Последняя партия

Когда Генри пришёл в себя, то понял, что прошло не больше двух секунд. Огонь просто отскочил от удара Эдварда и сразу вернул контроль обратно. А потому Генри не стал медлить и, рывком встав на ноги, поднял руки вверх и сразу выпалил: — Это я! Только я! И это хорошая новость. Плохая — если бы мной действительно завладел огонь дольше, чем на секунду, ты был бы мёртв. — Приятно знать. Выглядел Эдвард ужасно: весь напряжён и с испариной на лбу. И тон его точно не предвещал ничего хорошего — настроение у него теперь было прескверное. Наверное, если бы Эдвард попросил ударить мечом его, Генри бы выглядел ничуть не лучше. — Он проснулся? — убирая меч в ножны, спросил Эдвард. — Ага. — И как ты себя чувствуешь? Генри пожал плечами и встряхнулся всем телом. — Довольно хорошо на самом деле. Эдвард очень внимательно разглядывал его. — Он не хочет никого убить? «А что, твой братец хочет быть добровольцем?» — Нет, я так не думаю, — быстро выпалил Генри, отвечая, казалось, обоим. — Что ж, это хорошо, — выдохнул Эдвард. «Что ж, крайне досадно — вторил ему огонь, а потом язвительно продолжил — Ты, я смотрю, таки сумел довести своего братца? Не пойми неправильно, я, конечно, всегда знал, что ты до одури раздражительный, но чтобы настолько…» Улыбка, которая словно приклеенная теперь никак не желала сходить с лица, стала ещё шире. Как он скучал по этому ехидному, саркастичному голосу! «Честно говоря, я думал расставание выйдет чуть более долгосрочным — не унимался огонь — Я надеюсь, хоть неделька-то прошла?» — Прошло… — Генри задумался, — Дня три? «Так и знал, что без меня ты совершенно беспомощен» Ничего возразить Генри не успел: Эдвард сухо хмыкнул. — Значит, он вернулся. Замечательно. Эта дрянь снова будет капать тебе на мозги. «Ауч! Ты это слышал? Это было неприятно!» Генри слова Эда тоже немного задели, но он не мог его винить. Тот слишком много раз видел, какой смертоносной и подавляющей может быть сила огня. И как он превращал Генри в монстра. К тому же, они с огнём поладили тогда, когда все были в состоянии рокировки. И выходило, что симпатией к огню никто кроме Генри проникнуться не успел. Но невольно, подспудно Генри подумал: Агата бы наверняка разделила его радость. Она так старательно пыталась ему помочь. Немного обидно, конечно, что все её труды были напрасны, но он не сомневался — если кто-то и смог бы понять его сейчас, то это она. — Знаешь, он вроде как спас нас всех, — оборонительно встал на сторону огня Генри. — Что ж, это делает ему честь. Может взять с полки пирожок. Пошли, пора возвращаться. Генри хотел бы разъяснить, что пирожок огонь взять, пожалуй, не способен, но Эдвард был таким мрачным, что пришлось молча зашагать рядом, под ворчания огня: «Вот и спасай после этого весь мир. Никакой благодарности!» Теперь идти по лесу стало в разы легче: больше не было крика и темноты и иногда даже можно было услышать, как стучит по дереву дятел или ухает сова. Лес оживал и вновь наполнялся жизнью — не той какую распространяла темнота. Вовсе нет. Той, что давала сама природа. — Что ты видел? — вдруг подал голос Эдвард, и Генри сразу понял, о чём речь. Но объяснить это было не так-то просто. Пришлось хорошенько призадуматься: как бы лучше описать это? — Ничего, — наконец просто ответил он, искренне радуясь, что смог подобрать подходящее слово. Но Эдвард его формулировку совсем не оценил. Он цокнул языком и закатил глаза. — Если не хочешь рассказывать, так и скажи. Заставлять не стану. — Да нет же! — громко выпалил Генри и принялся разъяснять: — Кругом было… пусто. И внутри тоже… Я ничего не видел и ничего не чувствовал. Только пустоту… — Эдвард скосил на него взгляд — внимательный и цепкий: он ловил каждое слово. — И ещё там был голос. Женский. Он назвал меня Робертом. Забавно, что я даже сначала не заметил, правда? Я ведь теперь совсем другой. — В каком смысле? Генри пожал плечами: — Ну, я и Роберт ничуть не похожи. Эдвард вдруг остановился. — Послушай, я знаю, что ты решил оставить себе имя Генри и всё такое, но ты же понимаешь, что это не делает тебя другим человеком, да? Ты всё ещё Роберт, так же как и мой брат, сын короля или принц. Генри нахмурился. — Я совсем не знаю, как быть им. Эдвард фыркнул так громко, как будто Генри сказал что-то невероятно смешное. — Это ты и есть, Роб! — Не называй меня так! — вмиг распалился Генри. — Как, Роб? — Перестань! Эдвард не на шутку развеселился: — Ты даже злишься, совсем как десять лет назад, Роберт! — Неправда! Я совсем не такой! — И в качестве неоспоримого доказательства добавил — Пал сказал, что Генри — сильное имя и оно мне подходит! — Кто я такой чтобы спорить с королём скриплеров, — без капли серьёзности в голосе ответил Эдвард, и потерев лоб, продолжил: — Не знаю, что уж ты там вбил себе в голову, но это напомнило мне, что я никогда не говорил тебе, что означает твоё первое имя. Генри небрежно повёл плечами, всем своим видом показывая, что ему всё равно. — Блестящий от славы, — величественным тоном изрёк Эдвард, а потом добродушно улыбнулся и, толкнув Генри локтем, спросил: — Подходит даже больше, разве нет? В некотором смысле это было так. Генри — означало «Правитель», но не он должен был стать будущим королём. И, по правде, он даже не хотел этого. Он никогда не был по-настоящему дипломатичным, величественным, и по-королевски благородным. Таким был Эдвард. И Генри был несказанно этому рад: он-то, конечно, всему научится, но внутри, несомненно, так и останется сыном своего отца. — А ты? Что было у тебя? — спросил он, желая как можно скорее увильнуть от этого разговора. — Я… — Эдвард ненадолго смешался. — Я снова