Последняя партия

Генри шагал по белоснежной дороге, и его не покидало тревожное, нехорошее чувство. Его зоркие глаза, точно стрелы, метались и вылавливали всё, за что можно ухватиться: вот дети играют в «Слопай меня, великан», птицы звонко чирикают на карнизах, и хлопают хвостами от скуки собаки. Всё выглядело спокойно и мирно, и ничего не предвещало беды, но нутро шептало — настойчиво и беспрерывно: «что-то плохое должно произойти, не расслабляйся!» А чутью Генри привык доверять. Он вышел из города, и противный, пронизывающий ветер безжалостно врезался в него с неистовой силой. Холодный и промозглый. Генри посильнее запахнул куртку и обернулся: ветряной поток прокатился вдоль дороги, но до города так и не дошёл: просто растаял, словно врезавшись в невидимую стену. Генри нахмурился — погода определённо чудила. Он свернул с дороги и пошёл к лесу прямо по лугу с цветами. Около деревьев они отчего-то ещё не раскрылись — даже одуванчики, и те, оставались желтыми. «Наверное, — решил Генри — здесь на них падает меньше солнца.» Он остановился перед возвышающийся над ним стеной и тяжело вздохнул. Деревья длинной полосой тянулись ввысь, к безоблачному голубому небу. Прочёсывать лес одному совсем не хотелось, даже если он знал, что именно это сделать и нужно. И чувство приближающейся опасности тоже будто тянуло его назад, как можно дальше от этого леса. Генри понуро подошёл к поваленному дереву и сел. Потом посмотрел вдаль: окраина был совсем близко — отсюда даже можно было расслышать далёкий гул голосов. Но возвращаться туда не было никакого смысла: остальные всё равно были заняты своими делами. И тогда Генри вдруг понял, что это задевает его гораздо больше, чем он хотел бы. Эдвард был с Лили, Джетт искал свой Дар, Агата работала. А он сидел на дряхлом дереве и чувствовал себя так, будто и вправду позволил ветру унести золотые нити, связывающие его с друзьями и родичами. Это было глупо — он знал это, но ничего не мог поделать: тишины как будто было слишком много. Она давила изнутри и окутывала снаружи. Голова устало повалилась на ладони, и он протяжно застонал. Одиночество больше не пугало его — этот урок он усвоил ещё со Странником. Но тишина тяготила, и это было неприятно. Когда-то огонь говорил: «Всегда будем ты и я». Теперь Генри и правда был совсем один. Слева вдруг послышался скрежет и шорох, и Генри молниеносно повернулся на звук: он был готов к любой опасности. Которой, впрочем, не последовало. Скриплер с короной из одуванчиков присел на краю дерева — ветви его покачивались и скрипели на ветру, а сам он приветливо улыбался. — Привет, Пал, — поприветствовал его Генри, расслабляясь. — Здравствуй, Генри, — качнулся вперёд, точно в кивке, скриплер. — Такой прекрасный весенний день, а ты совсем невесёлый, — заметил он, — И к тому же без друзей. Генри нахмурился и вновь поглядел на далёкие домики. — Им сейчас не до меня, — с неожиданной горечью ответил он. — Они заняты. Хруст и шуршание раздались изо рта Пала — это он так хмыкнул. — Понятно. У нас скриплеров тоже всегда полно работы, и у каждого своя. А у тебя, Генри, нет дел? Тот неопределённо повёл плечами и выбросил руку в сторону деревьев. — Я должен осмотреть лес. Здесь вроде что-то злобное водится. Пал обернулся, весь передёрнулся и заскрипел: — Да, лес этот странный… Мне от него нехорошо, — он вновь посмотрел на Генри, — Но, как я погляжу, ты совсем не спешишь выполнять работу. — Я даже не знаю, моя ли это работа, — пробормотал Генри, всё ещё размышляя над словами Джетта. — Да и идти одному… — он замялся, подбирая нужные слова, — …не кажется правильным. Пал ещё раз хмыкнул. — Если сомневаешься в чём-то… — весомо, со знанием дела, начал он, и полез куда-то в глубокие корни — …выпей чаю. И он вытащил громадную кружку, в которую тут же и налил ароматный напиток. Ну, совет, конечно, был специфическим, но Генри рассудил, что в следовании ему нет ничего плохого и взял кружку. — Одиночество может казаться тяжёлой