Последняя партия

Первое, что заметил Генри, когда открыл глаза — в комнате было темно. Так темно, что хоть глаз выколи, и ему подумалось, что на улице всё ещё ночь. Он слепо потянулся и, нашарив на тумбе часы, сощурился, старательно пытаясь рассмотреть цифры. 10:14. Хорошо. Значит всё-таки уже утро. Он оторвался от циферблата и проморгался, позволяя глазам немного привыкнуть к темноте, а очертаниям комнаты проступить ярче. Всё выглядело ровно так, как он оставил вчера перед сном, только соседняя кровать была пуста. Генри поднялся и начал неспешно одеваться. События вчерашнего дня и ночи лениво пробирались в сонный разум и смешивались друг с другом. Лишь одно выделялось, затмевая остальные… «Огонь?» — с улыбкой мысленно позвал он. Ничего не произошло. Улыбка поблёкла, а Генри нахмурился и попробовал снова: «Эй, ты здесь?» Дрожь пробежала по спине — никакого ответа. — Огонь? Ты меня слышишь? — позвал он вслух. Тишина. Ладони отчего-то начали потеть, а дыхание сбиваться. Он закричал: — Огонь! «Если честно, имечко так себе, — прозвучало в ушах. — Как насчёт Жар или Пыл? Кратко и лаконично» Генри со свистом выпустил воздух между зубов и, упав на кровать, утомлённо потёр переносицу. «О, неужели ты испугался? — невинно поинтересовался Огонь. — Кто бы мог подумать, что ты скучал по мне так сильно» Одним резким движением Генри поднял себя на ноги и зло отдёрнул в сторону портьеру. Едва ли стало намного светлее — погода снаружи была преотвратной: серые набухшие от влаги облака не открывали на свет ни кусочка голубого неба и превращали мир вокруг в мрачный и безрадостный. «Ух, погодка так себе… — ворчливо заметил Огонь. — Я бы на твоем месте вообще на улицу не высовывался» Но Огонь не был на его месте, а после его шутки, Генри и вовсе не был намерен прислушиваться к его мнению, а потому накинул куртку и твёрдым шагом вышел за дверь. И ничуть не удивился, когда оказалось, что снаружи не просто пасмурно и угрюмо, но ещё и довольно прохладно. Посильнее запахнув куртку, он двинулся к библиотеке. Однако там никого не оказалось, и Генри начал бездумно слоняться по улицам: глядишь, где-нибудь и наткнётся на Эдварда с Лили. Спустя минут десять Огонь вновь заюлил и заворочался. Но в этот раз Генри не решился спросить, в чём дело. Тот, очевидно, не хотел ничего рассказывать, а потому вместо этого Генри задал другой вопрос: «Скажи, что с тобой было?» Огонь ещё раз перевернулся где-то в районе живота, и буркнул: «Выражайся яснее. Я — существо древнее, со мной чего только не бывало» «После того как мы отпустили всю силу Хью. Странник предположил, что ты… умер» «А ты, идиот, конечно, веришь всем кому не попадя. Разве не ты мне сказал: «Стать частью всего куда лучше, чем забрать всё себе»? Так, куда, по-твоему, я делся?» Почему-то настолько простое объяснение никогда не приходило в голову Генри. А между тем, он, и правда, это сказал. «Так значит, ты просто ушёл в мир?» «Просто ушёл, — улюлюкающе передразнил его Огонь, — Не очень-то это было легко и весело на самом деле. Отдавать силу действительно оказалось приятно, но раствориться в ней… — он съежился и ещё раз кувыркнулся — Даже время там течёт по-другому. Медленно и тягуче. Иногда я понимал, что прошла всего пара минут, но порой запутывался, и эти минуты превращались в месяца» «Ты был там… ну, один?» — поинтересовался Генри. «И да, и нет. Там никогда не бываешь один. Все время чувствуешь что-то или кого-то. Но поговорить не с кем. Я пробовал, но не думаю, что кто-нибудь слышал мою болтовню. А я уж я и подавно никого не слышал. Тут и твоей компании будешь рад», — тихо закончил он. И тогда по одному только тону его голоса Генри понял — вся эта бравада Огня была наигранной: он тоже скучал. «Так значит, вот поэтому ты знаешь про брешь?» «Ага. Когда был частью всего — чувствовал её. Она пока маленькая, но будет расти» «Это хорошо или плохо?» — вытягиваясь и заглядывая в окна ближайших лавок, спросил Генри. «Скажу так — вам бы лучше поскорее понять, где она, а там сами решите, как оно, по-вашему» «Ты, конечно, все ещё не хочешь рассказывать, — проверил того на сговорчивость Генри. Попытка провалилась: Огонь отрицательно хмыкнул. — Может, дашь подсказку?» «Ага, может, мне ещё, прямо как Перси, целое