был один в твоей старой комнате. — Он замолчал и Генри подумал, что на этом всё, но тот глухо, вполголоса добавил: — Меня все ненавидели. Опять. Больше сказать ему было нечего. А Генри не знал, что ответить. Потому пришлось шагать в тишине, пока он наконец не выдавил: — Хорошо, что всё это неправда, да? Эдвард посмотрел на него, и тень улыбки промелькнула на его лице. — Да, Роб. Генри слабо толкнул его в плечо, и они оба негромко прыснули. Лес редел, а напряжение после битвы спадало. Становилось теплее. И всё, казалось, приходило в норму. Однако же была одна деталь, которая не ладилась: огонь никак не желал успокаиваться: он всё юлил и изворачивался. И хотя поначалу ощущать его движения внутри было отрадно, спустя минут десять Генри начал находить их несколько раздражающими. «Эй, ты в порядке?» — позвал он. Огонь тут же перестал копошиться и резко замер. «Всё хорошо» «Ты уверен?» «Тебе обязательно быть заботливой мамочкой? — едко спросил тот — Всё замечательно. Просто я и забыл, что ты такой тесный!» Огонь говорил правду — Генри мог это точно сказать, — но он как будто что-то недоговаривал. «Это единственная причина?» — решился надавить он. Огонь ничего не ответил, но через секунду правая нога Генри вдруг поехала влево и тот споткнулся. — Хорошо. Понял. Больше не достаю. Эдвард удержал его за плечо, чтобы он не упал и проворчал: — Как ты только уживался с ним всё это время? — С большим трудом, — скривился в усмешке Генри. «О, да ладно! Я был паинькой весь последний месяц! Подумаешь пару раз вышел из себя. Ты, да будет тебе известно, тоже не подарок» Генри только покачал головой. Лес закончился, и они вышли к полям. Тёплая, почти летняя свежесть ударила в нос и они остановились. — И где… Лили? — растеряно спросил Эдвард. Вопрос был, конечно, хороший, но не простой. Проблема заключалась вовсе не в том, что Лили больше не сидела на камне — хотя и это отчасти усложняло дело. Но в том, что теперь весь луг был заполнен людьми — даже на этом самом камне теперь сидело по меньшей мере трое. Пожалуй, в последний раз Генри видел такое столпотворение на пустой местности только когда вернули сердце волшебства. И был уверен, что на улицу, внезапно, выбралось полстолицы. Они выцепили глазами одно знакомое лицо из толпы и побрели к нему. — А вот и наши герои! — завидев их в ответ, воскликнул Фрэнк. — Что здесь происходит? — спросил Генри. — Люди готовятся праздновать, — сообщил тот. — Мошенники пойманы и отданы под суд, страшная Лютая Тварь наконец побеждена: нам есть что отметить! Вы же не уйдёте с гуляний, верно? — вдруг встревожился он. — Всё это благодаря вам, и мы хотим отчестововать ваши подвиги по лучшему разряду! Генри скосил взгляд на Эдварда. К такому повороту он, похоже, тоже готов не был, и весь его потрёпанный вид и хмурый взгляд указывали на то, что праздновать он не хочет так же сильно, как и Генри. — А где Лили? Она же не пошла за нами, верно? — вопросом на вопрос ответил он. — Странника ради! Нет! Конечно, нет! Но она, бедненькая, так долго просидела на холоде, что вся продрогла, и я немедленно отослал её домой. Сделать это было непросто, — подбоченившись буркнул он, — Думал силком её придётся выволакивать вместе с камнем, будь он неладен. — Что ж, это хорошо. Фрэнк не то хмыкнул, не то прыснул: — Вот уж вряд ли. Наверняка, скоро снова выберется на улицу, чертовка. Как пить дать дома сидеть не… Договорить он не успел, потому что позади раздалось: — Теперь ты доволен? Это самое тёплое платье из всех, что у меня есть и я нашла у мамы эту шаль. Теперь, пока они не вернуться ты меня отсюда ни за что не… Лили наконец увидела их, а они увидели её. Теперь выглядела она несколько иначе: волосы были заплетены в толстую косу до пояса, а вместо голубого платья, было тёмно-зелёное. Так она гораздо больше походила на себя. Дикая и буйная. А ещё взволнованная и радостная. — Вы вернулись! Всё прошло хорошо? Не поранились? — она подошла к Эдварду. — Ты в порядке? «О, о тебе, как я поглажу, здесь не очень-то пекутся» — заметил Огонь. Генри это не трогало. Было приятно знать, что об Эдварде заботиться кто-то ещё кроме него. — Я пойду найду маму, — обратился Фрэнк к Лили. — И ты тоже можешь остаться теперь, раз уж пришла. Иди к девчатам. И он кивнул на группу девчонок в стороне, но Лили только недовольно повела плечами. — Вот уж нет. С ними вечно не о чем поговорить. Иногда мне кажется, что список их тем для разговора может уместиться вот на таком клочке бумаги, — и она приблизила пальцы так близко друг к другу, что Генри подумал: «на таком клочке бумаге не уместится вообще ничего». Фрэнк ушёл, а те самые девчата, похоже, заметили Лили сами. Потому что сразу начали кричать: — Лили! Иди к нам! — Да, Кларксон! Иди сюда! — Что это ты из своей библиотеки не вылазишь? — Новые экземпляры привезли? — Поделись хоть одним! Тебе-то они всё равно ни к чему! Женский хохот раскатился по лугу, а Лили нахмурилась и сжала челюсть так крепко, что Генри невольно подумал, как сильно она сейчас похожа на разъярённую рысь. — Вероятно, мне действительно лучше подойти к ним, — пробормотала она, поправляя волосы у лба отточенным движением, — Иначе они мне покоя не дадут. Когда она развернулась и зашагала по лугу, то выглядела так, будто шла на растерзание стаи волков. И возможно, именно рысь была той, кто будет их терзать. И признаться, поначалу Генри не совсем понимал почему. А потом до него дошло. — Они говорили не про книги! — воскликнул он. — Это они про нас! — Браво, гений, — покачал головой Эдвард. — Пойдём сядем где-нибудь. Вся эта охота меня вымотала. Они отошли подальше от толпы и присели на траву. Затем