ношей, — проскрежетал Пал, — Особенно, если это совсем не то, что выбрали мы сами. Но порой величайшие откровения души приходят тогда, когда мы меньше всего этого ждём: в моменты уединения. Герою нужно быть одному, Генри. Ты ещё этого не понимаешь, но твоё сердце уже на правильном пути. Прислушайся, может оно уже шепчет тебе, чего ты на самом деле хочешь. Генри отхлебнул чаю и непроизвольно закрыл глаза. — Чего ты хочешь? — прошелестел совсем рядом голос Пала. — Я хочу… — задумчиво начал Генри, — …чтобы Эдвард больше времени проводил с Лили, потому что она, похоже, ему нравится. Хочу, чтобы Джетт нашёл свой Дар и перестал переживать из-за Вегарда. Расколдовать Агату было бы неплохо и… — Нет, Генри, — прервал его Пал. — Это всё не то. Чего ты хочешь для себя? Для себя? Он никогда об этом не думал: жизнь в лесу была простой, но с кучей правил — в ней не было место мечтам, — потом появился Тис и множество испытаний, которые Генри пришлось пройти, потому что никто больше не мог. Потому что его выбрал Барс. И, конечно, Генри знал, что всё равно прошёл бы именно этот путь: это было в его характере — защищать всех, — а ещё это было правильно. Но у него никогда не было шанса спросить: «Чего я хочу?». Генри крепче призадумался. Он хотел понять, что делать дальше. Он хотел, чтобы вернулся Огонь. А ещё поговорить с кем-нибудь, кто точно его поймёт. «Он вернётся. Огонь» — вспомнил он слова Агаты и бездумно потянулся к карману, в котором лежала ее табличка. Он оказался пуст. Генри резко распахнул глаза и увидел, что Пал держит табличку и преспокойно читает, что там написала Агата. — Как ты…? — Прости, Генри, — без капли сожаления проскрежетал Пал. — Многолетняя привычка. Я знаю, она тебе не нужна, но мне, пожалуй, стоило спросить, — и уже передавая её в ветви-пальцы другого скиплера, который, очевидно, сидел глубоко в корнях, он протараторил: — Ещё кружечку? Генри прыснул и покачал головой. — Нет, спасибо. Я пойду. Он спрыгнул с дерева, одним большим глотком допил чай и вернул кружку Палу. Тот легко спрятал её меж корней. — Скажи, Пал, — поддался любопытству Генри, — А у тебя какая работа? — Прямо сейчас — помочь герою найти себя, — улыбнулся тот. — Но Новый дом всех вещей сам себя тоже не построит. Потому, мне тоже пора идти. — Он неловко поднялся и добавил: — Удачи, Генри. Она никогда не бывает лишней. Секунда — и Пала и след простыл: так быстро он скрылся среди корней. Генри развернулся и пошёл туда, куда звало его сердце. Но даже тогда его не покидало чувство, что что-то злобное и нехорошее смотрит ему вслед. Нутро зашептало громче.

***

Агату Генри нашёл за одним из столов библиотеки. Перед ней лежало несколько книг, но большую часть стола занимали поломанные вещи. Удивительным было то, что Агата ими, похоже, совсем не интересовалась: она сверлила взглядом одну точку в книжном шкафу и закусывала губу, усердно над чем-то размышляя. В руках её выделывала виражи одна из деталей — Агата крутила её, как заведённая. И хотя Генри ничего не понимал в ремонте вещей, что-то ему подсказало, что так она точно ничего не починит. Он подошёл. Она даже не шелохнулась, и ему пришлось прокашляться. Агата вздрогнула. Подняла взгляд. Потом слегка покраснела и резко встряхнула головой с таким порывом, будто намеревалась выбросить из неё все мысли. И вот, наконец, её привычный мрачный взгляд поднялся на Генри, и она кивнула ему подбородком. Он понял вопрос: «В чём дело?» — Честно говоря, просто хотел тебя увидеть, — ответил он, отодвигая стул рядом и присаживаясь. Румянец вернулся и теперь был ярче, чем прежде — Генри даже подумал: не заразил ли её Эдвард. Она, конечно, ничего не сказала, и Генри продолжил: — Скажи, ты правда веришь, что мой огонь вернётся? Агата твёрдо, категорично кивнула: будто хотела показать всю силу своей убеждённости. Схватив одну из раскрытых книг, он показала Генри обложку: «РАЗРУШИТЕЛИ» Потом отложила её и откопала из-под груды вещей альбом. Она криво