Последняя партия

Одна из вещей, которую Генри узнал о людях за последний месяц — это участие. Их желание быть полезными и важными. Возможно, это дары сделали всех лучше, но, как бы там не было, теперь никому не нравилось чувствовать себя пешкой. Каждый хотел сделать что-нибудь значимое для общего дела. А потому, как только возникла проблема с перевозкой мошенников, сразу нашёлся добрый господин из толпы зевак, который тут же и разрешил им взять свою повозку. А следом и пара крепких парней, что вызвались посторожить этих верзил, пока Джетт и Агата будут собираться. Это было как раз вовремя, потому что и сам Генри хотел отлучиться: ему тоже не терпелось узнать, как чувствует себя Эдвард. А чувствовал он себя очень даже неплохо. Окружённый заботой Лили он, очевидно, довольно быстро отошёл от невыносимой боли. С ними была и Агата со своим громадным мешком, а Фрэнк вынес для всех прохладительные напитки. Поэтому когда Генри присоединился к ним, всё, казалось, было спокойно. Лили сидела на спинке лавки у библиотеки, и он подошёл и сел на сидение рядом. Она протянула ему стакан. — Эдвард тебе всё объяснил? — спросил он. Она хмыкнула и ответила: — Я всё поняла сама. Как только ты сказал, что нам нужно увести больного подальше от Эдварда. Такой же дар был у первого короля Матеуша. Благородный дар, разве нет? — она задумчиво пожевала губу, отрешённо уставившись в никуда — Хотя мне совсем не по душе, как он влияет на Эдварда, можно было обойтись и без этого. Генри согласно качнул головой. — Я так испугалась! — призналась она, прикрывая лицо ладонью. — Я тоже, — честно ответил он. — Но ты молодец, быстро бегаешь! — Ты тоже! Они довольно улыбнулись друг другу. Несмотря на страх, они справились. Наконец, можно было расслабиться. Лили вдруг зачем-то опустила свой стакан пониже, вровень со стаканом Генри, и выжидательно на него посмотрела. Он тупо уставился на стаканы. Он должен был что-то сделать? Очевидно, недоумение на его лице было слишком заметным, а потому Лили слабо подтолкнула его в плечо и подсказала: — Стукнись! Точно! В лесу с отцом им так делать не приходилось, а потому воспоминание было смутным, но он помнил, что во дворце взрослые постоянно так делали по праздникам. Они с Эдвардом тоже любили стукаться бокалами, воображая себя ужасно важными и взрослыми. Они изрядно доставали этим придворных. Генри потянулся, и их стаканы встретились с мелодичным приятным звоном. Детское воодушевление вмиг проснулось. Как давно он не слышал этого звука! Он стукнулся о её стакан ещё раз. И еще. И ещё дважды. А звон эхом растворялся в воздухе. Генри мог бы слушать его весь день. Однако, чувство ностальгии с треском разбилось о тихий смех Лили. Она мягко ему улыбнулась: — Эдвард говорил мне, что ты чудной. И она сама ударила своим стаканом о его, а потом отпила. — Говорил? — Ага, он много чего про тебя рассказывал. Всё почти только хорошее! — защищаясь, добавила она. — Он пожаловался на твою ужасную склонность к глупому героизму. Но он очень гордится тобой. Это здорово. Я бы тоже хотела брата или сестру… — мечтательно закончила она. Генри вдруг подумал о том, что пока жил у Хейверхилла с отцом, никогда не грезил о брате, но теперь просто не мог представить свою жизнь без Эдварда. Которому, в свою очередь, наоборот, пришлось жить в ужасном кошмаре без Роберта. — Знаешь, я рад, что вы поладили, — доверительно тихо поделился Генри. — Он был одиноким большую часть своей жизни. — Об этом он мне не говорил… — глухо прошептала Лили и отвернулась. Генри проследил за её взглядом и увидел Эдварда и Агату. Они стояли в стороне и, кажется, разговаривали. По крайней мере, Эдвард точно что-то говорил, пока та строчила в альбоме. Она показала ему написанное и он, похоже, ответил что-то, по его мнению, смешное. На секунду Генри показалось: вот сейчас она его стукнет, но вместо этого альбом встретился с её собственным лбом. Эдвард мягко потрепал её по плечу, а потом они оба вдруг посмотрели на Генри. А он резко опустил голову вниз. И нашёл, что грязь на ботинках может быть довольно занимательной. Он бы, наверное, так и пялился на неё, если бы вдруг не раздался весёлый голос Джетта. — А вот и я! Знаете, хозяин гостиницы был так рад, что мы с Агатой уезжаем. Он даже пироги предложил, — он передал корзинку с выпечкой Лили и продолжил: — Правда половину выложил, когда узнал, что Эдвард и Генри остаются. Интересно, что это на него нашло, а? О, а вы, я погляжу, тоже зря времени не теряете, — увидев стаканы с соком, заметил он, — У нас можно сказать настоящий пир! Агата подошла и увела у Джетта из-под носа пирог покрупнее, а потом направилась туда, где должна была ждать их повозка. А Эдвард одним широким шагом подскочил к Джетту и возмущенно воскликнул: — Серьезно? Я тут чуть не умер от нечеловеческой боли, и ты решил именно сейчас поцарапать себе руку? Джетт рассеянно провёл рукой по волосам: — Извиняй, я не хотел. Но можешь не лечить, само пройдёт. Я и не такие раны переживал, просто шрам останет… Эдвард недовольно рыкнул, потом цокнул языком и рывком схватил Джетта за большой палец. Подержал: лицо его скорчилось и ещё немного побледнело, а потом он резко отпустил. — Потрясающе! — с сияющими от восторга глазами воскликнула Лили, глядя на зажившую руку Джетта и вмиг забыв про корзинку с пирогами. Она восхищённо посмотрела на Эдварда, и тон её сразу изменился: — Тебе плохо? — она резко ударила себя по лбу и вскочила с лавки, — Конечно, тебе плохо! Ты же забираешь боль! Хочешь, я принесу тебе воды? — Не знаю. Чувствую себя…нехорошо, — прокряхтел он таким страдальческим голосом, будто и правда был готов по меньшей мере потерять сознание. — Хочешь присесть? Или наоборот пройтись? — предложила она. — Да, пожалуй, пройтись было бы замечательно, — схватившись за лоб, слабым голосом согласился тот. Возможно, чрезмерно слабым, потому что как только они с Лили отошли, Джетт с Генри одновременно фыркнули. — Да уж, хорошо, что мне не придётся весь вечер наблюдать, как он строит из себя умирающего лебедя, — заключил Джетт, забирая корзинку обратно. Медленно он зашагал к полям. Генри отставил стакан и пристроился рядом. Недоумённо нахмурившись, он спросил: — Умирающего лебедя? Я видел только умирающих уток и гусей, они выглядели совсем не так. Джетт скосил на него насмешливый взгляд. — Устойчивое выражение, да? — сразу догадался Генри. — Может нам на обратной дороге и тебе блокнот купить? Будешь их записывать. Генри только покачал головой. Когда дело касалось такой вот кропотливой работы, усидчивостью он не отличался. — Как с даром? — спросил он участливо. — А, — Джетт махнул рукой, — Пока не повезло. Но я подумал над твоими словами. Ты прав, дар меня не изменит. Важны поступки, так? — Он вопросительно склонил голову и Генри показалось, что Джетт вроде как действительно больше не переживает. Тот продолжил: — Я-то, конечно, найду его, и знаешь, каким бы он не был — заживу честно. Куплю маме дом. Больше, чем наш старый. С садиком и большой кухней, как она мечтала! Вот тогда заживём! — Хороший план, — оценил Генри. — Да, только сперва надо с ней помириться, — почесав шею, ответил Джетт. — Наговорил я ей всякого. Сейчас приедем, сразу к ней пойду. Они подошли к повозке. Она выглядела дряхлой на вид и еле стояла. Генри даже засомневался, может ли она вообще ездить: казалось, что если её хоть немного сдвинуть с места, она тут же и развалиться. Но Джетт радостно воскликнул: — Смотри-ка, прям как моя старая! — он хлопнул по ней ладонью, и она слегка качнулась. — Может у меня даже покрепче была. Ну ничего, доедем с ветерком. Если «с ветерком» означало: с ушибами и, вероятно, без одного колеса, то Генри, пожалуй, был согласен. — Осталось только наших дружков погрузить и можно ехать. Но, знаешь, не нравиться мне вся эта история… — продолжил болтать Джетт, но Генри его уже не слушал. Он увидел Агату, которая отошла подальше: туда, где начинались луга с цветами, и вышагивала там взад и вперёд — заколка так и блестела яркими бликами в последних, заходящих лучах солнца. — Как я выгляжу? — словно само вырвалось изо рта. Джетт поперхнулся и закашлялся. — Что ты спросил? Генри неловко повторил вопрос. — Значит не послышалось… — пробормотал Джетт себе под нос так тихо, что Генри пришлось наклониться чтобы расслышать, — Ну что ж, — он оглядел его с ног до головы придирчивым взглядом. Откусил ещё кусок булки. Прожевал. — Ты выглядишь… Гораздо лучше чем месяц назад. Еда во дворце определённо пошла тебе на пользу, и костюм отличный, только стрижка, пожалуй, коротковата. Кто, во имя Странника, тебя так подстриг?! — Обезьяна. Но я не об этом. Я не слишком… потрёпанный? Джетт ненадолго оцепенел — он, казалось, потерял способность выдавливать из себя звуки после слова «обезьяна». Потом проморгался. — Даже спрашивать не буду… — он откусил ещё кусок. — А выглядишь ты… да как всегда. Только на рукаве и перчатках у тебя кровь осталась. Генри недовольно осмотрел свои руки. И правда: засохшая кровь тёмными пятнами окрасила ткань. Он рассеянно потёр ладони о штаны, но уже знал, что не поможет: кровь так просто не ототрёшь. Делать было нечего, и Генри, безнадёжно спрятав руки в карманы, побрёл к полям. Теперь он мог рассмотреть, что Агата держала ромашку и зачем-то зло открывала у неё лепесток за лепестком. Когда они закончились, она яростно вперилась в оставшийся голый стебелёк, как будто намеревалась испепелить его взглядом, а потом с силой бросила его на землю и растоптала. Генри подошёл поближе и с удивлением обнаружил, что таких вот стебельков, безжалостно лишённых лепестков, на дороге валялось по меньшей мере с десяток. — В чём они провинились? — осторожно спросил он, благоразумно держась на расстоянии. Агата резко вскинула голову, и злость превратилась в удивление: на долю секунду брови взлетели