достали из сумок еду, которую набрали ещё в замке и Генри заметил то, как это забавно, что за эти пару дней она им до этой поры не пригодилась. Он передал Эду вяленое мясо и хлеб, а тот в ответ кинул пару яблок. Светляки ожили и засветились — наверное, почувствовали близость своих собратьев, и Генри открутил крышку своей лампы, позволяя им смешаться друг с другом. Эдвард сделал то же самое. И только теперь, при их переменчивом, прыгающем свете Генри смог рассмотреть — одна лампа треснула. Вероятно, когда он делал перекат. — Агата расстроится, — грустно заметил он, проводя пальцами по трещине. — Интересно, как они там… — Уверен, у них всё просто отлично. Агата наверняка уже чинит какую-нибудь люстру, а Джетт достаёт всех игрой на своей гармошке. Вот увидишь, когда приедем, все будут умолять нас забрать её у него. Генри прыснул, но его было не обмануть — может, эти двое и продолжали подначивать друг друга, но Джетт теперь называл Эдварда исключительно по имени, а тот в свою очередь больше не язвил по поводу воровства. Наверное, это можно было считать прогрессом? Он поставил лампу рядом и вытащил оставшиеся таблички. Было их немного, но теперь Агате они всё равно ни к чему. Он бездумно покрутил их в руках. — Не переживай, — толкнул его плечом Эдвард, — Уже завтра встретитесь. — Да. Конечно, — Он нахмурился и отложил таблички в сторону. — Я не переживаю. Эдвард вдруг ухмыльнулся, совсем как Джетт. — Ну разумеется. — Скажи, как ты думаешь, как сирена могла попасть к нам в королевство? — резко перевёл тему Генри. Взгляд Эдварда стал крайне озадаченным. — Я имею ввиду, что раньше такого не случалось, верно? — пояснил он. — Иначе это было бы в той твоей книге. — Честно говоря, мне трудно представить, как такое могло произойти. Наше королевство испокон веков жило обособленно, закрытое со всех сторон волшебным барьерами, созданными Барсом. Теперь, зная историю Перси, понятно почему: он боялся вторжения и похожего истребления народа. — Но из королевства ведь есть хоть один выход? Молчание Эдвард вкупе со складкой между бровей было достаточным ответом. Потом он наконец произнёс: — Кротовые ходы, горы, ущелья, пустыня и моря. Если выход и есть, я о нём не знаю. — А что насчёт книг? Тех, что переводит Лили. Они ведь как-то к нам попали. Эдвард бездумно поправил воротник и рукава — как будто бы простое упоминание Лили тут же заставило его беспокоиться о собственной внешности — и пробормотал: — Об этом я знаю мало, но если не ошибаюсь, всё это дело рук Алфорда. Он — лучший друг мастеров и всегда помогал людям развивать дары. В книгах, которые я читал, говорилось, что ему помогала Джоанна: она никогда не уважала «путь» и с лёгкостью покидала королевство. Она и приносила книги. Но, конечно, всё это было давным-давно. — Но тогда как же всё -таки… «Появилась брешь» — вдруг встрял огонь. — Брешь? — тупо повторил Генри, и Эдвард недоумённо вытаращился на него. — О чём ты? — Огонь говорит, появилась брешь. Эдвард откусил яблоко и медленно его прожевал. Когда он заговорил, взгляд его был отрешённым. — Что ж, это было бы вполне логичным объяснением. Но где она — эта брешь? И почему появилась именно сейчас? «Можно я всё-таки спалю твоего братца? Его тупость раздражительна» Генри не был уверен, что именно отразилось на его лице, но чем бы оно не было, Эдвард вмиг это заметил. Нетерпеливо он спросил: — Что он говорит? — Эм… — неловко замялся Генри, — Он… назвал тебя глупым. «Ага. И это при самых смягчающих обстоятельствах. Тебе обязательно перевирать мои слова?» Но и этих смягчающих обстоятельств было достаточно, чтобы Эдвард весь покраснел и надулся, как ребёнок, которому вдруг сказали, что он неправильно решил задачку. За последние пару дней, его умственные способности, вероятно, принижались безжалостно часто. — Ты знаешь, где эта брешь? — спросил Генри вслух, просто чтобы все могли участвовать в разговоре. «Конечно, — кротко ответил огонь, — И вы бы знали, если бы пораскинули мозгами» Генри повторил это Эдварду, и тот взбешённо выплюнул: — Так он скажет, где она или нет? И тогда язык Генри заворочался сам собой, а изо рта его вышло: — Только если его высочество соизволит вежливо попросить. Судя по выражению лица Эдварда, делать что-либо вежливо он теперь был категорически не склонен. Зло отбросив яблоко в сторону, он так мрачно посмотрел на Генри, что тому стало не по себе. Может, такой вот грозный взгляд — это у них семейное? — Эй, это не мои слова! — защищаясь выпалил он, подняв руки вверх, и как только Эдвард отвернулся, чтобы попить, про себя спросил: «Откуда ты знаешь? Про эту брешь?» «Я теперь много чего знаю» — загадочно протянул огонь. А потом весь луг заполнил приятный, почти ласковый звук. Мягкий и доброжелательный. Эта была мелодия — это точно — но Генри никогда прежде не слышал ничего подобного. Он поднялся на ноги, чтобы рассмотреть, откуда она раздаётся и увидел, как молодой паренёк держит в руках штуку, очень похожую на скрипку Петера. Только у этой не было палки: по натянутым нитям он перебирал пальцами, да так ловко и умело, будто с рождения это умел. — Это гитара, — поделился знаниями Эдвард. — Такой музыкальный инструмент. Я читал про них. Вот уж не думал, что доведётся услышать. «Гитара» — запомнил Генри новое слово. Он тут же полюбил его. Эта музыка была такой приятной! Особенно сейчас после воя сирены, это было почти излечивающим для их бедных ушей. И Генри нашёл, что эта мелодия совсем не похожа на ту, что играл Петер на своей скрипке, несмотря на то, что инструменты были так схожи на первый взгляд. Тогда, стоя у стен дворца вместе с Лоттой и Эдвардом он не чувствовал