нацарапала: «Я постараюсь разобраться!» Она читала книгу о разрушителях. Для него. Генри уже рассказывал про свой Дар в стране Изобилия, и тогда он был безмерно рад, что он и его огонь больше не вызывают страх. Но то, что кто-то не просто не боится его, но изучает его Дар, пытается понять, как он работает, просто чтобы помочь, было очень приятно. Вероятно, потому, что Генри всегда приходилось разбираться во всём самому. — Спасибо! — с чувством поблагодарил Генри. От одной её веры ему вдруг стало гораздо спокойней и он решил перевести тему: — А что это за заколка у тебя в волосах? Я не помню, чтобы видел её раньше. Ты взяла её у кого-то из города? Агата покачала головой и написала: «Это не чужая вещь» Она отцепила её, и чёрные волнистые волосы опали на её плечи и спину. Агата протянула заколку ему и показала, что он должен её перевернуть. Так он и сделал. «Джонсон» — было выгравировано на обратной стороне. — Это ваша семейная, да? Агата кивнула и, мягко улыбнувшись, аккуратно вывела в альбоме: «Мне её подарил папа. Я сломала её давным-давно, когда он был ещё жив, а недавно нашла. Решила починить» — Красивая. Агата вновь кивнула и начала писать — грустная улыбка и рассеянный взгляд не сходили с её лица. «Да, очень. Помню, когда сломала, мама долго кричала. Вещь старинная, её ещё мастера делали. А папа только посмеялся, сказал: «если ничего не трогать, то, конечно, ничего и ломаться не будет. А вещи для того и делались, чтобы пользу приносить.» В тот день заколка казалась такой неважной. Теперь это память.» — Знаешь, раньше я не понимал, почему люди так привязаны к своему добру, — внимательно разглядывая заколку, пробормотал Генри. — Но теперь я вижу, ведь память — это тоже волшебство. Агата отвернулась — её стеклянные глаза смотрели вдаль, и влага начала собираться в их уголках. И тут Генри вспомнил, как Эдварду было тяжело говорить о смерти Роберта, и как тот всегда кривился и бледнел. — Прости. Ты, наверное, не хочешь об этом говорить. Агата резко посмотрела на него и отрицательно замотала головой. «Мне приятно поговорить о нём с кем-нибудь. Мама не любит его вспоминать. Всегда переводит тему. Он был замечательным.» — Расскажи мне больше, — попросил Генри, возвращая заколку. Агата вдруг беззвучно коротко рассмеялась, собирая волосы на затылке и скрепляя их обратно. «У меня рука устанет. Да и тебе придётся ждать, пока я буду писать» — А мы сделаем вот так, — он выхватил у неё альбом и поставил его на стол вертикально между ними. — Вот, теперь пиши, а я буду держать и сразу читать. Мы как будто разговариваем. Агата посмотрела на него таким взглядом, словно он вдруг предложил ей ходить на руках, но всё равно перехватила перо покрепче и начала рассказывать. О том, как отец учил её ездить верхом втайне от матери, как брал с собой в казну и рассказывал про старинные вещи и мастеров, про то, как читал сказки на ночь и дарил подарки. «Однажды он уехал в какую-то деревню на севере и его долго не было — писала она — Я страшно боялась, что с ним что-то случилось. Но он привёз мне чудесную тряпичную куклу оттуда. Я была так счастлива» — О, я помню эту историю! — радостно воскликнул Генри. — Другие девчонки смеялись над тобой, потому что у них куклы были не такие: фарфоровые. Ты страшно разозлилась. Здорово ты их тогда поколотила! «Генри!!!» — смешливо укорила она. — Прости, прости, — он примирительно поднял руки вверх. — Но знаешь, ты была довольно смертоносной для кого-то, кому едва исполнилось пять! «Не смешно! — написала она, сама едва сдерживаю улыбку — Меня тогда на неделю заперли в комнате!» — Точно! — ещё шире улыбнулся Генри: было так приятно помнить — И мы с Эдвардом приносили тебе сладости! Агата медленно кивнула. «Он и потом мне их изредка приносил. Когда тебя уже забрали. И я старалась ему помогать, как могла. Пока не сбежала» — Я рад, что вы заботились друг о друге, — негромко произнёс Генри. «Он, конечно, ходил призраком, но иногда я видела, что ему не