вверх, а губы приоткрылись. Однако, она вновь нахмурилась и нацарапав что-то в альбоме, кинула его ему. Генри, разумеется, ловко поймал и прочитал: «Испытываю удачу» Он понятия не имел, как ромашки могут в этом помочь, но всё равно спросил: — И как? Она отвернулась и грозно уставилась на горизонт. — Так… — неуверенно протянул Генри, — … тебе не везёт? И тогда Агата посмотрела на него. Протяжным, долгим взглядом — таким, будто она не могла поверить, что он не понимает чего-то совершенно очевидного. Прикрыв глаза, она обречённо выдохнула. Потом забрала альбом и написала: «Прости, что я убежала» Генри невольно напрягся. Ему подумалось, что сейчас она припишет, в чем он был виноват — Роза никогда не упускала возможности нравоучительно высказать ему всё, в чём он ошибся. Но Агата убрала альбом подмышку и, похоже, больше ничего добавлять не собиралась. А потому он позволил себе надеяться, что дело было вовсе не в нём. Но если так, то… «Она как будто злится, но на себя…» Она и правда казалась страшно расстроенной, а потому Генри решился воспользоваться советом Фрэнка. Он легко сорвал один из первоцветов и протянул его Агате. Она посмотрела на цветок так, будто он был чем-то хрупким, точно хрусталь, и она не была уверена, что её руки его не разобьют. Осторожно — очень осторожно — она приняла его и аккуратно вставила на петельку на сумке, потом вытащила из подмышки альбом и задумчиво закусила губу. Она написала первую фразу. Нахмурилась. Зачиркала её. Потом написала новую и показала Генри: «Если проголодаюсь, съем его» Сперва это вызвало в нём смешок, а потом он рассмеялся в голос, как в детстве. Он и забыл, что в самом деле это сказал. Агата улыбалась, как будто радуясь одному его смеху, а потом указала за спину на повозку. Им пора было ехать. Генри вспомнил, что там ещё было в книге «Хорошие манеры для юных мастеров» и, склонившись в лёгком поклоне, произнёс: — Желаю вам хорошей дороги. Завидую твоим спутникам, ведь твоя красота будет сопровождать их на всём пути к замку. Агата, казалось, развеселилась. Румянец окрасил щёки, и она беззвучно фыркнула. Она протянула ему руку. Генри недоумённо уставился на неё. — Хочешь, чтобы я… Агата кивнула, закусывая губу, чтобы не рассмеяться. Генри обречённо вздохнул. Поцеловать руку было не сложно, но он совсем не хотел обжечь кожу Агаты. Она ведь знает, что он непременно именно это и сделает! Зачем она вообще просит его об этом? Он нерешительно приподнял свою ладонь. Он, конечно, уже целовал её руку прежде, но тогда рукав у неё был подлиннее, а на этот раз вытянуть его не выйдет — слишком он у неё короткий. Может получиться подложить свой палец и поцеловать его? Тогда Агату вообще не заденет. Не то чтобы он не хотел её поцеловать, но это будет неправильно, если она обожжётся. Он наконец взял её ладонь в свою. Но быстрее, чем успел бы наклонится и привести свой план в действие, она со всей силы — а силы в ней было немало — дёрнула его на себя. Растерянный донельзя он упал в её объятия. А как только упал, понял, к чему всё это было. Агата знала все дворцовые правила, но отвергала их. Они были ей чужды. И её здорово позабавило то, что из всех людей, им начал следовать Генри! Он был принцем, конечно, но между ними он мог быть просто собой. Ему не обязательно выдавливать из себя хорошие манеры. Они уже друзья. — Хорошо, — сказал он тогда, стискивая её в ответ. — Я понял. В следующий раз просто обниму. Она отпрянула и, улыбнувшись, кивнула. Потом вскинула указательный палец вверх, словно говоря: «Подожди!» и полезла в сумку. Со звоном и скрежетом покопошилась в ней и вытащила на свет две лампы, которыми они пользовались ночью. Сунув их ему в руки, она поудобнее перехватила альбом и пояснила: «Для вас с Эдвардом. Их можно прицепить на сумки или ремни» — Спасибо. Думаю, ночью точно пригодятся. Агата улыбнулась и сунула руку в наружный карман сумки. Стопка пустых табличек зашуршала в её руках. Их она тоже протянула Генри. — А они зачем? — озадаченно спросил он. «Если то, что мы слышали про крик правда, то они вам пригодятся.» Рассудив, что она, пожалуй, права, он забрал и их, и она тут же передала и два куска угля. Рассовав всё это по карманам, он вновь посмотрел на Агату. Она смотрела на него. — Спасибо, — вновь прошептал Генри. Агата кивнула и вывела в альбоме: «Будьте осторожны» А потом развернулась, в несколько шагов дошла до повозки и расторопно запрыгнула на неё. И хотя та вновь немного покосилась, падать и разламываться, как будто бы, не собиралась. Генри видел, как Джетт что-то сказал, и как Агата вспыхнула и стукнула его кулаком по плечу. Два здоровых парня вместе с Генри погрузили в повозку Дугласа и Сэма, а потом под хлёсткий удар вожжами они поехали. — Удачи! — махнул Генри рукой. Агата обернулась и очень недобро сощурилась, но он не стал забирать слова обратно, ведь как говорил Пал: «Удача никогда не бывает лишней».