ничего кроме всепоглощающей грусти. Сейчас всё было иначе — эта музыка дарила спокойствие и умиротворение. Она была весёлой и жизнеутверждающей. В ней было так, так много надежды! Казалось, она наполняет Генри изнутри, будто пропитывает его насквозь, пробираясь вместе с воздухом. Наполняя лёгкие. И она всё разгонялась и разгонялась. Становилось ещё радостней. Ещё ярче, Ещё громче. Люди начали танцевать — бойко и задорно, как танцевали все, кто не жил в стенах дворца. — Здорово, да? — улыбнулся Генри и посмотрел на Эдварда. Тот, не отрываясь, пялился в одну точку. Генри постарался проследить за его взглядом и нашёл ту толпу девушек, к которым присоединилась Лили. Догадаться, кто интересует его, было нетрудно — та стояла особняком, достаточно близко чтобы участвовать в разговоре, но достаточно далеко чтобы не делать этого, если она не хочет. А она не хотела. «Наверное, она одинока, — подумал Генри. — И наверное, ей, как и Эду, тоже помогают книжки» — Иди, пригласи её! — уверенно посоветовал он. Эдвард покраснел и отвернулся. — Я всё равно не умею танцевать этот глупый танец! — Не волнуйся, это не сложно. Там просто надо прыгать и кружиться. Главное — это чтоб было весело, — со знанием дела поделился Генри. Он был рад, что есть хоть что-то, чему он может научить Эдварда. Даже если это что-то такое простое, как танцы и веселье. — Жаль, здесь не Агаты, мы бы тебе показали, как правильно. — Да тут куча девчонок! Генри посмотрел, куда указывал Эдвард. И правда, девчонок на лугу хватало, и многие ещё не танцевали, но приглашать их ему почему-то не очень хотелось. — Они, наверное, и сами танцевать не умеют, — пожал плечами он, но тут же понял — Эдвард на такое объяснение не купился, даже если в ответ ничего не сказал. Он только раздражённо спрятал лицо в коленях, закрыв голову руками. Генри потёр переносицу. Его брат мог быть самым умным человеком в королевстве, но вот храбрости ему явно не доставало. По крайней мере, когда дело касалось девчонок. Генри присел рядом с ним на корточки. — Да ладно, Эд. Ты сражался с лютой тварью. Дважды. Ходил в земли Забытых и край Изобилия. Всего час назад прикончил Сирену. И ты никогда не отступал, неужели тебя напугал простой танец с девушкой. Эдвард пробурчал что-то нечленораздельное из своего укрытия, и Генри мог только наблюдать, как слегка покраснели кончики его ушей. — Знаешь, Пал однажды сказал мне, что веселье — хороший способ побороть страх, — когда и это не помогло, Генри вздохнул и обречённо буркнул: — Ну хорошо, — а потом с силой рванул того под локоть и не без труда поднял на ноги: кажется, Эдвард с каждым днём становился всё тяжелее. — Посмотри туда, — когда тот сделал как было велено, Генри спросил: — Что там? — Горы, — неохотно промямлил тот. — А за горами что? — Предел? Генри ткнул его локтем под рёбра и Эдвард, закатив глаза, выдавил из себя: — Там полно загадок и приключений. А ещё где-то там… — Про отца и раков можешь не продолжать, — перебил Генри. — А теперь посмотри на этих людей. Разве они не кажутся тебе одной большой загадкой? Их образ жизни, то как они думают, то чем они живут? И у тебя есть шанс узнать всё это, даже не читая свои толстенные книжки. Ты же любишь загадки! — он ободряюще сжал его плечи обеими руками и, как надеялся, проникновенно посмотрел в глаза. — Мы прямо сейчас за этими горами, Эд, и, поверь мне, это такое же приключение, как и все прочие! — Ну, тебе легко говорить, ты-то у нас кавалер что надо! — отмахнулся от него Эдвард, яростно убирая ладони Генри со своих рук. — Девчонки на тебя так и вешаются. Роза, Лотта, даже та девчонка из книжного! И просто так тебя целуют, и через платок, а я и целовал-то в своей жизни одного только господина Теодора. Так мне и перед тем стыдно! — Ну если ты так и будешь увиливать от всех девушек, какие тебе нравятся, скорее всего, всё так и останется! — Это я увиливаю? Сам-то чем лучше? Генри вдруг опешил и всякий заготовленный ответ одновременно застрял в горле и вылетел из головы. — О, не делай вид, что не понимаешь, о чём речь! Генри растерянно встряхнул головой, словно пытаясь вернуть мысли на место, и произнёс: — Это вообще не обо мне! Это про тебя, упрямый ты баран! Эдвард вдруг резко перешёл на пронзительный шёпот: — Ты вообще ничего не понимаешь! — Чего не понимаю? — подражая ему, шёпотом спросил Генри. — Думаешь, она вообще захотела бы танцевать со мной, не зная, что я — принц? Я веду себя рядом с ней как идиот, она наверняка думает, что я умалишённый. А после того, как я нагрубил ей при первой встрече, она скорее всего вообще… — Кхм-кхм. Генри мысленно дал себе оплеуху. Он так сильно увлёкся ссорой, что инстинкты охотника, выработанные годами дали сбой. Он не просто позволил кому-то к ним подобраться, так ещё и подскочил на месте вместе с Эдвардом. Они синхронно обернулись. Рядом, прижав кулачок к губам, стояла Лили. Она смешливо склонила голову на бок — сами её глаза, казалось, улыбались — и поинтересовалась: — Не отвлекаю? Генри скосил взгляд на Эдварда, и мог поклясться, что сейчас тот лихорадочно думает о том, какую часть разговора ей довелось услышать, и, очень даже вероятно, молится, чтобы часть была как можно меньше. В остальном же, его красное лицо выражало лишь нервозность. — Потанцуешь со мной? — улыбаясь и протягивая ему руку, спросила она, и Генри чуть не рассмеялся, когда увидел, как вытянулось лицо Эдварда. Во дворце девушкам запрещено было разговаривать с принцем, есть при нём без веера и даже смотреть на него. Что уж говорить о танцах — на королевских балах Генри бывал только в детстве, а запомнил и того только один: они с Эдгаром тогда набили