всё равно» — написала Агата. Внезапно Генри фыркнул, кое-что вспомнив. — Знаешь, это объясняет, как ты выросла такой бойкой, — весело начал он. — Никогда не забуду, как ты бросилась на меня с подсвечником в своей лавке! Это было довольно умело. Клянусь если б на моем месте был кто другой, ты бы от него мокрого места не оставила! Агата гордо вскинула подбородок, а потом взгляд её вновь стал грустным. Она написала: «Я любила ту лавку. В ней мне казалось, что я продолжаю дело отца. Пусть и таким странным способом» И как только он прочитал эту надпись, она добавила: «И я так рада, что мне достался именно такой дар! Работать со старинными вещами и мастерить новые! Так, мне кажется, что всё, чему он меня учил, не прошло напрасно, и он со мной в каждой починенной вещице» Она скривилась и повела рукой из стороны в сторону. — Что, устала? — понятливо спросил Генри. Агата кивнула. — Хочешь, я разомну? Её брови вскинулись вверх, и Генри вдруг вспомнил Розу: ей совсем не понравилось его предложение размять ей ноги. Наверняка, это тоже как-нибудь возбранялось. Но Агата только небрежно пожала плечами и протянула ладонь. Он начал разминать сустав за суставом и посмотрел на вещи на столе: всё хаотично валялось друг на друге и выглядело таким же поломанным, как и раньше. — Ну, сегодня, я смотрю, у тебя ничего не чинится, — заметил он. Агата неопределённо покачала головой с нечитаемым выражением на лице. — Это…странно. Я хочу сказать, что сегодня вроде как твой удачный день. Всё должно бы чиниться легко. — Генри задумался. — Но, может быть, оно не так работает? Знаешь, когда дрозд спел для меня, я заблудился в лабиринте. Агата беззвучно прыснула. Генри тоже улыбнулся. — Ага, везунчиком меня назвать было сложно. Но день был удачным, потому что Эдвард поехал за мной, и мы встретились. И я подумал… — он заговорчески наклонился и она наклонилась вслед за ним. Он тихо произнёс: — Может, это удача привела к тебе меня? Агата вмиг переменилась — она посмотрела на их сцепленные руки, потом на его лицо, резко отпрянула и отдёрнула ладонь.Глаза её расширились. Она подарила ему такой взгляд, каким заяц смотрит на выпущенную в него стрелу. И Генри это очень не понравилось. Он слишком хорошо знал, что отразилось в её глазах — животный страх. Агата резво вскочила — аж стул упал, — скидала все детали в свою сумку и пролетела мимо, теряясь в книжных стеллажах. Всё это она проделала с такой скоростью, что Генри и словечка вставить не успел. Он определённо сказал что-то не то, но что именно он не знал. Удручало и то, что это был уже второй раз за день. Делать было нечего, и он уныло побрёл к выходу. И тут же понял — к Агате его действительно привела удача. Проходы здесь были извилистыми, как в самом настоящем лабиринте. И представить, что его спроектировал тот же человек, что и дворец, в общем-то сложностей не вызывало. Сложности вызывал поиск выхода. Генри довольно быстро сообразил, что повернул куда-то не в ту сторону развилки две назад. Сперва он попробовал думать о месте, в которое хотел попасть. Но как бы старательно он не представлял и дубовую дверь, и высокую стойку, и искусную лестницу, ничего не выходило. Очевидно, подобная магия была свойственна только дворцу. Генри уже подумывал забраться на один из шкафов, как на стену в лабиринте, и окинуть взглядом местность таким образом, как вдруг его внимание привлекла большая, на всю стену, картина. По краям её были кроваво-красные кораллы. Они переливались и блестели, мастерски переданные мазками художника, и смыкали по кругу сердце. Оно было точно такое, каким Генри его помнил: будто человеческое и очень, очень красивое. — Это сердце волшебства, — внезапно раздался рядом голос Фрэнка. Генри обернулся и увидел, как тот неспешно заворачивает из одного прохода в другой: в тот, где стоял Генри. — Прекрасное, правда? Мне всегда казалось любопытным, что на вид оно как настоящее сердце. Многие не верят — говорят, это, наверное, видение