***

— У вас хорошие мечи? — Конечно. — А вы умеете с ними управляться? — Разумеется. — Вы уже сражались с Лютыми Тварями раньше? Хорошо прошло? — Да. И да, вполне успешно. Так, Эдварду приходилось отвечать на нескончаемый поток вопросов Лили, пока она провожала их в лес. И откровенно говоря, Генри надеялся, что с прощаниями они на сегодня закончили. — Насколько я понимаю, лечить ты можешь только других, верно? — продолжала она, — Что будет, если ранят тебя? — Ну, надеюсь Генри меня подлатает. Он в этом деле настоящий знаток. — Или ты умрёшь совсем как Адлар Второй! Как бы не умер этот Алдар, Эдварда это почему-то рассмешило. — Это бы стоило того, если бы про меня написал Ульрик Безумный. А ты бы прочитала об этом в одной из библиотечных книжек, — он ненадолго призадумался, и весомо закончил: — Хотя, честно говоря, я бы предпочёл более героическую смерть. Лили недовольно сложила руки на груди. — Какая разница какой она будет? — буркнула она. — Мне бы не хотелось оплакивать твою глупую, наполненную предрассудками голову. Смешок непроизвольно вышел изо рта Генри. Эдварду уже давно пора было объяснить, что нет ничего романтичного в героической смерти. Но то, как это сделала Лили было ужасно забавно. — Поосторожней там, — попросила она, наконец, останавливаясь у огромного валуна, который будто намерено был сюда положен: так ровно он отсекал столицу от окраины леса. Эдвард мягко ей улыбнулся — такой лучистой улыбкой, какой Генри на его лице никогда прежде не видел. — Не переживай за нас. Всё пройдёт отлично, — заверил он. — Даже лучше, чем в битве при Златоколосье, — и хотя Генри вновь ничего не понял, на этот раз это рассмешило Лили. — И к тому же, со мной Генри, а у него самый лучший дар. Лили посмотрела на Генри таким цепким взглядом, точно ожидала, что дар будет на лбу у него написан. — И какой же? Генри едва успел открыть рот, чтобы ответить, как из уст Эдварда вырвалось: — Он охотник. Лили фыркнула и закатила глаза: — И чем же он так полезен? — Ну, мы же идём на охоту на монстра, верно? — Звучит сомнительно, — несогласно заявила она. — Быть может, я всё-таки могу пойти с вами? — Лили! — умоляюще рассмеялся Эдвард и сделал нечто совершенно странное — коснулся её предплечья. Генри помнил, как тот боялся даже дотронуться до Лотты по дороге к Лютой Твари. И всё оттого, что во дворце ему общаться с девушками строго воспрещалось. Единственными исключениями были Роза и Агата, впрочем и то только потому, что он знал их с детства. Этот ласковый жест несколько успокоил Лили и она протяжно выдохнула. — Хорошо. Просто не попадите в неприятности. Я буду ждать вас здесь. И она действительно залезла на валун вместе с ногами, и по её решительному взгляду Генри понял — её теперь с места не сдвинешь. Эдвард хохотнул и вытащил из своей сумки книгу, которую читал ещё в карете. Он передал её ей. — Я её уже читала, — ворчливо пробурчала Лили, нехотя принимая её. — Я знаю. Но как ты собираешься обвинять меня в невежестве, если не будешь перечитывать все написанные книги хотя бы раз в неделю? — Она прыснула и покачала головой. — К тому же, тебе будет полезно отвлечься, — серьёзно прибавил он. Лили ничего не ответила, но было видно — она благодарна. Они оставили её и двинулись к лесу — время было самое подходящее: на небе только-только замелькали первые звёзды. — Почему ты не дал мне рассказать? — спросил Генри, когда они отошли достаточно далеко, чтобы Лили не могла их услышать. — Хм? — Про мой дар. — А разве это не очевидно? Признавать это было неприятно, но Эдвард как всегда был прав. — Да. Конечно. Она бы испугалась, — склонив голову, согласился Генри. — Что?! — вдруг удивился тот. — Нет, Лили совсем не из пугливых. Просто она бы сразу поняла, что мы из королевской семьи. О принце с даром огня теперь вся округа знает. Генри на секунду замер. Конечно, он сам рассказал всё людям, но у него не было времени подумать об этом. Будут ли они на самом деле бояться его, если узнают, что он тот самый принц? — Чего ты встал там, как истукан? — позвал Эдвард. — Хочешь остаться с Лили книжки читать? — Но если Лили не испугается, то почему ты не хочешь ей рас… — О, смотри! — резко перебил Эдвард выкидывая вперёд руку, — Светляки! Спорим, я наберу больше, чем ты? Он не мог позволить ему выиграть в таком простом споре. И даже если тот просто хотел перевести тему, то Генри сделал вид, что ничего не заметил. Всего минут через пять Генри набрал целых шесть, у Эдварда было на одного меньше. Наконец, они встали перед стеной леса, там, где всего несколько часов назад Генри стоял один, и посмотрели друг на друга. — Мы бросаем тебе вызов, — одновременно произнесли они. Их голоса прорезали ночную тишь, и ледяной порывистый ветер ударил по ним в ответ. Но ничего больше не произошло, и они твёрдо шагнули вперёд.