щёки сладостями и благополучно сбежали из-под присмотра Ингрид и Карла, и весь вечер играли в саду. Но нотации перед балом запомнил неплохо, возможно, оттого, что отец потратил на них несколько часов. Из них он знал, что приглашение на танец должно исходить исключительно от мужчины. Девушки же должны были смиренно ждать и, очень даже вероятно, применять свои женские заманительные махинации из «Великого руководства», чтобы привлечь внимание потенциального кавалера. Ответить Эдвард так и не смог, у него похоже что-то защемило в районе челюсти — возможно, это был один из тех редких случаев, когда она действительно жала. Он только кивнул и вяло протянул руку в ответ. Улыбка Лили стала шире, а глаза блеснули в темноте. Она потянула его к толпе, и через секунду они скрылись в ней. Генри присел на подмятую траву. Эдвард оказался ещё более неповоротливым, чем сам Генри. Его крупное тело было совсем не приспособлено к тому, чтобы прыгать и скакать, и он пару раз повалился сам и еще пару — опрокинул несколько других пар. Но Лили, как выяснилось, была настоящей волшебницей, потому что спустя всего минут десять они уже танцевали также бойко и легко, как и все остальные пары на лугу. Наблюдать за тем, как они пляшут и, держась за руки, кружатся вместе со всеми, было одно удовольствие. Возможно оттого, что сейчас Эдвард танцевал с теми, кого раньше и в грош не ставил. Но вдруг Генри почувствовал покалывание на коже и понял — кто-то на него смотрит. Всё тело напряглось под возможной угрозой, но он также знал, что внешне ничем себя не выдал. Как бы небрежно он перевёл взгляд от танцующих, пытаясь уловить кого-нибудь, кто мог бы за ним следить. И что ж, ему даже стараться не пришлось: огромная толпа молоденьких девушек, сбившись в кучу и странно хихикая, пялилась на него с дичайшим интересом. Наверное, если бы у них были веера, они бы как-нибудь зазывательно помахивали ими, чтобы обратить на себя его внимание. Генри нашёл многих из них очень красивыми, но танцевать с ними почему-то всё равно не было желания. Может, это имел в виду Эдвард? Это от них он увиливает? Он не знал, но приглашать кого-либо всё равно не собирался, а потому ловко поднял себя на ноги и пошёл вдоль кромки леса к полям. Приятный прохладный ветерок начал обдувать лицо и ерошить волосы, но покалывание на коже, отчего-то, только усиливалось. Генри замер. Что, если дело было вовсе не в тех девушках? «Справа» — подсказал огонь. Генри скосил взгляд и заметил её периферическим зрением — размытую тень среди деревьев. Высокую и нескладную. Наблюдающую за каждым его шагом. Ухмылка сама собой окрасила лицо: жар внутри был таким приятным! Огонь снова стал его настоящим, сильным чутьём. — Давай, — шепнул он ему, и тот моментально взял контроль в свои руки. Они побежали. Развернулись на пятках и со свистом, рванули с места вправо. Точно со стороны Генри видел, как его собственные ноги уверенно и отточено отталкиваются от земли. Как они мягко и невесомо касаются её и бегут, бегут, бегут. Они неслись сами собой, точно подгоняемые порывами ветра, а тело ловко и упруго прогибалось под настилами листвы. А Генри не чувствовал ничего, кроме торжества. Огонь снова был внутри, и он был так, так быстр! Шаг. Ещё один. Прыжок через яму с ручьём. Нырок под паутиной древесных ветвей. И снова бег. Тень удалялась, но огонь упрямо держал ритм. Пока, наконец, не стало очевидно — им не успеть. Огонь остановился. «Прости, Генри. Даже я не в силах догнать лошадь» Схватившись покрепче за ближайшее дерево, Генри пытался восстановить дыхание. — Ты знаешь, кто это был? Мы встречали его раньше? «Я похож на того, кто запоминает лица?» — Да. Верно. Прости, глупый вопрос. Развернувшись, он побрёл назад. «Я узнал коня» Генри улыбнулся. — Где мы его видели? «Под сидалищем твоего братца. Это его конь» Генри едва не запнулся. — Болдер?! «Ты серьёзно? Я что, по-твоему, королевский конюх? Имя-то я точно не назову» — Прости. Я скорее удивлялся, чем спрашивал. Он вернулся обратно и заметил, что кажется, в какой-то момент танцы перетекли в игру «Колесо дракона» и все гонялись друг за другом по всему лугу. Он видел, как Эдвард поймал Лили со спины и покрутил. Они оба смеялись. И ни следа озабоченной морщинки между бровями. Никакой хмурости во взгляде. Генри почувствовал, что улыбается. Таким он бы хотел видеть Эдварда всегда. Всё ещё его Эдвард — умник и зануда, но беззаботный и радостный. Он не будет тревожить его сейчас. Расскажет всё позже. Это может подождать. «Не пойдёшь к ним?» — спросил огонь. — Не хочется, — просто выдохнул Генри, присаживаясь в тени, под берёзой. «Почему? Вы, люди, кажется, любите вести себя, как дикари» — Я был дикарём лет десять, — улыбнулся Генри. — Пусть хоть раз этим займётся Эд. И он расслабленно закрыл глаза. Он уже хорошо знал, что никто во время праздника не должен быть один. Но он больше не был один. Огонь снова был с ним. — Ты молодец, — прошептал Генри, — Всё сделал правильно. Огонь мягко погладил его изнутри, и Генри добавил: — Задал жару. Я горжусь тобой. «Ну всё, — буркнул тот. — Хватит сантиментов. Скажи лучше, чем теперь планируешь заняться?» Генри задумался, а потом вспомнил надпись Агаты в альбоме: «Ты всегда использовал свой дар только на пользу», и понял — ему больше не нужно быть полезным. Он этого хочет. — Хочу найти способ приносить пользу, — ответил он. — Что насчёт тебя? «Как будто я не часть тебя» Генри пожал плечами: — Да, мы — всё одно. Но у тебя есть право голоса. Ненадолго наступила тишина. «Мне понравилось отдавать» — просто ответил тот. — Тогда, полагаю, нам просто нужно понять, как делать это правильно.