художника, мол, так он его себе представил. А я точно знаю. Предок мой нарисовал его во дворце, с натуры. Думается мне, оно так выглядит, потому как и у человека всё волшебство в сердце храниться. Только называется по-другому. — По-другому? — Любовью, конечно. Это самый сильный вид волшебства. — Про это я уже знаю, — хмыкнул Генри, припоминая слова Пала. Он тогда сказал: «Это самый ценный дар». Мужчина отчего-то рассмеялся. — Да, я заметил. Видел, как девчушка твоя за дверь вылетела. Ну и краснющая. Молодая кровь, ничего не поделаешь. Ты из-за неё такой расстроенный? Не переживай, девчата вечно вскипают — будь здоров, но и остывают быстро. Ещё поговорите. Генри совсем запутался, о чём это Фрэнк толкует, когда тот, сцепив руки в замок, задушевно вздохнул и продолжил: — Похожа она на нашу Лили. Нам с Матрёной с ней ой как непросто. Характер такой буйный, а что поделать? Но твой братец, я погляжу, уже второй день к ней бегает, вон сейчас на лавке у входа сидят, — его глаза мигнули весельем и морщинки собрались в их уголках. — Очень это занятно. Она ж никого к себе не подпускает. Шибко занятая. Трезво привыкла на вещи смотреть, да мечтами голову не забивать. Нет чтоб хоть разок за кем-нибудь побегать, так она… — Так она, значит, ваша дочь? — неловко перебил Генри. Что-то ему подсказывало что, иначе вставить словечка не вышло бы вовсе. — И да, и нет. У нас с Матрёной детишек быть не могло. Так уж вышло. Мы-то ещё до свадьбы узнали. Но Лили к нам в три года попала, и мы растили её, как свою. Она для нас точно родная. А дела, как известно, передаются из поколения в поколение. Это, я полагаю, измениться теперь, конечно, но потому она в библиотеке и… — Но разве люди не для того женятся? Ради потомства? — вновь решился перебить Генри. — Как интересно вы выражаетесь. Ну что ж, и для этого, конечно. Но в основном, просто чтобы быть рядом и заботиться друг о друге. Разделять хорошие моменты и плохие. Потому это и называется — «провести жизнь вместе». — А как вы поняли? Ну, что влюблены? — А я как её увидел, шпыняющую мальчишек, так сразу и понял. Думаю: вот это моя Матрёна. Такой я больше нигде не сыщу. — И у вас сердце стучало, как бешеное? И чувство странное в животе было? И хорошее и неуютное? А поцеловать вам её хотелось? — он так хотел узнать, что же он не так делал с Розой, и чем же всё-таки является любовь, если она не к родичам, что и не заметил, как начал тараторить. Фрэнк рассмеялся. — Это только поначалу так бывает. Да и глупости всё это. Такие симпатии, особенно в вашем возрасте, кругом, да сплошь и рядом. Но без восхищения друг другом и уважения к чужому делу, ничего путного построить не удастся. Привязанность она и возникает, когда человека узнаёшь. Значит дело было вовсе не в размножении. А девушка не становилась никакой собственностью. И все эти «брачные игры», и всё, о чем говорила Роза — всё это не имело смысла. Потому что, похоже, любовь между мужчиной и женщиной также, как и любовь к родичам, строилась на взаимопонимании и заботе, и отличалась, разве что, тем, что была более особенной, нежной и личной. Может быть, в этом и была их проблема с Розой? Он её совсем не знал и всегда чувствовал себя неуверенно: что лучше сказать, как успокоить, как ничего не испортить. Чтобы он ни говорил — она всё понимала неверно, и они вечно ссорились на ровном месте. И что-то ему подсказывало — если бы он всё-таки сказал ей, что ему нравятся её зубы, она бы всё равно на него обиделась. Но брак казался делом серьёзным — это действительно было на всю жизнь. И если бы Генри никого не обжигал и имел возможность выбирать, он бы хотел, чтобы было как у Фрэнка — с такой теплотой тот говорил о своей жене. — Ну, кажется, я вас слишком нагрузил, — его голос вывел Генри из раздумий. — Пойдёмте я вас к выходу провожу. А с девчушкой вашей, я вам вот какой совет дам. Подарите ей что-нибудь. — Генри тут же замотал головой. Что-то ему подсказывало, что Агата больше подарков не перенесёт. — Ну, не