Элевсинии

      Дверь хлопает — гулко, словно крышка гроба. И тишина. Нити натягиваются так, что боль дрожит в рёбрах. Ещё чуть-чуть, и треснет нутро — порвётся на три части, разделится на три головы, разобьётся на три души. Стоит князю уйти — и сердце тянется за ним: догнать, вцепиться клыками, кольцами обвиться. Но приходится стоять. Стоять тут, перед псиной блохастой.       Гул идёт от самой земли, из глубин подземных, — камни дрожат, воздух густеет. Дьян отвечает шипением; хвост бьёт по плитам, капли яда падают, но толку мало. Эта тварь не отступит.       — Ну что, братец-пёс, побалуется душа? — роняет Дьян утробно, будто угли под языком.       И бросается. Скользит, уворачивается. Пасть к пасти, клык на клык. Вгрызаются друг в друга, катятся по каменным плитам, разбрасывая слюну и кровь. Запах железа, мокрой шерсти и чего-то древнего, что разгоняет кровь, обволакивает зал, как дым.       А потом — щёлчок, и уже не звери, а люди. Только не люди, а зверьё в коже.       Цербер выпрямляется, ростом выше любой двери. Кожа чёрная, будто обугленная; волосы тяжёлыми волнами спадают на плечи, вьются вдоль груди. Карие глаза смотрят так, что всякому — и змею тоже — становиться добычей. Плечи широки, руки — словно жерди: один удар, и хребет в пыль.       Дьян сгибается, опираясь на ладонь, и тяжело дышит. Язык чуть не вываливается, так жаждет ощутить и огонь, и яд, и князя. Но князя нет. Князь — за дверью с треклятым божком. А здесь — только этот.       Канат внутри тянется и тянется, будто вот-вот лопнет.       — Смотри-ка ты, — хрипит Дьян, скалясь, — показал морду поганую, пёс смердящий.       Цербер не двигается. Только глаза прищуривает — тёмные как сама бездна.       — Ждать тебе лучше здесь, — глухо говорит он, будто валуны перекатываются в груди. — Хозяин ведает, что творит.       «Хозяин…»       Дьян скалится шире; кровь на зубах вязнет. Нет сил обернуться во всей красе — всё потрачено в проклятом лабиринте. И винить бы князя, что часть его силы сожрал — да как тут винить?       — Плевать мне, что там твой хозяин удумал, — злобно и с хрипотцой шипит Дьян. — Моё дело маленькое: князя защищать. Или у тебя башка одна — потому и не ведаешь, что втрое нутро болит всегда сильней?       — Всякий, кто переступит порог, будет растерзан, — спокойно отвечает Цербер. — Ты останешься здесь.       Дьян сплёвывает кровь; смеётся сипло, с надсадой.       — Ты — сторожка у ворот, каменный столб с клыками. Что знаешь ты о том, как нутро рвёт, да рёбра трещат, будто бочки весенние?       Цербер молчит. Глаза его — янтарь с грязью — спокойные и чужие.       — Знаю, — наконец гулко произносит он, — твоё место — быть преградой. Так же, как моё.       — Да ну? — Дьян наклоняется ближе, вдыхает гарь и жар. — Моё место ныне — рядом с ним. Хоть в яме, хоть в огне, хоть в самой пропасти. Моё место там, где он. А ты — цепь на воротах.       И снова ноет внутри, будто сердце вытягивает канатом из груди. Дьяна передёргивает.       — Цепь бы я перегрыз, лишь бы туда, — рычит он, глаза сверкают. — А ты мне «жди» говоришь.       Цербер склоняет голову едва заметно, точно пёс, что выслушал хозяина и отмахнулся.       — Ждать — не позор, — роняет он низко.       Дьян хохочет.       — Вот и стой как столб. А я — не из камня. Я из пламени, слышишь? Все три глотки мои жаждут попробовать твою плоть на вкус.       Он рычит и бросается вперёд. Цербер не двигается с места — только чуть поворачивается в сторону, и этого хватает: одним движением подхватывает Дьяна, с лёгкостью опрокидывает на спину. Плиты гулко отзываются, когда тело ударяется о камень. Воздух на секунду уходит из лёгких — с хрипом, похожим на змеиное шипение.       — Всё ещё думаешь, что готов сражаться? — спрашивает Цербер, нависая.       Он не держит, но придавливает всем весом — взглядом, телом, самим существом.       Дьян пыхтит, приподнимается на локтях, но в тот же миг ладонь Цербера опускается ему на грудь и прижимает обратно к земле.       — Ты забылся, — произносит он. Голос всё тот же: спокойный и густой, будто лава просачивается сквозь трещины. — Забыл, кто ты и что должен сторожить. Что хранить. Твоя плоть — броня, не пламя. Ты слишком часто ходишь в этой форме — и потому перенял все их слабости. И желания.       — Слабости и желания? — Дьян хрипит, скалясь. — Да ты просто завидуешь! В отличие от тебя, я — личность. А ты — швейцар на поводке!       Цербер молчит. Потом склоняется ближе: так, что дыхание обжигает скулу.       — Ты думаешь, он видит тебя? — глаза Цербера прожигают насквозь. — Павел, Абаддон — как его ни назови — он не твой. Никогда не был. Он даже не знает, кто ты.       Да чтоб он провалился со своей мудростью.       Дьян замирает под ним. Не от страха — от злости, что липнет к коже, как чешуя в линьку. И не сказать ничего, и не промолчать — слов нет.       «Он не знает, кто ты».       Конечно, не знает. Так и задумано было. Пусть думает, будто он — подачка от Яги, кость в зубах да ошейник на шее. Сторож. Приставленный. Один из. А не тот, кто сам дорогу прогрыз; не тот, кого трижды гнали прочь — и трижды он возвращался.       Князь отвергал, — да, — со всей своей ледяной благостью.       «Я не ищу стража», — говорил.       «Ты не нужен мне», — говорил.       «Ты здесь заскучаешь», — говорил.       А Дьян… А Дьян лапы сложил? А шиш тебе. Он в болоте от крови отмывался, хвост узлом завязывал и обратно полз. Не ради мести, не ради гордости — ради него.       Потому что сердце у него, у дурня, лишь одно, и каждая его чешуйка дышит князем.       А князь не должен знать: подумает, что якорь на шее, что навязали, что выхода нет. А Дьян, чтоб он знал, сам выбрал. Сам захотел. Сам устроил этот балаган со старой ведьмой, с договорами, байками и лёгкой победой. Сделал вид, будто цепью приковали против воли. А то бы князь снова сказал: «Уходи».       Пусть ныне не помнит ничего; пусть зовёт себя иным именем — Дьян видит суть. Чует её, как морось по коже.        Но Цербер знает. Потому и смотрит так: с осуждением, с жалостью, как на подстреленную птицу.       Да ступай к чертям.       Дьян резко дёргается, подворачивается, сцепляет руки — и Цербер летит на спину; плиты трещат, камни заходятся эхом.       Теперь он сверху. Давит. Не весом — злобой.       — Думаешь, знаешь, каково это — быть отвергнутым и всё равно виться у ног? — шипит он прямо в лицо. — Я бы хвост себе отгрыз, лишь бы быть рядом!       Горло под пальцами пульсирует. Грудь ходит вровень с его дыханием. Дьян давит — до хруста, до дрожи в ладонях, до того предела, где слабость оборачивается властью.       Цербер не отводит взгляда и не сопротивляется. И в тот миг, прежде чем Дьян успевает моргнуть, мозолистая ладонь ложится ему на затылок. Тепло. Прежде чем он успевает огрызнуться, Цербер тянет его вниз — и целует.       Как зверь.       Хватает, цепляется, вдавливается. Язык — острый, как коготь; дыхание — с гарью; на вкус — соль да пепел. Близко, сильно, но не ласка — поединок.       Дьян дёргается — от того, что клыки вот-вот врежутся в губы, что язык извивается как змея весною. И сам, остолоп, вжимается сильнее: тело предательски жаждет не нежности, а близости; не любви — зубов в шею.       Цербер отстраняется резко. Глаза горят. А у Дьяна на губах — кровь. То ли его, то ли чужая.       — О, — выдыхает он и усмехается, облизнув губу. — Про слабости и желания мои плёл, а сам вот он ты: порыв да похоть.       Склоняется ближе, почти касаясь носом.       — Прямо как они.       И шипит сладко, сквозь зубы, будто только что вырвал кусок сочного мяса. Через миг рвётся вперёд. Сила крепнет, ярость кипит — он почти подлетает к двери. Но не успевает.       Железная хватка сжимает лодыжку. Мир переворачивается. Дьяна, как тряпичную куклу, разворачивают в воздухе и с гулким ударом вбивают в каменную стену. Пыль осыпается; воздух из лёгких выходит со свистом.       Цербер стоит вплотную, прижав его плечом, — так, что камень трещит, а дыхание режет горло.       — Бесполезно, — говорит тихо. — Князь не в форме.       — Заткнись! — Дьян рявкает, запрокидывая голову.       Злость выходит с хрипом в отчаянном рывке, будто пламя вырывается из треснувшего горна. Кожа рвётся; мышцы тянутся… и тянутся. Но ничего. Ни хвоста, ни крыльев. Только тело ломается в бессилии.       — Ну же… — сипит он, выгибаясь и ногтями царапая камень. — Давай!..       