***

По началу всё было спокойно. Лес встретил их тихим шелестом листвы и отрезвляющей влагой. Иногда на глаза попадались убитые тушки кроликов, но ничего угрожающего или хотя бы немного примечательного не наблюдалось. Только дикий ледяной ветер не давал продыху. — Здесь холодно, — невероятно проницательно заметил Эдвард, обхватив себя руками. Генри тоже было холодно. Очень холодно. Он и смог только, не разжимая губ, утвердительно хмыкнуть. Вдруг фонари на поясе начали мигать, а через ещё минуту погасли вовсе. Эдвард вопросительно посмотрел на Генри. — Пал говорил, они умные. Не будут светить, если не хотят. Они угрюмо пошли дальше: хорошему настроению отсутствие света совсем не сопутствовало. — Почему здесь так холодно?! — громче проворчал Эдвард, а потом вдруг опять замер. Он посмотрел на потухших светляков. Покрутился, оглядывая придирчивым взглядом голые мрачные деревья. Потом опустил взгляд и вперился в грязь под ногами. Даже принюхался. — Ну конечно! Как я раньше не додумался? — громко, изумлённо возопил он с растущей улыбкой на всё лицо. Генри заставил себя проглотить раздражение и ровно спросить: — Додумался до чего? — Весна в этом году наступила рано! — воскликнул тот так, будто это всё объясняло. — Может, объяснишь нормально, умник? — всё-таки не выдержал Генри. — Слишком рано! Генри, это же так очевидно! — а потом лицо его резко переменилось: вся радость испарилась и он напряжённо произнёс: — Нам лучше уйти из этого леса. Генри и хотел бы поспорить, но тот уже сам видел. Поздно. Всё вокруг заволокла непроглядная, мрачная, тьма. Им оставалось только двигаться вперёд. Эдвард недовольно скривился и с силой сжал рукоять меча. — Ладно. Пошли, — буркнул он и насторожено направился вглубь леса. И Генри пошёл. Но сделать это оказалось не так-то просто. Мгла вокруг стала тяжёлой, словно груз. Она придавливала и угнетала. «Это просто темнота. Иди и не бойся» — вспомнил он слова Агаты, которые она писала ему в письме. И хотя тогда она рассказывала про темноту в замке, эта мало чем от неё отличалась. Она тоже была живой. Живой и недоброй. И скоро она превратилась в плотную стену — казалось, её можно коснуться. Упереться и провести по ней ладонью. Они оказались взаперти, точно в ловушке, окружённые этой темнотой, и им пришлось остановиться. Послышались первые далёкие завывания, пока слабые, но и Генри и Эдвард знали, что скоро они превратятся в крик «от которого на стенку лезть хочется». Они встали спиной к спине и почувствовали — атмосфера меняется: деревья качались, их ветви скрипели, а ветер завывал и свистел, вихрем закручиваясь у их ног. Сухие прошлогодние листья поднимались под его властным потоком и липли к штанинам и ботинкам. Воздух становился спёртым, и приходилось следить за дыханием. Глубокий вдох. Медленный выдох. Спиной Генри чувствовал, как Эдвард повторяет за ним. Хорошо. Правильно. Вой нарастал, со скрежетом Эдвард вытащил меч и встал на изготовку. Но что-то было не так. Не как всегда во время сражений. Генри нахмурился и прислушался к чутью. Холодок пробежал по спине, когда пришло осознание. Ему страшно. У него не было огня, не было лука, не было даже какого-нибудь хиленького ножа. Только меч, с которым он не умел управляться. Отец учил его: «Страх это хорошо, он будит интуицию и нутро. Он спасает жизнь. Но полезен он до тех пор, пока не превращается в панику. Пока не подавляет и не забирает самообладание. Тогда найти путь назад, успокоиться и вернуть хладнокровие будет очень, очень непросто.» Сражение — это балансировка между страхом и самоуверенностью. Это знание: когда увернуться, когда ударить. Это расчёт и контроль. Он с ужасом осознал, что теряет их. — Генри? — напряжённо позвал Эдвард. — Да? — голос сломался, и он нервно облизал пересохшие губы. — Ты…готов? Эдвард знал. Генри скривился. Конечно, тот должен был почувствовать, ведь дыхание сбилось: оно стало рваным и прерывистым. От этого Генри стало ещё хуже и он накрепко сжал кулаки. Тревога была совсем некстати. Нужно было взять себя в руки! «Огонь всё ещё во мне — твёрдо напомнил он себе — я спалил туфли во дворце. Я уничтожил стол в гостинице. Пусть слабый, пусть маленький, но он всё ещё внутри меня. Я всё ещё могу сражаться.» Гул превратился в страшный, истошный крик, и думать стало невозможно. Дрожь пробежала по спине Генри — это Эдвард что-то сказал. Его было уже не слышно. « — И к тому же, со мной Генри, а у него самый лучший дар. — И какой же? — Он охотник.» Да. Он — охотник. Таким его отец воспитал. И пусть он не мог слышать, но глаза и чутье никуда не делись. Нужно было только сосредоточиться. Ветер здесь был свирепым, но изменчивым. Словно капризный младенец-великан выдувал потоки воздуха с разных сторон, и эти шлейфы, струясь по земле, то обвивали Эдварда и Генри, то разворачивались и вихрились вокруг деревьев. Ветер отвлекал. Но Генри мог видеть и чувствовать, что настоящая опасность где-то прячется. Где-то среди деревьев. Где-то, где ветра нет. И тогда он понял. Он с размаху толкнул Эдварда в спину и отскочил в сторону сам. Они откатились в разные стороны, а на их место откуда-то сверху упала она. Сирена. Они наконец увидели её. Можно было отдать способностям Лили и Эдварда должное — она действительно выглядела как низенькая девчонка, но одновременно совсем не походила на живого человека. Тело её покрывали листья — точно чешуя они переливались и серебрились во мгле. Ступни были