Элевсинии

      Цербер, мать его за ногу, величественно вошёл в зал, тяжело ступая массивными лапами. Из пасти живописно торчал Дьян, брыкаясь как уж в кипятке. Каждый его вздох сопровождался шипением, которое эхом разносилось по залу, но несмотря на все усилия, он будто бы не мог выбраться из зубов пса, а каждый рывок лишь усиливал хватку.       Что за…       — Пусти его, или… — начал я и тут же дёрнулся вперёд — насколько позволяли цепи.       Железо звякнуло, напомнив, что дни великого и ужасного «или» пока что отложены. Максимум — переставить комод смогу. Если комод очень захочет. Как-то отвык я от этого.       Аид сидел там же, где и был: идеально ровно. В глазах — покой. Будто не происходило ничего из ряда вон; он не замечал ни пса, ни Дьяна, ни моих попыток выглядеть угрожающе, будучи прикованным к койке.       Говнюк.       — …или тебе мало не покажется, — закончил я, прищурившись.       — Пытаешься угрожать мне? — спросил Аид. Он не то чтобы улыбнулся — скорее, усмешка скользнула по его лицу, как блик по мрамору. — Угрозы, как и слова, Павел, — ветер. Легки, вездесущи… но ни к чему не обязывают.       Ага, философия пошла. Типично.       Я сжал кулаки.       Да что с ним вообще не так? Он всегда такой или это просто способ довести меня до белого каления? Судя по выражению лица, где процентов двадцать занимала скука, а остальные восемьдесят — самодовольное «я бог, ты — мусор», второе.       — Пусти его, или я разнесу этот храм к чертям! — процедил я, чувствуя, как кровь закипает.       Не то чтобы у меня реально был план, как именно всё разнести, разве что цепью помахать и крикнуть «бум». Но в теории звучит угрожающе, а теория — тоже оружие.       — Боюсь, тебе даже царапину не удастся оставить, — заметил Аид, равнодушно пожав плечами.       Цербер, держа Дьяна в пасти, утробно зарычал, словно подтверждая мудрость хозяина. Дьян в этот момент напоминал скорее забытый резиновый шланг, чем грозного стража. Я бросил на него быстрый взгляд, и тот ответил мне многозначительным шипением. Если бы у него были пальцы, он бы точно показал мне средний.       Почему я его не слышу?..       — И что теперь? — вернулся я к Аиду. — Думаешь, я буду тут спокойно валяться? Стоит мне только освободиться — и тогда ты сам окажешься прикован к этой чёртовой кровати!       Вышло не слишком внушительно: много злости и мало рычагов давления — сам это понимал. Разве что Асмодей вдруг решит нагрянуть. Он ведь может? Может же сюда пробраться?..       Аид наконец полностью обратил на меня внимание. Его глаза блеснули сдержанным весельем — будто ему доставляло удовольствие видеть меня в цепях.       — Ты видишь себя бурей, но на деле лишь песчинка, подхваченная потоком. Говоришь о разрушении, но что именно хочешь разрушить? Себя? Меня? Или устои самого мира? — прошелестел он. — Я думал над этим всё то время, что тебя не было.       Отлично. Теперь он превратился в ходячую цитату. Может, если я разрушу этот храм, он просто переключится на Басни Эзопа?       — Смешно и тупо, — откинулся я назад, башкой поелозив по подушкам.       — Что именно?       — Думать, что если будешь говорить загадками, я сдамся.       — Мы лишь пешки на великой доске, Павел, — произнёс он размеренно, словно истину, которую повторял уже тысячу раз. — Даже я. Даже ты. Суть не в том, кто занимает каждую клетку, а в том — кто способен разглядеть, зачем сама партия начата.        «Аид твой так вообще нудный до ужаса: жизнь — тлен, и всё такое. Круговорот жизни, река должна течь в то русло, в которое ей суждено, у русла нет ни начала, ни конца…» — вот теперь она была права.       У него что, встроенный тумблер? «Насмешки, вечность, крупица мудрости» — и по кругу.       Я усмехнулся.       — Хочешь говорить метафорами? Да это самый настоящий цирк. Ты — клоун, Цербер — сраный пудель Тузик, а я — зритель, который случайно забрёл не на то представление.       — И всё же ты в самом центре цирковой арены, — заметил Аид, дёрнув уголком рта. — А значит, не просто зритель.       Я окинул его взглядом и понял: спорить с ним сейчас — всё равно что уговаривать камень поверить в теорию относительности. Но разве я когда-то пасовал перед тупыми задачами?       Цербер всё ещё стоял посреди зала, угрожающе порыкивая. Дьян, торчащий из его пасти, извернулся и посмотрел на меня так укоризненно, что я почти услышал в голове: «Ну? Чего лежишь? Может, попробуешь, блин, что-нибудь сделать?» Но ситуация была так себе: у меня на руках висели цепи, а на душе — философствующий Аид, который, судя по всему, сейчас решил провести мастер-класс «Судьба для чайников».       Я вздохнул:       — Ладно, оставим философию старикам в креслах-качалках. Что у тебя там с Персефоной? Она заманила меня сюда. И знаешь, на секунду показалась мне… ну, влюблённой в Абаддона.       Вместо ответа по существу Аид лишь чуть склонил голову, как профессор, услышавший банальный вопрос от студента на первом курсе.       — Любовь и ненависть не так уж различны, — произнёс он с той самой равнодушной интонацией, что бесила меня сильнее кандалов. — Она хотела одного, но, как и многие, не поняла: желание было лишь иллюзией.       Реально, где у него кнопка «Вырубить псевдомудрость»?       Я даже скосил глаза, ища ту на груди.       Хотя, может, это он так хочет меня впечатлить? Типа, философией до стояка. По лбу.       — Так чем ты ей угрожал? — стоило хоть как-то приземлить разговор.       Аид усмехнулся.       — Она думала, что свобода — это выбор. Что, если освободится от меня, всё станет проще. Но каждое действие — череда последствий. Я лишь показал ей эту цепь.       — Ты показал ей цепь? — уточнил я, даже не пытаясь скрыть удивление. — Это что, метафора, да? — Я дёрнул руками, и цепи громко зазвенели. — Или ты ей прям настоящие показал? «Смотри, Перси, коллекция осень–зима: кандалы в минималистичном стиле. Куплю, если будешь плохо себя вести».       Взгляд Аида замер на звеньях, будто бы их обласкал и снова сфокусировался на моём лице.       — Нет, не эти, — произнёс он спокойно, но с каким-то усталым оттенком: отвлёк его, видимо, своим тупым вопросом от глубоких мыслей о вечности. — Я лишь напомнил ей, что её свобода — иллюзия. Даже если бы она получила то, чего хотела, всё равно осталась бы пленницей собственных желаний.       — То есть ты показал ей, что она в ловушке, даже когда думает, что не в ловушке? Гениально, — хмыкнул я. — «Ты свободен, когда понимаешь, что не свободен» — ты у кого в статусе вычитал, умник? У какой-нибудь девицы, у которой на аватарке свечка и кот?       Моя попытка задеть его провалилась: Аид чуть улыбнулся. Я был готов поклясться, что он наконец вырубит этот нудный трындеж и включит режим угрозы.       — И тебе, Павел, стоит задуматься о том, кто держит ключ от твоей клетки. Или ты полагаешь, что сейчас свободен?       — Гм… ну, пока я болтаюсь в наручниках, знаешь ли, свобода особо не чувствуется, — раздражённо хмыкнул я и подался вперёд насколько позволяли цепи. — Но у меня талантов не меньше, чем у сказочных персонажей: я от дедушки ушёл, от бабушки ушёл, от зайца ушёл, от волка ушёл, от медведя ушёл… так что от тебя, говнюк, тем более ускользну.       Аид чуть поднял брови. На его физиономии не было удивления, но, судя едва по заметному сиянию глаз, ему либо были по душе мои попытки сопротивления, либо же они его раздражали.       — Персефона не свободы от меня хотела, — проговорил он, глядя мимо меня, будто беседуя сам с собой. — Она хотела свободы от себя. И ты, Павел, в том же положении.       — Что ты, чёрт возьми, несёшь? — я начал терять терпение. — Персефона хотела убить тебя, Аид! Убить, мать твою! Это не «свобода от себя» и не философский клуб по четвергам, это самый натуральный бунт на корабле! А ты тут мне лекцию читаешь про клетку для канарейки.       Он задумчиво вздохнул и уставился в одну точку.       Завис, что ли?       — Знаешь, почему?       Ан нет.       — Потому что она думает, что я держу её в клетке. Но что есть клетка? Стены вокруг нас? Или наш страх, который мы обращаем в прутья?       Пиздец.       — У тебя талант, — я фыркнул. — Из прямого факта «меня хотят прирезать» сделать загадку уровня «угадай животное по рогам». Может, хватит этих тупых метафор и поговорим, как люди?       — Но мы не люди…       — Почему Персефона на самом деле хотела тебя убить? — проигнорировал я его слова.       Аид чуть склонил голову, и взгляд стал серьёзным, почти грустным.       — Потому что в её глазах я — воплощение оков. Она думает, что уничтожит меня — и разрушит свою клетку. Как и ты, — он посмотрел прямо в глаза, — надеешься, что, разрушив этот храм или меня, получишь ответ.       Кровь стучала в висках, злость клокотала. Бред сивой кобылы, но звучал так, будто он реально верил в эту чушь.… Или же за его словами скрывалось что-то важное, что я не мог или не хотел понять.       — Оковы, цепи, страх… Хватит уже! — я рванул, и цепи жалобно зазвенели. — И прикажи своей собаке, чтобы она перестала жевать Дьяна, пока не проглотила!       Аид, казалось, на миг задумался, потом щёлкнул пальцами. Цербер тут же перестал рычать и нехотя разжал пасть. Дьян вывалился на пол и, шипя, извернулся. Метнул в меня возмущённый взгляд, будто я виноват, что он теперь слюнявый. Сказать он, похоже, тоже хотел пару ласковых, но вместо слов получилось жалкое «ш-ш-ш».       Почему, чёрт возьми, связь не работает?..       — Думаю, ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя, — сказал Аид.        Он взмахнул рукой в сторону угла зала, где, как оказалось, стояла внушительная птичья клетка: вырванная из какого-то причудливого интерьера.       — Цербер, помести его туда.       Пёс ухватил Дьяна за хвост и аккуратно переложил в клетку. Тот попытался возмутиться, но выглядел скорее как смятая тряпка, чем как Змей Горыныч. Прутья скрипнули, дверь захлопнулась, и Цербер уселся рядом, с довольным видом облизав клыки.       