руководство тебе написать? Сами разберётесь!» И он закрутился пуще прежнего. Генри досадливо скривился и свернул к площади. Здесь-то он и нашёл Эдварда. Он стоял с Лили у лавок, где люди, нашедшие свои Дары, с радостью показывали и продавали свои подделки. Стоял близко — рука в руке — и улыбался, рассматривая бесчисленное количество безделушек. — Доброе утро, — привлёк их внимание Генри. — Доброе, — ответили они хором и так странно переглянулись, что Генри отчего-то стало немного не по себе, и он принялся рассеяно оглядывать ближайшие лавки. Та, что находилась напротив, была заполнена чем-то совершенно чудаковатым: на ней стояла пара громадных стопок бумаги, а рядом фигурки, сложенные из неё. Генри вспомнил салфетку, которую ему показывал Пал в Доме всех вещей, сложенную подобным образом. Он бы и подумать не мог, что нечто подобное можно делать и из бумаги. — Что это такое? — зачарованно спросил он. — Это называется «оригами», — пояснил Эдвард, — Такие штуки из бумаги. Тебе определённо нужно больше чита… Он осёкся, а взгляд его остекленел. Генри с Лили синхронно повернулись туда, куда неотрывно глядел Эд. Прямо к ним через всю площадь шёл человек в плаще. Лицо было скрыто капюшоном, но оно не представляло для них никакого интереса. Ведь он вёл за собой черного, будто бархатного коня — перепачканного и потрёпанного, но всё такого же грациозного и видного. И вот в этот раз, при свете дня, Генри сразу понял, что это за жеребец. Болдер тоже узнал их: он возбужденно подпрыгивал, ржал и фыркал. Затем, едва человек остановился, начал игриво топтаться, бить копытом и вертеть головой — блестящая грива так и колыхалась из стороны в сторону. Мужчина скинул капюшон, и закрученные к верху усы сразу выдали его — Гилби. Он церемонно опустился на одно колено и склонил голову, прижав одну из рук к груди. «Это будет весело» — пробурчал Огонь внутри. Но весело не было. Эдвард был так рад встрече с Болдером, что не замечал катастрофических изменений: огромное количество людей — все, кто был на площади — начало опускаться на колени вслед за Гилби. Сначала нерешительно, робко и растерянно. Но скоро нашлись те, кто признал в Эдварде принца с пустошей, а в Генри — принца с королевской стены, и тогда всё резко переменилось — утвердительный, уверенный шёпот точно волна прокатился по округе и повалил на колени всех сомневающихся. — Это Болдер, — с широкой улыбкой сообщил Эдвард, поглаживая чёрную морду, — Мой конь. Я уверен, ты ему понравиш… Он, наконец, оглянулся и увидел. Увидел преклонившую колени толпу, Гилби и Лили, чье лицо сначала нещадно покраснело, а потом в секунду все краски сошли с него так, что даже веснушки поблёкли. Она запоздало, испуганно упала на колени вместе со всеми, опустив голову как можно ниже и, казалось, перестала дышать. Эдвард вздрогнул, и изо рта его вышел глухой, захлёбывающийся звук. Он сглотнул. Потом оглядел людей и окаменел: лицо застыло и приняло странный зеленоватый оттенок, а губы слились в единую, едва различимую линию. Он посмотрел на Генри загнанным испуганным взглядом, но тот ничем не мог ему помочь: он и сам чувствовал себя до невозможности бесполезным. — Вы… вы можете подняться, — глухо, с трудом прошептал Эдвард так, словно каждое слово причиняло ему страшную боль. И люди начали медленно вставать с колен. Теперь они неотрывно смотрели на Эдварда. Так, словно тучи разошлись, и вдруг показалось солнце, а Эдвард держал его в руках. Генри помнил, как и сам бросал на него похожий взгляд, когда впервые увидел того в пустошах. Взгляд, полный восхищения и обожания. Однако был человек, встать для которого оказалось целым испытанием — сгорбленная фигура Лили вновь не поспевала за остальными. Неспешно оттолкнувшись от земли, она покачнулась и кое-как выпрямилась. А потом несмело подняла голову. Бледное лицо оказалось покрыто алыми пятнами — как будто так и не определилось, какого же цвета хочет быть — а взгляд исподлобья, каким она воззрилась на Эдварда — недоверчивым и беспомощным. Она смотрела так, будто видела его в первый раз. Словно её солнце потухло, чтобы светить для других. Сперва Генри показалось — вот сейчас Эдвард что-нибудь скажет. Он молчал. Лили сделала шаг назад. Потом ещё один. — Вы мне, конечно, не