Цербер склоняется ближе, и дыхание жарит ухо, как из печи.       — Видишь? — шепчет. — Из-за него ты едва сильнее низшего. Этого ли ты жаждал, Змей?       Дьян рвано хватает воздух губами, а в следующую секунду резко подаётся вперёд. Клыки врезаются в плечо Цербера так глубоко, что кожа рвётся и солёная кровь брызжет в рот. Он впивается сильнее, рычит, давится вкусом.       Цербер отшатывается, гудит низко — будто в груди перекатываются раскаты грома. Дёргает Дьяна за волосы, но тот не отпускает. Клыки всё глубже вспарывают плоть, и лишь когда Цербер резко вжимает его в стену, Дьян размыкает челюсти.       — Вот это, — сипит он, — ближе к делу.       Воздух врывается в лёгкие, и тело ломается само: вытягивается, скручивается; кости трещат, кожа сбрасывается и обнажается чешуя. Бросок — и Дьян скользит кольцами по телу Цербера, обвивается вокруг шеи, сжимает. Сила в каждом кольце — как стальная пружина. С шипением он затягивает узел всё крепче, слыша, как мышцы напрягаются, дыхание сбивается, ещё миг — и… всё.       Но Цербер не сдаётся.       Разрастается гул; тело идёт трещинами, расширяется, кости выгибаются. Плоть рвётся, переплавляясь и срастаясь заново. Человеческая тень тает, и встаёт зверь: пёс чёрный — дымящийся колос с тремя головами. Каждая — с оскаленной пастью; каждая рычит, а вместе они создают рёв, что обрушивается громом и оглушает Дьяна.       А он только скалится, мотнув головой:       — Во, братец, вымахал… Чего, с меня срисовал, пёс смердящий? Да только моё нутро троекратно, а у тебя — три пасти да одна пустая башка.       Цербер рычит; каждая пасть отдельно. Дьян уворачивается, скользя ужом мимо лапы, и шипит сквозь смех:       — Рычи, рычи… всё едино, что хор в три голоса, а смысла ни на грош.       Одна из голов метается вперёд — клыки клацают в пустоте, едва не захватывая хвост. Дьян выворачивается, меняет форму, цепляется когтями за стену, по спирали обвивает колонну и вновь бросается вниз, врезаясь боком в звериную тушу.       — Хотел меня переплюнуть, братец? — облизывается он. — Да не выйдет. Я из трёх душ слеплен, а ты из трёх глоток слюнявых!       Три головы лают враз, гул впечатывается в грудь, и одним рывком лапа, размером с половину тела Дьяна, ударяет, прижав его к полу. Камень трещит, крошится под когтями. Давит так, что кости поют треском.       Дьян извивается, рвётся, но понимает — впустую. Связь рвётся. Чует нутром: будто сердце вырвали голыми руками.       Князь. Его сила больше не течёт к нему, не держит, не подпитывает. Ниточка истончилась — прозрачная и без того ломкая.       И он понимает: свершилось то, чего не должно было быть.       Сердце уходит в пятки, злость — пузырится в горле пеной. Дьян оборачивается змеёй, рвётся, шипит, бьётся как рыба об лёд, но Цербер давит крепче. Мир качается, в груди пустота — будто вывернули наизнанку.       «Что… что ты сделал?! — эхом кричит он в мыслях, но не к псу обращаясь, а к тому, кого не видит. — Князь…»       Цербер вновь ломается: громадина сжимается, клубится, пока над ним не возвышается пёс. Дым стекает с боков; шерсть тёмно блестит. Он резко оборачивается к двери. Уши двигаются — будто уловил зов. Зов, что для Дьяна — тишина.       И прежде чем он успевает метнуться прочь, челюсти смыкаются на его теле. Не разрывают кожу — лишь держат так, что каждое движение отдаётся болью.       Цербер несёт его туда. Туда, но на чужих правилах.       Дьян извивается, скручивается, хвостом бьёт по наглой морде, но зубы лишь впиваются крепче — как железный обруч, что сдавливает каждый вдох.       Дверь распахнута. И первое, что пронзает его — резкий укол в грудной клетке, будто игла в самое сердце. Он видит князя на постели. И руки, и ноги в кандалах; грудь ходит ходуном, в глазах сверкает бешенство. Он злится — и костяшки белеют, когда дёргает за цепи. Так злится, как зверь, прижатый к решётке. Не может вырваться. Ослаб.       И хуже — подле него стоит мерзкий царь. Стоит слишком близко. Как хозяин — как тень, что уже наложила руку на чужое золото.       Дьян замирает на миг — дыхание спирает, — а потом взрывается, рвётся, пытается высвободиться из пасти, что сжимается всё сильнее.       И в этот миг слышит:        — Пусти его, или…