Я уже ненавижу эту собаку… И как я пускал её на кровать?       — Ну ничего себе, коллекционер, — заметил я, увидев вдоль стены ещё с десяток клеток. — Это что, на случай, если воробьи решат массово захватить Олимп?       Аид бросил на меня короткий взгляд и усмехнулся.       — Клетки бывают полезны: сдерживают тех, кто ещё не готов к свободе, — сказал он, указав на Дьяна, который жалобно шипел за решёткой. — Иногда это единственный способ сохранить порядок.       — О, конечно, порядок, — покивал я. — Ага. Потому что если посадить Змея Горыныча в клетку для попугаев, мироздание сразу стабилизируется.       Аид не отводил взгляда от клетки, но голос прозвучал тише:       — Не все готовы к тому, что называют свободой. Иногда проще идти за кем-то и не задавать вопросов.        Я скривился.       — Только у меня стойкое ощущение, что ты куда больше любишь раздавать наручники, чем ключи. Я ещё твоё сраное тавро не забыл — спасибо за сувенир.       — Я не храню ключи от каждой клетки, — парировал Аид, и его взгляд стал острым, как лезвие. — Повторюсь: каждый сам кует свои цепи. Абаддон это понимал, когда заключил себя в темницу…       И он внезапно усмехнулся, а глаза резко потемнели. Знал я, что это означает: кто-то злится.       — И заставил меня поверить, что способен доверить кому-то замок от неё, — прошелестел Аид.       — Неужели обиделся, что он ключ Асмодею подкинул? Так это ж очевидно почему. Ты. Его. Достал. Иначе бы он не прятался от тебя столько лет, а я тут не лежал в цепях.       Я машинально перевёл взгляд на Дьяна.       «Слышишь?..»       Тишина.       Тот лишь сверкал глазами-бусинками.       Аид опустил взгляд на меня, и на лице появилось нечто странное… Не ярость — хуже: разочарование. Точно взрослый, который смотрит на ребёнка, который только что разбил любимую вазу и врёт: «Это кот».       — Абаддон не прятался, — вкрадчиво произнёс Аид. — Он создавал отдушину: убежище — и физическое, и душевное. Но ошибся в том, что думал, будто может контролировать своё окружение. Как и Персефона, он хотел обрести свободу через власть. А власть, — он склонил голову, — такая же иллюзия. Даже для нас.       — Ага, — я усмехнулся, закинул ногу на ногу, даже не дёргаясь в цепях. — И это мне говорит бог, который держит меня привязанным, как собаку во дворе. Классное у тебя представление о свободе, не находишь?       Аид не ответил сразу, будто смаковал мои слова. Затем он медленно кивнул, соглашаясь с чем-то, что только ему одному было известно.       — Подобно ей, ты считаешь, что истинная свобода в отсутствии ограничений. Но это ошибка. Абаддон понял это, но слишком поздно. Поэтому и передал ключ Асмодею. Доверие, — он усмехнулся, — тоже своего рода цепь.       Как же меня заебало это нытьё о свободе.       — Ага, мыслитель века, — фыркнул я. — Только давай по-честному: он просто не доверял тебе. Он выбрал Асмодея, потому что ты для него был удавкой на шее. Как и для Персефоны. Она хотела избавиться от тебя, потому что ты её душил. А душил ты её, потому что мудак, Аид, — вот тебе и вся сложная философия на коленке. День откровений, мать его.       Аид не сразу ответил. Глаза снова потемнели, и он отвернулся к клетке с Дьяном. Только бы он не начал угрожать мне его жизнью или ещё чем — я в этом деле был новичком.       — Ты слишком упрощаешь, — сказал он наконец, и голос стал глуше. — Наши отношения нельзя свести к «душить» или «не душить». Абаддон, Персефона… оба искали во мне то, чего я не мог им дать. И оба не были готовы принять то, что нашли.       И вот тут я засмеялся так, что показалось — даже вино в кубках на празднике вздрогнуло. Ну, утрирую, конечно… Чуть-чуть.       — А нашли они, в общем-то, тебя, — отсмеявшись, сказал я. — И это уже само по себе диагноз.       — Нет, — отрезал он и подался вперёд, нависнув надо мной. Голос хлестнул, как кнут. — Она хотела избавиться от меня, но не потому, что я был для неё клеткой. Клетка была в ней самой. Как и в Абаддоне. Он никогда не мог довериться до конца, потому что боялся утратить контроль.       — Слушай, философия у тебя — хоть на подоконнике с сигареткой сиди и выкладывай в сторис, — я закатил глаза. — Но ты хоть сам себя слышишь? Ты не оставляешь людям выбора, а потом удивляешься, что они мечтают сбежать от тебя. Да у них тупо нет вариантов, кроме как бунтовать!       — А разве у меня был выбор? — Аид чуть склонил голову, и его взгляд стал ледяным. — Думаешь, мне доставляло удовольствие держать Абаддона под контролем? Он был близок к разрушению всего. И я обязан был вмешаться. Иногда порядок важнее свободы. Персефона этого не понимает. Она…       Он осёкся.       Я мгновенно насторожился.       — Что? Она что? — прищурился я. — Давай, выкладывай. Что ты с ней сделал? Чем так прижал, что она теперь только и думает, как тебя угрохать?       