***

Вскоре ночная прохлада опустилась на луг, и Генри решил развести огонь. Привычными движениями он начал собирать хворост и складывать его в маленькое подобие шалаша, как вдруг раздалось: — Эй парень, твой костёр маловат, давай я тебе помогу? Генри на секунду замер: просьба застала его врасплох. Но отвечать, похоже, было не обязательно, потому что паренёк уже подбирал палку за палкой и собирал их в одну кучу. Генри увидел, как один из мужчин — тот, что вернул ему блокнот Джетта — подошёл и поднял с земли ствол дерева, на котором ещё днём сидел Генри. Поднял так, будто тот ничего не весил, и легко понёс к огню. Потом принёс ещё один и свистнул — все люди начали собираться вместе у огня. Одни сели на деревья, другие — прямо на мягкую, щекочущую траву, а музыкант встал на валун. Эдварду сидеть на земле было не по душе, потому он выбрал дерево. Генри же было всё равно и он присел рядом, у его ног. Только Лили пока не присоединилась к ним: она собирала цветы. Кто-то притащил мешок картошки и кучу палок и принялся раздавать. Вопроса о том, что с ними делать, не возникало, и все понятливо насаживали овощи на палки и подносили к огню. Всё это было так знакомо Генри, что он вдруг почувствовал себя совсем как дома: в лесу у Хейверхилла. А потом чуть не покатился со смеху, когда увидел озадаченное выражение лица Эдварда, с которым тот смотрел на свои картофель и палку. Генри пихнул его в колено и показал, как надо. Но, конечно, с первого раза у того ничего не вышло: картошка подгорела и упала на землю. Генри не задумываясь, отдал свою и поджарил ещё. Вдруг звук волшебного инструмента стих, и паренёк, что держал его в руках, прокашлялся: — Как насчёт песни? — громко спросил он, и люди согласно загалдели и захлопали. Прямо как птенцы, ожидающие, когда мать их покормит. — Чудно, чудно! Что может быть лучше песни о дарах? Назовите мне свой дар, а я придумаю стихи. Ну что начнём? Ещё одна волна возгласов. — Вот и хорошо. Кто будет первым? Как насчёт вас, мисс, — обратился он к Лили, которая как раз вернулась с охапкой цветов и села рядом с Эдвардом, — Вы уже нашли свой дар? — Я переводчица, — гордо ответила она, складывая цветы около своих ног. — Прекрасный дар, — похвалил тот, и изо рта его полились слова:

Барс, даруй мне силу понимать других, Чтоб в любом наречье я мог найти своих, И чтоб когда я слягу у смертного одра Все народы жили, как одна страна!

И вдруг все кто сидел у костра громко, единогласно, немного нестройно пропели:

Все народы жили, как одна страна!

Не переставая перебирать пальцами натянутые нити, музыкант вопросительно посмотрел на Эдварда и вскинул подбородок. — Лечу прикосновением, — несколько смущённо буркнул он. Тот мягко радушно улыбнулся, будто хотел показать, насколько ему понравился ответ, и продолжил:

Барс, даруй мне силу, что спасает жизнь, Чтоб помочь калекам, немощным, больным, Чтоб когда я слягу у смертного одра Знал, что спас я многих, от боли и от зла!

Знал, что спас я многих, от боли и от зла!

Генри вдруг забеспокоился, что и ему придётся сказать что-нибудь — в кругу он был следующим — но тут поднялся мужчина, таскавший стволы и громко воскликнул: — Чур, я следующий! Мой дар — невероятная сила! Музыкант не стал спорить и задорно продолжил:

Барс, даруй мне силу, мне большего не взять! Чтоб был я силачом и мог и наподдать, И чтоб когда я слягу у смертного одра, Слегли со мною вместе все злые господа!

Все рассмеялись и так же весело закончили:

Слегли со мною вместе все злые господа!

Так, песня продолжала свой ход, каждому хотелось услышать что-нибудь о себе или о даре, какой им хотелось бы иметь. И паренёк пел. Голос его был тягучим и сладким, точно мёд, а строчки ловко накладывались одна на другую — ему, казалось, даже не нужно было думать — они лились сами легко и плавно. «Наверное, — подумал Генри — именно о таком даре мечтал Сван» Но вся эта песня про Барса и дары не давала ему покоя, и он потянулся к Эду и шепнул: — Мы расскажем им про Перси? — Не стоит, — ответил тот. — Людям нужно во что-то верить. — Зачем? Разве это не похоже на ложь? Тот пожал плечами: — Так легче пережить трудности. Генри вспомнил Тиса и его историю о добром Сиварде и злом Разрушителе. Наверное, он был прав: ничто так не вселяет в людей надежду, как хорошая сказка. Бездумно покачиваясь в такт песне, он перегнулся и поглядел на Лили. Она брала цветок за цветком и делала с ними что-то совершенно удивительное: сплетала их стебельки друг с другом. Её руки умело управлялись с цветами, точно с косой. — Зачем ты это делаешь? — Я плету венок. — Ловко у тебя выходит, — зачарованно протянул Генри. Лили ухмыльнулась и ответила: — Это не сложно. Просто надо приноровиться, — Генри многозначительно кивнул, будто всё понял. Подняв один из собранных первоцветов, он рассеяно улыбнулся. — Нравится? — спросила Лили. — Я подарил такой Агате. Эдвард повернул голову так резко, что Генри удивился, это как он не заломил себе шею. Выражение лица его было совершенно нечитаемым. Генри хотел бы знать к чему это, но едва Эд открыл рот, чтобы что-то сказать, как Лили потянулась и надела ему на голову цветочную корону, точно такую, какая частенько украшала голову Пала. Эдвард покраснел и хотел было стянуть его, но Лили без усилий перехватила его ладони и сжала в своих. — Нет-нет-нет. Не снимай! — попросила она, улыбаясь ярко и широко. — Ты в нем прямо как настоящий принц! Эдвард зарделся пуще прежнего, а огонь внезапно прокомментировал: «Выглядит он, конечно, как чучело». Генри прыснул и про себя отметил, что огонь стал в разы разговорчивее. Но, как бы там не было, он не был неправ. Эдвард и правда выглядел довольно паршиво. Ещё этим утром он старательно прихорашивался, но теперь ворот был разодран в клочья, на ботинках и коленях осталась грязь, а глаза были красными и уставшими. Впрочем, Лили, очевидно, было всё равно. Она смотрела на Эдварда так, словно она и правда видела в нём настоящего принца. — Кто-нибудь ещё хочет услышать про какой-нибудь дар? — вновь громко вопросил музыкант. Эдвард вдруг поднял руку. — Я хочу. — Про ваш дар мы уже пели, — вежливо заметил паренёк. — Я знаю. Это не про меня. Как насчёт принца с даром огня? Генри напрягся. Он понимал, что никто здесь не знает, что он и есть тот самый принц, но всё равно ощущал на себе пристальные взгляды. Как будто бы он вновь был у всех на виду — на том парапете — и все смотрели исключительно на него. Не помогала и внезапная тишина — неуютная и тяжелая. Какая бывает, когда нерешительность наполняет воздух, и только шелест листвы, да стрекот кузнечиков нарушал её. — Он и его огонь спасли наше королевство и вернули нам сердце волшебства, — продолжил ничуть не смущённый Эдвард тем величественным тоном, каким всегда обращался к людям, когда хотел чтобы, его слушали, — Он заслужил немного похвалы, — и скосив взгляд на Генри, добавил: — И, мне кажется, ему было бы приятно. Его послушали и в этот раз. Люди завозились, зашептались, пока тот юноша, что держал волшебный инструмент, не открыл рот и мелодичный голос не запел:

Барс, даруй мне силу зажигать очаг, Чтобы холод зим не тронул тех, кто слаб. Чтоб тепло не гасло, и у смертного одра Мой огонь остался символом добра!

И как и раньше, люди радостно, в один голос, пропели:

Мой огонь остался символом добра!

Генри множество раз слышал, что не станет для людей героем. Что он — не тот, кто им нужен. И сам поверил в это. И теперь осознавать, что его и правда никто не боится, было так…странно. Странно и хорошо. Эдвард ободряюще положил ладонь ему на плечо и мягко улыбнулся. Он ничего не сказал, но точно эхо, в голове Генри прозвучало: «Блестящий от славы! Подходит даже больше, разве нет?» Огонь вновь заворочался внутри, но на этот раз по-другому — мягко и согревающе: ему тоже было приятно. Раньше Освальд говорил ему: «Не верь людям. Ты не такой, как они.» Но вот он был среди людей, сидел у костра, точно как когда-то в детстве с отцом, и теперь ясно, отчётливо видел — они, люди, действительно всё одно. Потому что одинаково одиноки и не уверены в себе. Потому, что одинаково боятся и преодолевают страхи, радуются и печалятся, смеются и плачут. И все, как один, хотят вписаться. «Мы с вами — одно и тоже» — провозглашал он со стены. Было приятно видеть, как это становится правдой. Дары закончились, и песня шла на убыль, а потому музыкант перехватил гитару покрепче и запел во всё горло:

Барс, даруй нам силы, чтоб жило волшебство, Чтоб королевство жило. Жило и цвело! И чтоб когда мы сляжем у смертного одра, Дети наши тоже пели песни у костра!

И на секунду, Генри стало так хорошо, а на душе так легко, что он сжал первоцвет и вместе со всеми громко пропел:

Дети наши тоже пели песни у костра!

***

Гуляния продолжались ещё около часа или двух — Генри не смог бы сказать точно: ему совсем не хотелось следить за временем. А когда все начали расходиться, Эдвард вызвался проводить Лили. Медленно они, все втроём, зашагали по белоснежной дороге, пока вдруг Лили с Эдом не решили свернуть. Генри недоумённо замер. — Вообще-то здесь до дома Лили и гостиницы гораздо ближе, — указал он на главную дорогу. Тут Эдвард состроил ему такую гримасу, что Генри сразу догадался: лучше оставить их наедине. А потому, один добрался до гостиницы и добрёл до их с Эдвардом комнаты — почему-то никто не додумался сдать её вместо двух раздельных — и уже начал готовится ко сну. Но вдруг заметил, что так и не выпустил первоцвета из рук. Он положил его на тумбу у кровати рядом с треснувшей лампой и уже успел растянуться под одеялом, когда, наконец, подошёл и Эдвард. Лицо его было в равной степени красным и счастливым, а венок упал вниз, на уши. И Генри был уверен, что разодранный воротник прилично съехал в сторону. Он смиренно дождался пока Эдвард переоденется и ляжет на соседнюю кровать, а потом не сдержавшись усмехнулся: — Ну и как оно? Лучше, чем с господином Теодором? Эдвард раздражённо фыркнул и отвернулся к стене. — Вообще-то так положено делать только на свадьбе! — едва сдерживая смех, передразнил Эдварда Генри. Эдвард не глядя бросил в него венок: — Спи уже. — Зачем же ты его снял? Ты в нем как самый настоящий принц! Эдвард накрыл голову подушкой. Генри знал, что по-детски дразнится, но никак не мог перестать. Он был безмерно рад за Эдварда и не был виноват, что именно так эта радость выходит наружу. Эдвард, похоже, и сам это понял, потому что перевернулся, скинул подушку и протянул руку: — Отдай обратно. Генри покорно вернул венок. Тот положил его себе на грудь и мечтательно глядя в потолок, выдохнул: — Она потрясающая. Генри невольно прыснул ещё раз. — Спокойной ночи, Эд? Тот мягко кивнул и посмотрел в ответ с таким теплом, что Генри тут же понял: он счастлив. Счастлив из-за Лили. Счастлив, что Генри жив, и он рядом с ним. Счастлив, потому что больше не один. Не ожидает чуда в пустующей башне. И его больше не разъедают духи вражды. Всё это отразилось в его глазах так же явно, как вчера утром отражалось в глазах Генри. Как будто вот теперь он тоже по-настоящему ожил. Генри устало потянулся, подкладывая подушку под голову, и мягкая блаженная улыбка растеклась по его лицу. Всё, наконец, наладилось и было хорошо. Просто замечательно. И ничего плохого больше не произойдет. В этом не могло быть сомнений. Решительно никаких.