поверите, но я, клянусь, не хотел во всё это ввязываться, — начал свою речь Гилби. Но Эдвард его не слушал. Он смотрел, как Лили быстрыми резкими шагами уходит с площади. Как её юбка развевается и хлёстко бьёт по ногам. Как дрожащие руки поднимают толстую огненную косу. Как криво скрепляют её в корзинку. Как она пропадает из виду, точно её никогда и не было. Эдвард сжал кулаки — так, что аж костяшки пальцев побелели — и посмотрел на Гилби. Сверху вниз. Грозно и пронизывающе. Даже Генри непроизвольно вздрогнул от этого взгляда. Но Гилби ничего не замечал: он был единственным, кто остался на коленях со склонённой головой и зачитывал свою речь таким величественным тоном, точно готовился к этому всю жизнь. Он рассказывал о том, как пытался найти Дар, о разграбленной деревне и, наконец, о встрече с Вегардом и об их сделке. Пока, в конце концов, не заговорил про коней: — От белого они и сами рады были избавиться, а вот за чёрного пришлось поторговаться. Не знаю, вышло бы у меня что-нибудь в одиночку, если бы ни Ханс. Эти чужеземцы, может, и запудрили ему мозги, да только этот плут везде наживу углядит. Сразу понял, что если план их провалится, так хоть коней заберём. — И где Ханс сейчас? — спросил Эдвард с недоброй мрачной ухмылкой. — Сам он с ними пошёл во дворец, — покорно ответил Гилби, казалось, не замечая скептического тона Эдварда — А меня, Дугласа и Сэма оставили здесь, у окраины. Мы куковали в лесу пару ночей. Я всё думал, как бы коней забрать, — он почесал затылок, — но Дуглас и Сэм с меня глаз не сводили. Наверное, это Ханс их науськал. По-моему, он понял, что я что-то скрываю. Но, как бы там не было, всё получилось в ночь, когда вы приехали: зверюга замолчала, а ребята уснули. Сами-то мы суток двое не спали. Ну, я мешкать и не стал — как возможность появилась, так сразу за коней взялся. Сначала за вашего, Ваше Высочество, а потом за белого, — он скривился, — Всю ночь с ним провозился. Ну и своенравное животное. Я оставил его привязанным вон там — он указал рукой им за спины — У кромки леса. — Почему не вышел вчера днём? — холодно спросил Эдвард. Гилби отвернулся и с живейшим интересом уставился на камень под коленями. — Сначала отсыпался. А когда хотел выйти, увидел раненых Сэма и Дугласа. Так и знал, что они пойдут эту зверюгу проверять. Наверняка, испугались, что вы уедите, если никто кричать не будет. И утром я… не решился, Ваше Высочество. Конечно, ведь они бы просто отправили его под суд вместе с остальными. Выйти было бы глупым решением. — А почему ночью сбежал? — перенял тогда инициативу Генри. — Я ведь видел тебя в лесу. Ты следил за мной. Эдвард слегка склонил голову, будто эта деталь показалась ему наиболее занимательной. Но Генри, с другой стороны, просто хотел подтвердить свою догадку: Гилби тоже его боялся. Так же как боялись Сэм и Дуглас. — Я… хотел говорить с принцем, — скованно выдавил тот, и Генри тут же понял, что оказался прав. — А ты и говоришь, — вдруг отчеканил Эдвард, скосив взгляд на Генри. Гилби стушевался окончательно и замер с открытым ртом. И пока он сидел, как истукан, Генри повернулся к Эдварду и тихо спросил: — Думаешь, это ложь? Откуда ему знать Вегарда? — О, в том что он встртил Вегарда и выторговал у него наших коней, я ничуть не сомневаюсь, — резко ответил тот. — Они все мошенники. Но это отличная история, чтобы выставить себя героем. — А что насчёт источника бесконечной силы? — Слухи и сплетни, Генри, — отмахнулся Эдвард, — Люди не дураки: связать одно с другим — не очень-то сложная задачка. Однако в отличие от Эдварда, Генри был склонен ему верить. Он знал, что Сэм с Дугласом что-то скрывали, и эта история звучала правдоподобно. Но самой главной причиной было, пожалуй, выражение лица, с которым Гилби смотрел на них. С каким смирением и покорностью. Он выглядел как человек, который знал, что виноват и принял свою вину. Ему было стыдно. Но Генри также видел — Эдвард зол. Очень зол. Но это была неправильная злость. Не на обман Гилби или кражу вещей в лесу, не на преданное доверие, но на то, что тот просто появился в неподходящее время в неподходящем месте. На то, в чём Эдвард был виноват сам. А потому Генри не сильно толкнул его в плечо и прошептал: — Доброта — второе солнце, Эд. Эдварда