обязательно же дарить что-то дорогое и грандиозное. Когда извиняешься, лучше всего не выделываться шибко. Чем меньше подарочек, тем лучше. Они подошли к дверям и встали в проходе. — Знаете, — начал Генри, — Агата на самом деле не моя девчу… Он осёкся в ту же секунду, как только по всему его телу пробежала дрожь. Чувство опасности взорвалось. Нутро кричало. Генри видел, как Эдвард схватился за бок и повалился со скамьи. Лицо его побледнело, а тело задрожало. Перепуганная не на шутку Лили упала на колени рядом с ним. — Эдвард? Что случилось? Ты в порядке? Что у тебя болит? Генри понял, что слышит её сбивчивый шёпот так ясно, потому что и сам непроизвольно подлетел к Эдварду и опустился на землю. Он знал, что Эдвард не ранен, и что всё с ним будет в порядке, но когда Эдварда пронзала боль, разум уступал место чувствам. А сейчас Генри безумно испугался за него. Когда же он, наконец, сумел вернуть себе хладнокровие, то нашёл себя на скамье, поддерживающим спину Эда. Тот выглядел таким слабым, что казалось, готов потерять сознание в любую минуту. Отвечать на вопросы Лили было выше его сил — Генри даже не был уверен, может ли тот её слышать. — Что происходит? — с отчаянием спросила она, поднимая слезящиеся глаза на Генри — Минуту назад, всё было хорошо! — Кому-то здесь больно, — холодно ответил он. — Очень больно. — Что…что это значит? — С ним всё будет хорошо, — твёрдым голосом произнёс Генри и на секунду и сам поверил в это. Он заставил себя встать. — Генри, что с Эдвардом? — настойчиво повторила Лили, тоже вскакивая на ноги. Генри видел, как сильно она обеспокоена, но отвечать на вопросы не было времени. Он ещё раз окинул взглядом Эдварда. Ему было очень плохо, а значит о лечении больного не могло быть и речи. Но пока тот поблизости, Эд тоже будет страдать. Нужно было сделать с этим что-нибудь. Отвести Эдварда подальше, даже с помощью Фрэнка, казалось невозможным — слишком он был тяжёлым. А значит… — Кто-то ранен или болен, — произнес Генри так спокойно, что сам удивился стойкости своего голоса. — Нам нужно найти этого человека и отвести как можно дальше от Эдварда. — Он серьёзно посмотрел на Лили: — Сейчас же! Она замешкалась лишь на секунду, а потом кивнула. Они оставили с Эдвардом Фрэнка, а сами разделились: Лили взяла себе ту часть дороги, которая выводила к полям — там людей было меньше, — Генри — ту, что вела вглубь столицы. «Что, если человек будет в доме? — лихорадочно размышлял он, пробегая по главной улице и заглядывая в маленькие переулки — Что если, он прикован к кровати? Что если он умирает?» «Что, если Эдвард захочет его вылечить?» Он решительно отбросил все мысли в сторону. Эдвард пообещал ему не лечить умирающих, и этого обещания было достаточно. Генри вылавливал взглядом всех прохожих и мгновенно оценивал. Лица и силуэты мелькали один за другим, но не было никого, кому было бы плохо. Это злило. Вот если бы огонь был с ним! Он мог бы двигаться в разы быстрее! — Генри! Он затормозил так резко, что поднял клубы пыли. Обернулся. Лили стояла очень далеко, но он узнал её по огненным волосам. Она подпрыгивала и махала руками. Знак сработал безотказно — через секунду Генри уже несся к ней. Быстрый как ветер. Она тоже на месте не стояла: развернулась и указывая дорогу помчалась вниз по улице. Вскоре они поравнялись, а ещё через мгновение Генри бежал впереди: цель уже была видна. Он давно понял, что люди — существа любопытные, а потому ничуть не удивился, когда увидел толпу зевак, которые обступили раненых. Протискиваться через людей было сложно, и их напряжённый шёпот тяжело давил на уши. Лили не отставала, и хотя Генри видел, что она страшно напугана, держалась она молодцом. Когда они, наконец, смогли подойти поближе, то увидели двоих — оба были здоровенные и крепкие на вид, но изрядно потрёпанные. У одного свисала разодранная рубаха и было несколько царапин на лице, но в целом выглядел он в разы лучше второго. Тот был ещё выше и крупнее, но