огромными с кривыми когтями, руки — мощными и гибкими, а лица было и вовсе не разглядеть: всё из-за её волос. Длинными угольно-чёрными волнами они опадали там, где оно должно было быть — или, что более вероятно, — где должна была быть её пасть. Точно сотканные из тёмной поглощающей всё вокруг дымки, эти пряди расползались по земле, клубясь и вспыхивая. Она приземлилась на землю ровно и уверенно, а крик немного стих. На мгновение даже дышать стало легче. Сирена стояла на четвереньках и вытягивалась вперёд, как принюхивающийся волк. Но что-то подсказывало Генри: она чует вовсе не запах. Нет. Только страх. Сирена медленно развернулась и мягкой поступью шагнула к Эдварду. Листья на её теле затрепетали, зашуршали, точно перья нахохлившейся птицы, а дымчатые пряди змеями заскользили по земле. Эдвард медленно, очень медленно начал отходить назад. Он нырнул под разломанное надвое дерево и, казалось, забыл про меч и сильные ноги, которые вполне годятся, чтобы убежать из-под удара. Он просто стоял. Но это существо не медлило. Оно ухватилась за древесную кору и вскарабкалось вверх до того самого места, где дерево криво опадало вниз. Потом подняло себя на задние лапы и осторожно прошлось по поваленному стволу. Её грациозные, изящные движения сливались со звериными хищными повадками. Она завораживала и приводила в ужас. И когда она подошла совсем близко к Эдварду, что-то произошло. Эдвард что-то увидел. Генри не знал, что, но заметил его глаза — остановившейся, не живые и такие, такие пустые. Сирена наклонилась, и Генри точно знал, что будет дальше. Она пыталась сместить вес, чтобы совершить прыжок. Нужно было напасть первым. Залезть на дерево, снять перчатку и кинуться сверху. Хотя бы подойти. Нужно было сделать хоть что-нибудь! Но тело не слушалось. Все движения были вялыми, словно вполсилы. Генри повёл плечами и весь встряхнулся, чтобы сбросить оцепенение. Помогло. И хотя сил хватило только на то, чтобы стянуть перчатку и протянуть руку вперёд, этого оказалось достаточно — голая ладонь провела по дереву, и оно рассыпалось в прах, повалив сирену на землю. Но тварь оказалась ловкой и быстрой: рывком она прыгнула в сторону и дёрнулась влево. Эдвард очухался, но сирена повернулась к Генри. Он упал на колени — так внезапно вой обрушился на его голову. Глаза рефлекторно зажмурились от боли и вдруг начали слезиться, а ладони прижалась к ушам. Его как будто наизнанку выворачивало от этого гула, и он никак не мог его унять. Но и через эту боль он понял: она сфокусировалась на нём. А значит Эдвард наоборот вновь может дышать и двигаться. Так и было: слабый удар меча скользнул в воздухе, лишь слегка поцарапав монстра. Сирена зашипела лишь на мгновение, но его хватило, чтобы и Генри и Эдвард успели скрыться с поля её зрения. Они оба сообразили — держаться вместе нельзя: чем ближе они друг к другу, тем легче ей наносить удар, а потому быстро разошлись по разным сторонам опушки. Только Эдвард успел оставить на земле табличку. И быстрее чем её успел бы подхватить ветер, Генри кувырком подскочил к ней и, подобрав, ловко скрылся за кустами. Потом встал во весь рост, привалился к дереву и, надев перчатку обратно, прочитал: «Не смотри ей в глаза!» Генри уставился на табличку так, словно это она тут была их злейшим врагом. Глаза? Да их даже не видно! По ушам снова ударило, и табличка выпала из рук. Крик был таким истеричным и страдальческим, что Генри замутило. Он вжался в древесную кору, просто чтобы ствол не позволил ему упасть. Глубокий вдох. Медленный выдох. Он начал старательно думать о чём-нибудь хорошем. Вот они с Эдвардом вместе с Агатой и Джеттом сидят в комнате Перси… смеются в карете… играют в шахматы на лугу… Стало легче, но что-то неприятно жидкое и холодное потекло по его виску от ушей. В темноте видно было плохо, но Генри определил по запаху. Кровь. Он досадливо потёрся о плечо и осторожно выглянул из-за ствола. Сирена вышагивала по кругу медленной звериной поступью, а её дымчатые волосы стелились вслед, точно шлейф. Она ждала. Знала: воля рано или поздно покинет их, и они выйдут сами. Совсем как кошка она провела лапой по лицу, и локоны отползли в сторону. Невольно, мельком Генри поймал её глаза — серебристые словно звёзды и яркие будто алмазы — и крик мгновенно прекратился, остался только шёпот: — Смотри на меня! Я подарю облегчение. Больше не будет больно. Смотри… Смотри…смотри… Генри резво повернулся обратно. Хорошо. Значит глаза у неё всё-таки на месте. Он пригнулся и начал медленно, осторожно красться к другому дереву — туда, откуда будет видна только её спина. Однако стоило ему покинуть своё укрытие, как Эдвард сделал то же самое: с силой он взмахнул мечом и попытался напасть. Глупо. Сирена вмиг повернулась к нему и Эдвард замер. Та только успела полоснуть когтями его рубаху, как Генри тут же подобрал с земли камень покрепче и с размаху бросил в неё. И прежде чем она сфокусировалась на нём, Генри уже скрылся за нужным деревом. Эдвард тоже совсем не ловко кинулся в сторону и скрылся за валуном. И хотя ему удалось удержать меч, таблички рассыпались и разлетелись в стороны, пойманные потоками ветра. «Ну, блеск!» — Генри мысленно застонал. Эдвард сейчас походил на него самого, не понимающего, как устроена жизнь во дворце: все делал наперекосяк и совершенно игнорировал все правила и порядки. Но Генри, напротив, был на своей территории. Как бы сирена не пыталась вывести его из себя, как