Аид снова усмехнулся, на этот раз чуть горько.       — Я не запугивал её, Павел, — лишь показал её собственный страх. Она думала, что, избавившись от меня, обретёт покой. Как и Абаддон. Он считал, что, скрывшись в мире смертных, станет свободным. Но ты же видишь, где мы теперь?       Я стиснул зубы.       Это был какой-то долбаный круговорот безысходности: оковы, свобода, страх…       — Может, они оба хотели одного — быть свободными не в прямом смысле этого слова, а свободными именно от тебя, — процедил я, глядя прямо в глаза. — И быть вместе.       Аид, хоть и старался держать лицо, но я заметил, как его взгляд на секунду стал жестче. Появился надлом; внутри него что-то закопошилось, хотя внешне он всё ещё выглядел воплощением спокойствия.       — А ты не даёшь им этого. — Я усмехнулся и добавил, медленно подавшись к нему: — У богов, любовь ведь странная штука — ты сам мне об этом втирал. Да и не только ты. Все спят со всеми, так что это больше напоминает некую… коммуну. Так чего ты так переполошился? Боишься, что они могут обрести счастье без тебя?       Аид резко выпрямился, будто что-то внутри него вспыхнуло, но почти мгновенно снова собрался, натянув привычную невозмутимость.       Как бы не так.       Я видел, что под этой маской кипит, — и натянул свою: маску полного идиота, которому всё равно.       — Что, задело, да?       Этот спектакль даже начал забавлять.       — Ты ведь был уверен, что Абаддон всегда будет под боком, что у тебя безлимитная бронь на место возле него; льготная подписка на вечность, так сказать… — продолжил я нагнетать.       Он молчал, но челюсть напряглась. Уголок губ дёрнулся, и это точно не была улыбка. Скорее то самое «почти сорвался». И мне понравилось.       — А Персефона? — я склонил голову набок. — Ты ведь знал, что её тянуло к Абаддону, но решил, что сможешь переписать чужую историю под себя. У вас, богов, всё по-детски просто: «моё» — и точка. Вот только она ведь изначально выбрала не тебя — Абаддона. И каково это: быть заменой, м?       — Хватит, — тихо сказал Аид.       И это больше напоминало просьбу, чем приказ.       — Нет, не хватит, — отрезал я. — Она пошла к тебе не потому, что хотела. У неё просто не было другого выхода, верно? И ты это знал. Ты всегда знал, что останешься для неё запасным вариантом. Утешительным призом. Вот почему ты до сих пор не отпускаешь ни её, ни его. Потому что боишься, что потеряешь обоих. Хотя, если уж на чистоту… они никогда тебе и не принадлежали.       — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, Павел, — прошептал Аид, и в этом шёпоте звенела сталь. — Тебе кажется, что это игра, что ты можешь бросаться словами и судить богов, как смертный. Но не понимаешь, что значат истинные связи. Ты — всего лишь тень того, кем был Абаддон. Знаешь лишь крохи от его жизни. А Персефона… Она ищет выход, которого нет. Потому что её любовь к нему — тоже клетка, — он резко поднялся, и взгляд стал тяжелее. — Как и моя.       Похоже, маска мудреца начала трескаться.       — Ага, твоя «любовь» — это помешательство, — хмыкнул я. — Ты возвёл целый храм вокруг того, кто тебя не хочет. Что это за любовь, где один скрывается, а второй носится за ним, как школьный сталкер, караулящий у подъезда?       — Можем и дальше говорить о тебе в третьем лице, — заметил Аид и подошёл к клетке.       — Я — лишь тень того, кем был Абаддон, — пожал я плечами. — Ты сам только что сказал.       Я и сам твердил себе, что я — не он. Но, чёрт возьми, слова Аида всё равно задели. Самую малость. Совсем каплю.       — И это ничего не меняет, потому что ты также его новое начало, — сказал Аид.       Новое… что?       — Паршивая шутка, — фыркнул я. — Какое, к чёрту, «новое начало»? Типа шанс для нас? — И я расхохотался, запрокинув голову. — Если ты хотел что-то исправить, стоило пригласить меня на ужин, а не приковывать к кровати.       — И ты бы сбежал, — припечатал он.       — Серьёзно? — я приподнял бровь. — А ты ожидал другого? Я видел тебя на арене, Аид. Видел, как ты смотрел на смерть тех близнецов так, будто просматриваешь прогноз погоды: «днём ясно, вечером пара смертей».       Аид заложил руки за спину и повернулся ко мне.       — Я тот, кто стоит у врат смерти, Павел. Через моё Бюро проходят миллионы душ. Ты хочешь, чтобы я каждой сопереживал?       — Да не в этом дело! — вырвалось с досадой. — Там были не «души», а два живых человека, которых ты раз за разом гнал на убой из прихоти!       — Твоя чрезмерная восприимчивость может стать проблемой, — задумчиво произнёс он. — Но в то же время именно в этом часть… твоего очарования.       — Очарования? — я прищурился, а злость закипала в груди. — То есть ты называешь мою реакцию на смерть «очаровательной»?       Он снова натянул маску. Словно поправил её прямо при мне. Его губы тронула тонкая, почти издевательская улыбка.       — В определённом смысле, да. Ты уязвим по-человечески. И это… интригует.       Я стиснул зубы так, что скулы заныли.        — Ты ведь понимаешь, что в этом, блядь, нет ничего милого? Это ж насколько надо быть чёрствым…       Аид вздохнул, как будто я тут ему нудную лекцию читаю, а он давно конспект отложил.       — Для таких как я, жизнь и смерть — два состояния. Река, что замыкается в себе. Мы существуем за их пределами, как и за пределами страха перед ними. Это… неизбежность. Что бы ты ни делал, что бы ни говорил, люди умирают. И каждый раз это выглядит одинаково.       — Ага, только тебе плевать, что за чьей-то смертью иногда стоишь ты, — парировал я.       — В этом случае смерть — временное явление, о чём ты осведомлён.       — Великолепно! — всплеснул я руками так, что цепи загрохотали. — Хотел бы я и на тебе проверить это «временное явление». Чтобы тебя Геракл размазал по стенке, чтобы сердце вырвалось из груди и встало намертво! Всё это для тебя, конечно, просто грёбаный переход из одного состояния в другое.       Я вновь подался вперёд, насколько мог:       — Только вот ты забываешь одну маленькую деталь, философ хренов: когда ты смотришь на это сверху, оно превращается в цифры, в статистику, в «миллионы душ». Но когда это твои руки, твой выбор — это уже грязь. Это кровь на полу, крик в ушах. И ты, чёрт возьми, наслаждаешься тем, что можешь называть это «неизбежностью» и прятаться за красивыми словами.       Я усмехнулся криво, хотя ярость кипела так, что зубы сводило:       — Ведёшь себя, как сраный бюрократ — галочки-колонки, — и плевать, что у каждого за этой галочкой — жизнь, мать его, со смехом и болью напополам. Ты называешь это рекой? Да ты сам её отравляешь!       Он смотрел на меня внимательно, но глаза оставались холодными.       — Если бы ты был на моём месте, то понял бы.       — Вот только я не на твоём месте! — резко ответил я. — И знаешь, что смешно? Ты говоришь о неизбежности, о потоке, о жизни и смерти как о чём-то совершенно безличном, но когда дело касается Абаддона — это уже твоя собственная навязчивая идея! Иначе бы ты оставил его в покое…       — И ты продолжаешь говорить о нём, как о каком-то отдельном существе, — перебил Аид. — Но он и есть ты. Ты — его продолжение, его часть. Как бы ты ни хотел это отрицать, ваши жизни сплетены, и изменить это невозможно. Так же, как невозможно изменить то, что я всегда буду частью твоей жизни.       — Чушь! — выплюнул я.       Кровь стучала в висках.       — Ты называешь это любовью? Это помешанность, мания, сталкерство — как угодно, только не любовь. Ты запер его здесь, ты преследовал его, и всё ещё преследуешь во мне! И ради чего? Чтобы удержать того, кто тебя не хочет?       И вот он — новый круг.       Я чувствовал, как выдыхаюсь, а камень, с которым спорю, скоро превратится в валун и задавит меня собой.       Аид отвернулся к клетке, и по его лицу скользнула тень. Он стоял спиной, но напряжённая линия плеч выдала всё. Цербер едва слышно заскулил, и я уловил слова, сказанные почти шёпотом:       — Всё хорошо, Цербер. Мы не ссоримся…       Я бы поспорил.       — Это не желание удержать, — наконец сказал он тихо, — а желание… сохранить; сохранить то, что было и что может быть. Ты видишь это как некую навязчивую идею, но вряд ли понимаешь, что за ней стоит.       — И не хочу понимать, — согласился я с ним. — Потому что вижу это проще: ты просто не можешь отпустить. Ни её, ни его. Ты боишься, что с их уходом у тебя больше ничего не останется. И, возможно, подобный исход пугает тебя сильнее, чем что-либо на этом свете.       Аид обернулся.        — Ты не представляешь, сколько я потерял. Сколько времени ушло, чтобы удержать баланс, который рушит каждый, кто жаждет свободы любой ценой.       — Может, и не стоило…       Аид внезапно хмыкнул, а затем подошёл ближе, останавливаясь у постели. Смотрел он сверху вниз — будто снова изучал меня под лупой. Особой угрозы я не чувствовал, разве что он попытаться съесть меня или наскучить до смерти своими размышлениями.       — Мы и раньше не понимали друг друга временами, — сказал он глухо. — Демоны воплощают собой хаос, а ты — его концентрат. Пытаться изменить свою природу — всё равно что плыть против течения. Я много раз говорил тебе это.       И к чему это сейчас?       — А боги, стало быть, олицетворяют собой порядок, — не сдержал я едкий смешок. — Но что-то не видел я…       — Ты покинул своё Бюро, — перебил он меня резко, — наплевав на последствия.       — Ах, ну разумеется, — вскинул я руки в цепях. — Если ты в офисе ночуешь, значит, символ порядка. А если опоздал с перекура — всё, мир рушится, хаос, конец света.       Аид слегка прищурился.       — И всё сводится к шуткам.       — А что мне остаётся? — я пожал плечами. — Когда тебя приковывают к кровати, вариантов-то немного.       — Ты шутишь, потому что боишься смотреть правде в глаза, — сказал он тихо. — Ты и Абаддон — это не два разных человека. Ты… — он запнулся, — это всё, что от него осталось. Но у тебя есть шанс. Шанс стать тем, кто был бы лучше. Тем, кого я…       Я моментально подался вперёд, прищурился, и улыбка растянулась сама собой.       — Тем, кого ты?.. Ну давай, скажи вслух, не томи. Признайся уже, что всё это время тебе нужен был Абаддон. Что ты хотел его вернуть любой ценой. И теперь решил натянуть на меня его тогу и убедить себя, что костюмчик сидит идеально. А ведь мог бы просто пригласить на кофе.       — Ты не понимаешь, — выдохнул он, отступив на шаг.       — О, ещё как понимаю, — перебил я, цепляясь за каждую его реакцию, как за занозу под кожей. — Ты реально думаешь, что сможешь вылепить из меня старого доброго Абаддона? Так вот: обломись. Я не он. И, между прочим, слава богу. Знаешь почему? Потому что меня уже до зубовного скрежета бесит это вечное «ты и он — одно целое». Хватит, у меня от твоих речей несварение начнётся. Я — не он. Я — это я. И когда я злюсь, я ломаю вещи. И не просто вещи, Аид: стены, двери, планы на будущее. У Асмодея от этого натурально глаз дёргается: бедняга уверен, что однажды я встану не с той ноги и запущу маленький локальный апокалипсис. Ради смеха. Так что делай выводы. Боишься, не боишься — мне по барабану, но я предупреждаю: если ты и дальше будешь толкать свои сопливые речи о том, что я и Абаддон — это одно и то же, я устрою тебе такое «одно целое», что твоё сраное мироздание треснет по швам.       И тут произошло чудо… Нет, не так.       О, чудо!       Аид усмехнулся, и эта улыбка была неожиданно… человеческой. Без сарказма, без высокомерия — просто насмешка, словно он нашёл во всём этом что-то по-настоящему забавное.       Нет, нет, нет…       Я закрыл глаза, не желая видеть это и ощущать, как внутри что-то ёкнуло — отозвалось целой бурей чувств на нечто столь банальное.       …Связь… сил… твои… нет…       Мысли сбились — не мои.       Я перевёл взгляд на клетку, где лежал Дьян. Тот едва заметно бил хвостом о прутья.       Связь исчезла, потому что меня лишили сил? Это он пытался донести?       А если так, то толку от него нет.       — Ведь говорил, что вспыльчивость — одна из твоих черт, — вмешался в мысли голос Аида. — Не пытайся обвести меня вокруг пальца.       Надеюсь, он не намекал на то, что говорил про плохое настроение Абаддона, потому что его плохое настроение и моё — два разных настроения, блядь.       Я не ответил сразу. Посмотрел на него и поёрзал, проверяя в который раз прочность цепей.       — И что мы будем теперь делать? — вопрос, который меня действительно волновал. — Ты поймал не его, а меня, и меняешь свои показания, как бабуля с деменцией: то я ничто и мои чувства жалки, то вдруг «о, шанс, новое начало» для нас. Только нас никогда и не было, Аид. И что это было ранее? Словесный понос?       — Который тебя, видимо, не впечатлил.       — А знаешь что? — я усмехнулся, коснувшись волос. — Я знаю, что дальше: стану певцом. Раз уж в политике я явно не блистал.       Аид приподнял брови — будто мой поток мыслей не прошёл таможню на его границе здравого смысла. Я и сам не знал, что несу. Нужно было хоть чем-то перекрыть эффект этой идиотской улыбки.       Уязвим, да? Пиздец как уязвим.       Он опустился на край кровати, и я замер.       Слишком… близко.       И именно сейчас.       — Мне напомнить, что у тебя и так есть работа? — спросил он, вновь подаваясь вперёд и нависая.       — Найду заместителя. Если, конечно, выберусь отсюда — долго ты меня будешь держать на цепи?       — Если отпущу, ты снова пустишься в бега.       — Теперь незачем, — я скривил губы. — Я просто скажу тебе «нет».       — Нет?..       — Между нами всё кончено, Аид. Я не собираюсь плясать в твоём кукольном спектакле — нитки обрежу сам, если понадобится, но управлять собой не позволю.       — Если бы я хотел тобой управлять, ты бы этого не заметил, — произнёс он тихо.       — Ты это говоришь тому, кто лежит в цепях на твоей кровати? — я усмехнулся, подняв брови. — Ненавязчивость уровня бог, ничего не скажешь.       Я прекрасно понимал, что это уже моё третье — или сотое — обвинение, и ему, как всегда, хоть бы хны.       — Это всего лишь необходимость, — его голос стал мягче, но я так и не понял: то ли он пытался меня успокоить, то ли себя.       Сказка про белого бычка.       Аид подался вперёд, наклонившись так, что расстояние между нами стало несущественным.       — А по-другому нельзя было? — фыркнул я, откинув голову назад, лишь бы не ощущать его дыхание на своей коже. — Типа… знаешь, если тебе так хотелось, можно было бы поговорить. Хотя… да кого я спрашиваю? — Махнул на него рукой, и металл звякнул.       — Стал бы ты меня слушать, не будь сейчас в таком положении?       — Скорее всего, нет, — скосил я на него взгляд. — Потому что ты несёшь чушь. А ещё построил вокруг Абаддона целую вселенную, и это, между прочим, пугает. Даже больше, чем твоя полная апатия к тому, что люди дохнут пачками на глазах. Звучит как диагноз и явно неблагоприятный. А твои методы покорения… ну, скажем, явно требуют доработки. Хотя, похоже, тебе и в таком виде они нравятся.       — Это ты про цепи? — спросил он чуть тише, а расстояние между нами снова сократилось. Он был настолько близко, что я чувствовал тепло его тела. — Они тебе так не нравятся?       — Не то чтобы я против разнообразия, — я усмехнулся, стараясь вернуть себе хотя бы крупицу контроля над ситуацией, — но это не тот сценарий, на который я подписывался.       Его глаза скользнули по моему лицу, задержались, будто искали трещину. Напряжение становилось удушливым, а вся ситуация походила не на допрос, а на какой-то плохо срежиссированный спектакль.       — А ведь мог просто признаться, что тебе это нравится, — пробормотал он.       — Чего-чего? — я резко вскинул взгляд. В груди что-то неприятно и жёстко дёрнулось, но я подавил рвущийся наружу отклик. — Что за херню ты опять несёшь?       — Ты знаешь, о чём я, — голос стал мягче, но от этого только хуже. Его взгляд скользнул к моим губам. — Мы всегда возвращаемся к одному и тому же.       — К твоему желанию держать меня в плену? — усмехнулся я, хотя внутри всё лихорадочно бушевало. — Очень романтично, между прочим.       Аид снова дёрнул уголками рта в полуулыбке, за секунду полностью завладев моим вниманием, и в его взгляде было нечто слишком личное, слишком… знакомое. Он медленно наклонился, и я вновь почувствовал щекочущее дыхание на коже.       — Это не плен, Павел, — его голос упал почти до шёпота. — Это выбор.       Выбор. Ну да, охренеть какой выбор: с цепями на руках.       Внутри всё перевернулось, будто спичку чиркнули — и пламя пошло по сухой траве.       — Какой ещё, на хуй, выбор? — выдохнул я, не в силах оторвать взгляд. — Всё это время ты…       Но договорить не успел: его губы вжались в мои.       Была бы у меня сила — я бы ему язык откусил к чертям. А так как силы не было, пришлось отвечать… Да-да, именно так: рот раскрывать, позволять тот вылизывать, руками обхватыватывать, маленько по телу его греховному пошарить, за задницу помацать, завалить и придавить. Руками волосы взъерошить, пока голову удерживаю, чтобы не смылся из-под меня и дал свой рот языком оттрахать… До его стона и моего.       Определенно, у меня серьёзные проблемы с башкой. Раздвоение личности… Мне, конечно, талдычили — ты и Абаддон, Абаддон и ты, бла-бла-бла, — но я продолжал отрицать… Но в этом случае раздвоение касается другого: прибить его хочется, а никак… А раз никак, что остаётся? Нос воротить — правильный вывод. А я не то чтобы нос не ворочу, но ещё и носом по шее его веду, пока губами цепляюсь за кожу…       И ощущения… странные. Не такие, как тогда. Тогда мне казалось, будто меня две статуи зажали, а теперь мни не хочу. И я мну и мну, вжимаясь бёдрами в его; понимаю, что ещё чуть-чуть и сам трахну его. А он, падла, даже не сопротивляется. Ещё и отвечает.       …Нет… Князь!       Шипение Дьяна в мыслях ледяной водой окатило.       Я резко отстранился, задыхаясь так, словно пробежал марафон. В голове всё смешалось: желание, злость, осознание, что я только что чуть не потерял контроль окончательно. Аид, приподнявшись на локтях, смотрел на меня с каким-то чудным выражением: то ли с удивлением, то ли с удовлетворением. Но от этого мне только стало хуже. Словно он специально ткнул в самую больную точку: знал, что я сорвусь.       — Это… — начал я, стараясь подобрать хоть какое-то оправдание, но в итоге просто разозлился на самого себя. — Блядь, это ненормально!       — Вот как, — медленно выдохнул он, даже не пытаясь подняться. Его губы слегка подрагивали, будто он с трудом сдерживал усмешку. — Я бы сказал, что ты наконец начинаешь быть честным с собой.       — Только не начинай.       Я фыркнул и коснулся лица, потерев то. Казалось, что кровь кипит в жилах — будто от возбуждения можно было действительно перегреться.       — Лишь замечание.       — И замечаний не надо делать. Мне все это вот ни капли не нравится…       — Разве? — его пальцы едва коснулись моей шеи, и я вздрогнул.       Это было похоже на лёгкий разряд электричества, который мгновенно превратился в раздражитель. Да ещё и эта чёртова одежда: толку от неё, если скрыть ничего не может?       — Реагируешь ты так потому, что тебе это тоже ни капли не нравится.       — Если тебе так нравится себя переоценивать — твоё дело, — буркнул я. — Все эти твои прикосновения — просто очередная попытка манипулировать мной.       — Может быть, — его губы снова изогнулись в этой полустёртой усмешке, которая одновременно раздражала и притягивала. — Только я не уверен, кто кем манипулирует. Ты ведь не отстранился — ты отвечал мне.       — Потому что… — начал я и замолк, не в силах придумать достаточно остроумный ответ.        