раны были серьёзней: расцарапанные грудь и плечо, а ещё страшно кровоточащая нога. Из-за неё он еле стоял, и всем весом упирался на своего товарища, которому, судя по всему, это было совсем не по душе — он кривился и чертыхался себе под нос. Впрочем, их внешний вид и болезненные стоны не могли обмануть Генри — только бросив на них взгляд, он тут же и понял: ничего смертельного в их ранах нет. А потому он, проигнорировав то, как они попятились от него, ловко подхватил самого крупного за второе плечо и повёл подальше от библиотеки. Раненный кряхтел и скулил, но Генри остановился только когда с десяток домов остались позади. — Это варварство! Тащить его через всю улицу! — крикнула одна из женщин. — Он же ранен! Генри вытер лоб рукавом, и одним резким движением стянул полотенце с её плеча. Затем присел и начал обвязывать кровоточащую ногу. — Не смертельно, — просто заключил он. Здоровяк захныкал пуще прежнего, и Генри успокоил его: — Не переживай, теперь точно жить будешь. Генри постарался как можно доброжелательней улыбнуться, но что в глазах здоровяка, что на лице его товарища — отражался один лишь страх. Подумать об этом или хотя бы удивиться Генри не успел — кто-то мягко коснулся его предплечья. Он оглянулся и столкнулся с просящим взглядом Лили. — Могу я теперь пойти к Эдварду? Она выглядела такой взволнованной, что он и хотел бы позволить ей, но было ещё одно дело, которое нужно было сделать. — Найди, пожалуйста, Джетта. Он должен быть у портного или в других мастерских. А потом можешь сразу идти к Эду. Она сжала губы, кивнула и отпустила его рукав. Следующие минут десять ничего существенно примечательного не происходило, кроме разве что того, что все крутились около больных, укладывали их на лавку и старались всячески помочь. Генри стоял чуть поодаль и следил, чтобы эти помощники никак им не навредили. Потом кто-то сообразил позвать врача, но тот даровитостью не отличался, а потому просто продезинфицировал раны. И всё это время люди не прекращая трещали: всем было интересно узнать историю пострадавших. И те, надо отметить, отвечали довольно охотно. Что-то про то, как они гуляли по лесу и наткнулись на страшного смертоносного зверя. Генри не слушал. Он прислушивался. Он уже точно слышал эти голоса раньше, но никак не мог вспомнить где. И выглядели они тоже очень знакомо… — Ну и взгляд у тебя, приятель, — подошёл со спины Джетт и дружески толкнул его в плечо, — Я-то к нему уже привык, но хоть людей пожалей, им ещё ночью спать. — Генри ничего не ответил, и Джетт продолжил: — Лили мне всё рассказала. Значит, это вот и есть наши искалеченные? Видок, конечно, не очень, но я ожидал… — Я их где-то уже видел, — тихо перебил его Генри. — Никак не могу вспомнить… А потом он присмотрелся к здоровяку, прислушался к его голосу и всё понял. — Вы те мошенники! — без сомнений резко провозгласил он, отсекая толпу. — Вы гудели в рог у деревни Аливии! И это вы портили посевы! И наверняка, крик — тоже ваших рук дело! Повисла тишина — казалось, даже люди перестали дышать, а потом тот, что был не таким ободранным рассмеялся. — Понятия не имею, о чём речь, парень. Напряжение в толпе несколько спало: люди, похожи, были склонны ему верить. Генри — нет. И он видел, что и смех, и твёрдый голос были наигранными: этот человек боялся его. И Генри точно знал, почему. — Тебе лучше говорить правду, — предупредил он, слегка касаясь перчатки. — Хорошо, мы всё расскажем! Всё расскажем! Дуглас, расскажи ему! — громко застонал здоровяк, и теперь Генри с лёгкостью признал в нём Сэма — громилу, что дул в рог. Дуглас, обречённо вздохнув выдал: — Да, это мы портили посевы и выпустили зверёныша в лесу. Хотели, как следует припугнуть, не деревня в конце концов, а окраина столицы. Эта зверюга кричала несколько дней, и мы решили, что этого достаточно, и уже хотели наживу идти просить, но тут вы пожаловали, и нам пришлось притаиться. Но зверюга эта тоже заткнулась, и нам показалось это подозрительным. Проверять