бы сильно не внушала ему жгучий страх, он чувствовал себя как никогда свободно, и если бы не этот душераздирающий крик, он бы, пожалуй, мог даже наслаждаться охотой. К тому же, он уже знал, что делать. А потому стремительно выскочил из укрытия, метнулся к валуну и кувырком закатился за него. И вот он уже рядом с Эдом. Тот был бледен и напряжён, и, очевидно, очень занят глубокими размышлениями. Генри ткнул его локтем в бок, и как только тот обратил на него внимание, написал на одной из своих табличек: «Твой план из пещеры. Тот, что войдёт в историю» Эдвард жестами принялся показывать, что рядом нет воды. Генри отрицательно замотал головой и накарябал ещё четыре слова: «Я — отвлекаю, ты — нападаешь» Глаза Эдварда вылупились с такой силой, будто хотели выпрыгнуть из глазниц, а рука рефлекторно сжалась на рукаве Генри. По его бледным губам Генри смог прочитать: «Ты с ума сошёл?» Да, идея была рисковая. Сейчас сирена была в смятении — нападать сразу на двоих было ей не на руку. Возможно потому, что как говорил Привратник из деревни Амалии — они с Эдвардом сильны духом. Нет, ей нужна была одна жертва, та, на которой можно сфокусироваться и выжать все эмоции, всю боль. Бороться с двумя было для неё проблемой. И, конечно, для них это должно бы быть удобным. Но всё было непросто: хотя концентрация сирены была рассеянной и довести до отчаяния хотя бы одного у неё не выходило, она всё же могла подавить их обоих достаточно, чтобы ни один не мог удачно напасть. А потому, кто-то должен был перенять её внимание. Забрать фокус и поддаться унынию, безнадёжности и страху. Нападать сам Генри не в силах. Единственное его оружие — это слабенький огонь внутри, и честно говоря, Генри не хотел его использовать, если был шанс убить эту тварь обыкновенным мечом. К тому же, без настоящего огня он был недостаточно быстрый, и если он не коснётся сирены с первой попытки, о второй можно было и не мечтать — сирена бы вмиг ранила его. А вот боль пронзила бы обоих. У Эдварда же есть меч. И как бы Генри его не дразнил, тот умел с ним управляться. Чего Эдварду не доставало, так это энтузиазма: предложенная идея ему явно была не по душе. И Генри мог поклясться — тот пробурчал под нос парочку своих книжных ругательств. Но гул продолжал тяжело давить на уши, и нужно было что-то сделать. И Генри знал, что ничего лучше этого плана в голову Эдварда не пришло. Он уверенно скривил уголок губ, просто чтобы подбодрить Эда, а потом выпрыгнул из-за валуна и твёрдым уверенным шагом направился прямо к охотнице. — Посмотри на меня! — прозвучало в его ушах, едва её голова удивлённо качнулась в сторону — она, похоже, не ожидала, что столь крепкая жертва выйдет так скоро. А Генри и не хотел выходить. Не хотел смотреть. Он хотел закрыть уши, чтобы никогда больше не слышать этого искушающего шёпота. Зажмурить глаза, чтобы не видеть этих гипнотизирующих алмазов. Хотел развернуться и бежать, не оглядываясь. Но отец учил его не этому. Он должен был делать то, что должно. И делать это резко и без промедлений. А потому, он вскинул голову и впился взглядом в глаза сирены.

***

Пустота. Она была кругом. Окутывала точно одеяло, и Генри ничего не видел и ничего не чувствовал. Всё вокруг показалось таким неважным. Таким ненужным. Зачем ему выбираться из этого леса? Зачем сражаться? Никому нет до него дела: всем так хорошо без него. Он не хочет забирать у них это счастье. Он бесполезен. Огонь ушёл, а глупый страшный дар остался. Он может остаться здесь. Навсегда. Больше никогда не будет больно. Страшно. Одиноко. — Бедный, бедный Роберт — раздался мягкий женский голос, словно отовсюду и из ниоткуда. — Тебе было больно. Так больно. Так много раз. Он не видел собственного тела, но знал: что-то изменилось. Чего-то не хватало. И этот бархатистый приятный голос подсказал: — Золотые нити. Их больше нет. Но так лучше, правда? Не о ком переживать. Никто не причинит тебе боли… Никогда впредь. Где-то далеко-далеко, глухо послышался всхлип, но Генри слышал только шёпот: — Ты теперь свободен. Тебе больше никто не нужен. И ТЫ не нужен никому. Что-то потекло по щекам, и заныло в груди, но Генри ничего не чувствовал. Только пустоту. — Разве это не прекрасно? Разве это не правильно? Голова отрешённо замотала из стороны в сторону, но пустота была согласна с этим глубоким, приятным шёпотом. Влаги на лице было всё больше и больше. — Тебе не нравится? — проворковал голос. — Как же так? Всхлип стал громче. — Ведь ты сам создал эту пустоту, — вдруг зло зашипело в ушах.- Это твоя вина! Из-за тебя его больше нет! ИЗ-ЗА ТЕБЯ ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ! Всё оборвалось. Тишина навалилась так же резко, как когда-то обрушился крик. Всё стихло. И Генри вновь мог видеть. Сирена зависла над ним так близко, что чёрные дымчатые волосы закручивались у его рук, а уродливая клыкастая пасть задевала шею. Опустив взгляд, Генри увидел и меч Эдварда: тот проткнул тварь насквозь, и наконечник остановился прямо у груди Генри. Секунда и Эдвард откинул сирену в сторону, а Генри внезапно понял, что эти жалкие всхлипывающие звуки издавал он сам, и это по его щекам текли слёзы. А ещё то, что он совершенно не может их не контролировать. Он разрыдался как самый настоящий юный мальчишка. Как плаксивый Роберт, и ничего не мог с этим поделать. Он не хотел быть один. Он не хотел терять нити. И он хотел бы, чтобы огонь вновь заговорил. Эдвард обхватил его и крепко