Да чтоб его! Лучше бы он продолжал нудеть про потоки жизни, чем выворачивать меня наизнанку. Там хотя бы было что ответить, а тут…       Я сжал мягкое покрывало и дёрнул за него, желая порвать на лоскуты. И то затрещало по швам.       Вот же ж…       — Потому что тебе это нравится, — подсказал Аид тихо, и внутри всё перевернулось в очередной раз. — Можешь отрицать, можешь отшучиваться, можешь злиться и разнести эту комнату, как много раз делал, но устоять ты не в силах.       — Вот ты опять, — я прищурился. — Тебе самому не тошно одно и то же талдычить? Думаешь, если будешь повторять, это сделает твою правду реальностью?       Аид качнул головой — жест такой, что хоть гадай: это «да», это «нет» или просто «заткнись».       — Хочешь ощутить реальность? — спросил он. — Она в том, как ты смотришь на меня.       Опять этот его тон. Этот его блядский взгляд… Сука.       Я вцепился в ткань его странной рубахи — или что это вообще — и дёрнул на себя, точно мог удержать контроль лишь так.       — Хоть сейчас открывай кружок «Как быть мудаком и гордиться этим», — прошипел я. — Все вы, небесные засранцы, так в себе уверены, а? Думаешь, я не устою?       — А ты хочешь устоять? — его пальцы скользнули по моим рукам, и жар вновь стал осязаемым, словно дров во внутреннюю печь подкинули. — Потому что всё, что ты делаешь, говорит об обратном.       — То, что я делаю прямо сейчас, — процедил я, — говорит о моём желании придушить тебя.       Улыбка на лице Аида стала развязной — пьяной.       — Можешь в процессе, — сипло выдохнул он.       И я вновь дёрнул Аида: теперь на себя. Наши губы соприкоснулись с такой силой, что даже воздух будто бы вспыхнул. А рукой я все же сжал его горло, но для того, чтоб держать, пока второй начал активно стаскивать с него штаны.       Отыграюсь сейчас… Как пить дать.       На секунду я отстранился. И глаза напротив чернющие — искрят так, что светятся буквально. А ещё губы приоткрыты — манят и манят. Манили ещё тогда. Они вообще — эти губы дурацкие — стали звоночком того, что все далеко не в порядке. Должником стал, к стене прижимали, как в какой-то паршивой мелодраме, а я капал слюнями на губы. Теперь же слюни я слизываю с этих губ, и вкусно мне. А затем отнимаю руку и шею облизываю, пока чувствую, как он тоже раздевает меня — как тогда одевал. И зачем старался только? Пустил бы меня голышом по залу — вряд ли это стало бы самым большим скандалом на этом празднике жизни.       Скулёж со стороны и скрип — такой назойливый скрип металла, будто мы с Аидом уже вовсю трахаемся на хреновой железной койке из общаги. Я провожу рукой по его животу и чувствую дрожь. Настоящую. Но не от страха — о нет. У этого ублюдка в глазах нет даже намёка на сомнение. Дрожит от возбуждения, и меня начинает потряхивать от того, как потряхивает его — точно он своим телом признаётся: «смотри, до чего ты меня довёл». Только доводит-то он меня.       Мудозвон.       Потом, клянусь, голову ему откушу — с помощью Дьяна.       Дёргаю за его эту идиотскую рубашку, раскрываю её, а там ещё какие-то ремешки, которые бесят… но красиво впиваются в его кожу. Так и хочется нажать, перетянуть, чтобы остался след… Я и делаю, краем полоски кожи скользя под соском и едва задевая тот.       А потом губами накрываю, зубами задеваю, и руками бедра его мну, заставляя тереться об меня. Слышу хриплое дыхание, а ещё тот же скрип — всё громче, всё ритмичнее.       Может, дверь вскрывают отмычкой? Горе-грабитель.       Если это Асмодей — опоздал. Не хочу потом неудовлетворённым ходить и мечтать о том, как вставляю ему. Это не привилегия — это моё право. После всего, что было. Я хоть запереть его с собой могу и пусть…       …Князь!       Шипение затихает.       А Дьяну всё неймётся.       Отвернись, что ли, если смущает.       …Не надо!       А мне надо. Жуть как надо. На что намекает стояк, которым трусь об Аида, а он хватается за меня, сжимает, а потом в ответ тоже тискает за задницу и заставляет себя придавливать на каждом поступательном движении.       Поднимаю взгляд и снова проваливаюсь, пока веки не скрывают от меня космос, а это он и есть… непроглядная чернота и мириады звёзд, что вспыхивают и погибают — таков его взгляд.       КНЯЗЬ!       Скрип перерастает в грохот…       Да что ж такое?       Смотрю в сторону, и Аид ловит моё лицо — будто бы хочет, чтобы только на него глядел. Я и не против, если кое-кто прекратит вилкой по тарелке царапать. Поэтому всё же смотрю, замечая, что клетка лежит на боку, а Дьян ползёт по полу — активно и так же активно кидается ко мне, в следующую секунду смыкая челюсти на плече.       Боль пронзает насквозь. Я сам шиплю, а в следующую секунду меня тянут назад — вполне так по-человечески: двумя руками. Лицо Аида искажет раздражение. Колючее такое — только направлено оно не на меня, а на Дьяна, который висит со спины и не даёт, блядь, нормально потрахаться.       Ну вот что за жизнь, а?