что правильно понял вас, госпожа, — присел я рядом, замечая, что Мидас куда-то испарился.       Нажрался, наверное, и свалил, оставив после себя лёгкий флёр игристого и наглости.       — Когда через твои руки столетиями проходят миллионы душ, перестаёшь видеть в них личности. Их смерть перестаёт что-либо значить, потому что они всё равно вернутся. Так зачем придавать столь огромное значение жизни?       — Хотите сказать, что ваш супруг… гм, скажем, заработался?.. — понизил я голос.       — Всё может быть, — грустно усмехнулась она.       — Но что же делать в таком случае?       — От всякой работы нужно отдыхать — вы так не считаете? Вы ведь и сами здесь потому, что захотели внести толику разнообразия в вашу рутину. Мы ищем способы остаться собой. Или хотя бы почувствовать, что есть что-то, способное нас удивить.       — Насколько мне известно, госпожа, Бюро не закрывается даже на праздники.       — Верно. Но можно… делегировать. Назначить заместителя. Так поступают те, кто хоть немного дальновиден…       Как я, что ли?       Назначил ведь Асмодея, пусть ему и не нравится. Назначил и ушёл в мир людей…       Я нахмурился, уставившись перед собой.       Выгорание. Рабочее. Мне оно было незнакомо: я не так много и проработал, да и делал это, будем откровенны, в весьма лайтовом режиме. Да и сам процесс был скорее интеллектуальной зарядкой, чем каторгой. Единственным реальным стрессом были неловкие обеды с бывшими. Особенно если одна из них собирался рассказать, что «всё поняла» прямо перед входом в лифт.       — Простите, Явор. Я наговорила много чепухи, — внезапно усмехнулась Персефона и поправила волосы, явно нервничая.       — Отнюдь! — заверил я. — Как вы и сказали, я далёк от процессов мироздания, и мне действительно интересно, как всё устроено. Понимаю, что устать можно от всего — даже от работы мечты. Скажите… вы пробовали сказать всё это самому господину Аиду?       Её взгляд стал красноречивее слов.       Тот ещё слушатель, видимо. Из тех, кто «я всё понял», а через минуту делает наоборот.       — Есть вещи, на которые мы не можем повлиять, — тихо произнёс я.       — Вы правы, — кивнула она, слегка касаясь пальцами века. — Но если просто сдаться… принять это… не становится ли вся наша жизнь бессмысленной?       — То есть вы считаете, что смысл жизни в борьбе?       — Так думал… один мой знакомый, — улыбка её на секунду сделалась живой и ностальгической.       — Обычно так мыслят боги войны, — подбросил я, чувствуя, как снова дёргается поплавок.       — О, нет. Они полагают, что смысл в разрушении, а борьба же — нечто другое.       Как-то идеализированно.       — Если борешься за жизнь, губя чужие, разве это не разрушение? — уточнил я, отклоняясь назад.       — Безусловно, Явор. Но разрушение — это завершение. Борьба же — процесс. А у процесса всегда есть разные пути.       — Это вам ваш знакомый поведал? — прищурился я.       Ответом мне стал кивок.       — Интересно было бы с ним побеседовать, — с наигранной заинтересованностью произнёс я. — Он сегодня здесь?       — К счастью… или, возможно, к сожалению, — чуть скривилась она. — Нет.       — Он вас обидел?       Теперь у меня не оставалось сомнений, что речь о старом добром Абаддоне.       Персефона задержалась на мне взглядом и тут же отвела его.       — Простите, если полез не в свою корзину с гранатами, — добавил я чуть мягче.       — Напротив, — вздохнула она. — Приятно время от времени выговориться незнакомцу. Особенно такому, кто не перебивает и… носит маску. Это помогает. Как исповедь в темноте. За это — благодарю.       Повисла тишина, но не продолжительная.       — Бытует мнение, что Лиха — создания уродливые, — вдруг сказала она, вновь обратив внимание на моё лицо. Точнее, на ту его часть, что была видна. — Но… что-то не верится. Может, вы настолько прекрасны, что сводите с ума одним видом, вот и прячетесь по лесам — ради всеобщей безопасности?       Я не удержался и смешливо фыркнул.       — О, я бы с радостью поверил, госпожа… Но зеркало ежедневно бьёт меня ложкой правды по лбу.       — Снимите маску — и мы усомнимся вместе? — приподняла бровь.       Да что ж им неймётся-то?       — Увы, я боюсь, что вы потеряете интерес, а я — ореол загадочности.       — Жаль, — улыбнулась она. — Тем не менее каждый имеет право на секреты. Что до моей печали…       Зал вдруг задрожал. Сначала едва, как будто кто-то грохнул дверью в другом крыле. Потом — сильнее. Под ногами пошли мелкие волны, фрукты подпрыгнули на блюдах, вино в чашах колыхнулось. Гул голосов усилился, перешёл в возбуждённое шипение. Кто-то воскликнул, кто-то хмыкнул — а Персефона не сказала ни слова. Только взгляд её потемнел и губы сжались в недовольную полоску.       — Что это было? — спросил я с деланным испугом, крутанув головой.       Ну давай, Павел, сыграй идиота убедительнее. Как будто ты не знаешь, что это опять он.       — Только что мой супруг подписал себе смертный приговор, — отрешённо прошептала Персефона.       Сделала она это скорее для себя, чем для меня, и тут же поднялась.       Я остался сидеть, следя, как она уходит.       Вот и раскачалась лодка.       Но кто кого утянет за собой — пока не ясно.