одному было боязно, и было решено пойти всем вместе… — А там ещё и Гилби пропал… Дуглас пихнул Сэма в бок, и тот плаксиво закряхтел. — Гилби? — Генри напряг память и вспомнил — Точно, вас было четверо! С вами кто-то ещё! Дуглас на секунду замер, а потом резко замотал головой. — Нет-нет-нет! На этот раз только мы втроём: я, Сэм, да ещё Гилби. Честное слово! Но тот куда-то делся ещё утром. Может, его та тварюга съела, а может удрал со страху. Короче, одни мы остались. — А она нас, кажись, уже поджидала, — выдавил из себя Сэм. Дуглас кивнул. — Я увернулся, а Сэм нет. Еле ноги унесли. Думали она, так, зверюга и зверюга: они все тупые. — Генри с силой сжал зубы. Раньше эти слова, пожалуй, не задели бы его, но что-то переменилось и ему не нравилось, что о животных говорили с таким пренебрежением. — А она вон какой оказалась: специально притихла, знала, что мы придём проверять. Так мы б ни за что из лесу не вышли, но Сэм… — Я…я не виноват! — прохныкал Сэм. — Она… она опасная и быстрая! — Ага, а ещё хитрая, — добавил Дуглас. — Она не нападёт сразу. Выжидает пока жертва подойдёт, пока потеряет волю. Вот тогда…тогда она и набрасывается! — Она настоящая… — Охотница, — закончил Генри. — Где вы её только достать умудрились? — недоумённо спросил Джетт. — Мы её…- начал Сэм, но тут же получил ещё один удар под дых. Дуглас закончил: — Нашли. Генри весомо, недвусмысленно коснулся перчатки и посмотрел Дугласу в глаза: — Ты — молчи! — сурово отчеканил он и посмотрел на Сэма. — Говори, откуда у вас сирена? — На…наш…нашли, — плаксиво повторил Сэм. Генри мрачно нахмурился. Было ясно, что они что-то недоговаривают, но что именно? — Так, это эти мерзавцы, значит, посевы наши портили? — Выкрикнул кто-то из зевак. Генри устало потёр переносицу: для такой толпы народу они как-то слишком уж медленно соображали. А вот что они делали быстро, так это свирепели, а потому отовсюду начали сыпаться предложения о том, как этих «мерзавцев» лучше всего наказать. Генри не был уверен, как поступить: обычно такие вопросы решал Эдвард. Но нужно было принять решение, и быстро! Потому что в противном случае, всё решат за него. «Я принц — напомнил он себе — Я могу сделать всё как надо. Правильно.» — Раны у вас не смертельные, — громко, подражая властному голосу Эдварда, провозгласил он, — Вас отвезут во дворец и там вынесут вам наказание. Никто не осмелился протестовать: все знали — это было справедливо. — Но Генри, — шёпотом возразил Джетт, утягивая его чуть в сторону от толпы, — Кто-то должен доставить их туда. — Я знаю. Это сделаете вы с Агатой. — Мы? — Джетт удивлённо вскинул брови и неуверенно переступил с больной ноги на здоровую. — Да. А мы с Эдвардом останемся и разберёмся с сиреной. — Может, и мне с вами? — Хочешь отправить Агату одну с этими верзилами? — скептически бросил Генри. Тот понятливо хмыкнул, а потом спросил: — Так Эдвард, значит, не подлечит этих упырей? Ты вроде сказал, раны не смертельные. — Не смертельные, — подтвердил Генри, — Но глубокие. Если Эдвард их вылечит, дня два в кровати проваляется. Джетт не стал спорить: и сам понимал — дар Эдварда не из простых. — Слушай, я Агату видел… — Да? — Знаешь, мне показалось, она расстроена. — По-моему, я сказал ей что-то не то сегодня, — неуверенно пробормотал Генри, почёсывая затылок. — Нет, не так расстроена. Она как будто злится, но на себя, — он мрачно скривился. — Мне такое хорошо знакомо. Впрочем, сам знаешь, я в девчачьих эмоциях не знаток. Поговори с ней, а? — и он зачем-то ткнул его локтем под бок с широченной ухмылкой. Такого жеста Генри ещё не знал: он был как будто…дразнящим? — Хорошо, я попробую, — настороженно ответил Генри и посмотрел на горизонт. Вечерело: солнце медленно клонилось к западу. На землю ложились длинные искривлённые тени домов и людей. Скоро наступит ночь, и тогда им с Эдвардом придётся столкнуться с чем-то хитрым и злым. Вдвоём. Генри серьёзно посмотрел на Джетта: — Скажи, а что такое очередь?