прижал к себе. Генри мог уничтожать прикосновением, быть наследником Сиварда и самым известным героем во всём королевстве. Но он все ещё нуждался в своем брате. — Эдвард… — Хм? — Эдвард. Это хорошее имя. Тебе подходит, — промычал Генри ему в рубаху. — Ты — самый лучший защитник. Эдвард ничего не ответил, но руки стиснули Генри крепче. Это был один из тех случаев, когда время делает странную штуку — замедляет свой ход и как будто не надолго останавливается. А потому Генри не знал, как долго они просидели на земле в этом холодном тёмном лесу. Всё что он знал — это было правильно. — Идиотский был план, — наконец прошептал Эдвард. Генри прыснул ему в плечо. — Ты придумал. Эдвард отодвинул его от себя и серьёзно глядя в глаза произнёс: — Мы никому об этом не расскажем. — А как же историческая ценность? — утирая слезы, спросил Генри и шутливо добавил: — Лили бы так гордилась тобой! — Только попробуй ей рассказать! Генри влажно рассмеялся и нетвёрдо поднялся на ноги. — Почему…почему она не умерла? — хрипло спросил он, разглядывая тело сирены. Она была тяжело ранена, но грудь её вздымалась и опускалась. Она не могла вылечить себя как предыдущая Лютая Тварь, но всё ещё была жива. — Ты так ничего и не понял? У Генри больше не было сил чтобы раздражаться — он просто неловко пожал плечами. Эдвард поднял с земли отброшенный в сторону меч и убрал прилипшие ко лбу волосы. — Насколько я смог понять, ты забрал всю силу Хью и отдал в мир, верно? — начал он. — А если так, то всё это волшебство… — он расправил руки и покрутился, — Оно везде, понимаешь? Всё наше королевство теперь наполнено им. Поэтому всё цветёт так быстро, потому весна наступила раньше обычного! Но сирена, она поглощает волшебство, помнишь? Откуда ей было его брать? Кажется, Генри начал понимать… — Она впитывала его из природы! — Точно! Отовсюду, откуда могла дотянуться. Сначала это был небольшой пятачок леса, потом вся эта опушка, пока медленно она не дошла до полей. — Вот почему цветы у деревьев не цвели! Ещё слишком рано! — И поэтому было так холодно. Как и должно быть ранней весной. — И Палу было нехорошо здесь, а светляки не святили, — закончил Генри. — Они чувствовали, что волшебства здесь мало. Но если так, то у нас проблема… Даже в этой всепоглощающей тьме Генри смог рассмотреть, как углубилась морщинка у Эдварда на лбу. — Проблема? — Я отдал миру не только свой огонь и силы Хью. Я как бы... попросил немного сил из мира волшебства. — Ты хочешь сказать… …она впитала много. Очень много. — Я надеялся…что моего меча хватит, — глухо прошептал Эдвард. Генри отвернулся и присел у сирены. Он тоже на это надеялся. Эта штука, конечно, была не такой сильной, как то дерево, но всё равно успела поглотить слишком много волшебства. Что будет когда Генри дотронется до неё? Он не был уверен. — Эдвард, тебе лучше уйти. Слишком опасно. Генри только обернулся и сразу понял: тот откажется. — Нет, — легко слетело с его губ. Без сомнений и страха. — Ты не понимаешь, Эд, — попробовал вновь Генри, поднимаясь на ноги, — Если я дотронусь…. — Я никуда не пойду, — твёрдо повторил тот. — Я останусь с тобой. Генри неуверенно встряхнулся. Отговорить Эдварда он не мог. Как говорил Странник: «У нашего будущего короля тоже упрямство барана и сердце льва.» Но если с ним что-то случится. Если он сам ранит его… Или даже … Он бы никогда себя не простил. Но они должны были убить это существо. — Если огонь возьмёт власть, я буду быстрым, — принялся объяснять Генри. — Я не уверен, что вода сможет меня остудить, но ты можешь ударить меня мечом, — Эдвард хотел что-то возразить, но Генри не собирался слушать: — Ты должен ударить меня мечом. Тебе нужно встать на изготовку. Вытащи меч и встань вот так, — Эдвард умело перехватил меч в руках, — Да, верно. Хорошо. Он…то есть я, буду метить в любой участок кожи и стараться сохранить своё тело. Но нападение на ноги, чёткое и подготовленное, может оказаться для огня неожиданным, так что лучше всего бей по ним. От сильной боли я могу очухаться, но тебе тоже станет больно. В этом проблема. Огонь умён. Если я не вернусь, он попробует ударить снова и тогда ты будешь уязвим, — Генри посмотрел на него очень серьезно и внимательно, таким взглядом, какой всегда напрягал Джетта: — Если поймёшь, что сейчас будет ещё один удар, меть прямо в сердце. Огонь ни за что не промахнётся, и ты тоже не должен. Ударь первым. Эдвард сжал губы так крепко, что их было почти не разглядеть, а привычная морщинка между бровями проложила ещё более глубокую тень. Он не ударит — понял Генри. Так чётко и ясно, будто услышал это. Может быть, он мог бы уговорить на это Олдуса Прайда, но не Эдварда. Не своего брата. — Если мне придётся нанести первый удар, — сурово произнёс Эдвард, — Вернись, чтобы мне не пришлось бить ещё раз. Генри знал, что не может этого пообещать. Не вслух. Он кивнул. Потом сел у тела чудища и, стянув перчатку, протянул руку. — Если не вернёшься, — вдруг угрожающе добавил Эдвард, — Голову оторву! Эти слова волшебным образом успокоили Генри: всё напряжение спало, а тело расслабилось. Он закрыл глаза и дотронулся. Сирена рассыпалась. Пепел полетел во ветру. И ничего не произошло. Генри недоумённо уставился на то место, где лежала сирена, потом на свои руки. Жар прошёлся по всему его телу. — Скучал по мне? Генри почувствовал, как улыбка сама собой расползается по лицу. — Очень скучал! — честно ответил он. А потом огонь поглотил его.