передёрнуло, глаза сделались стеклянными. Он тяжело сглотнул. — Хорошо. Мы вернёмся во дворец и проверим, насколько правдивы твои слова. — Я хотел бы сопровождать вас, — попросил Гилби. — Нет, — отрезал Эдвард. — Нет? — внезапно выпалил Генри. — Нет, — повторил Эдвард. — Ты, Гилби, останешься здесь. Я не хочу попасть в очередную твою западную, а ты уже подводил нас прежде. Если вы что-то задумали, я не хочу, чтобы ты был рядом и мог подать знак своим сообщникам или напасть со спины. Нужно только решить, где и с кем тебя оставить… — Может, мы можем помочь? — раздался грубый мужской голос. Они обернулись и увидели тех самых парней, что ещё вчера сторожили Дугласа с Сэмом. Эдвард кивнул. А Генри посмотрел на разбитого Гилби. Тот выглядел таким удручённым, что, казалось, разрыдается прямо тут, посреди площади, на глазах у всех. Его боль была написана на лице явно и читалась легко, точно книга. И почему-то эта боль передалась и Генри. Он захотел дать ему надежду. А потому, протянул руку и ловко выудил один из листов на прилавке. — Вот, — он передал его Гилби, а затем вытянул из сумки кусок угля Агаты, — Напиши всё как было. Я уверен, твоя история будет важна для короля. — Я… я просто хотел сделать всё правильно, — опустив руки, прохрипел тот. — И сделал, — искренне произнёс Генри, — Ты молодец, Гилби. Но тот выглядел так, будто слова не возымели никакого эффекта, и Генри попробовал зайти с другой стороны. — Знаешь, что такое шахматы? — спросил он, присаживаясь рядом, чтобы быть с Гилби на одном уровне. — Да, я… — тот склонил голову ещё ниже, — я крал их однажды. Генри решил проигнорировать ненужную информацию и так же доброжелательно продолжил: — А знаешь, как в них играть? — Немножко, — тот выглядел донельзя озадаченным: даже забыл держать голову как можно ниже. — В них есть такое правило, что если пешке удаётся дойти до противоположной стороны доски, то она может стать любой игровой фигурой, кроме короля. Даже ферзём, — где-то позади Эдвард цокнул языком, но Генри не отступил, — Ты изменился, Гилби. Преобразился, прямо как пешка. И сделал свой ход, — Генри обернулся и окинул взглядом Болдера, тянущегося к плечу Эдварда, — Замечательный ход. Без тебя мы бы не скоро нашли наших коней. И если ты говоришь правду, — Гилби открыл рот, чтобы что-то сказать, но Генри не нужны были его заверения и клятвы, а потому он не стал слушать, — Если ты говоришь правду, — повторил он, — Тогда, Гилби, все прочие твои преступления будут прощены. Я тебе обещаю. Яркие искры загорелись в глазах Гилби — возможно, это были подступающие слезы. Он торжественно кивнул и тихо, на выдохе, прошептал: — Спасибо, Ваше Высочество. И тогда впервые в жизни Генри почувствовал — он поступил, как самый настоящий принц.

***

Вернуть Снежка не было слишком долгим делом. Когда Генри подошёл на указанное место, то проверил местность на наличие ловушек или засады, но всё было тихо, и даже Огонь не почувствовала угрозы. Снежок оказался привязан к дереву на добрую тройку веревок и самые крепкие узлы: Гилби, очевидно, хорошо постарался, чтобы тот не сбежал. Впрочем, острый меч, даже в непривыкших к такому оружию руках Генри, сделал свое дело поразительно быстро — пара ударов и верёвки опали на землю. И хотя Снежок не прыгал и не издавал возбужденные фыркающие звуки, почему-то Генри показалось, что вот в случае с ним, это самый что ни на есть добрый знак: как будто именно так — смиренно и спокойно, без брыканий или прыжков — тот и выражал свою привязанность. А стоило Генри взяться за упряжь, как тот и вовсе почти сонно потёрся о его затянутую в перчатку ладонь. «Может, Снежок теперь тоже мой друг?» — пронеслось в голове Генри, и он осторожно повёл его за собой. А тот и не сопротивлялся: просто послушно пошёл следом. Так они и вернулись к гостинице. — Я сдал нашу комнату, — первым делом сообщил Эдвард, стоя на крыльце и подкармливая Болдера морковкой. — Теперь можем возвращаться. — Мы могли бы переместиться через дом Тиса, — предложил Генри, но Эдвард тут же схватил упряжь и резко возразил: — Ни за что. Я больше Болдера от себя ни на шаг не отпущу. Да и тебе Снежка бросать не следует. Когда мы поехали искать Джетта, он, между прочим, сразу почувствовал что это не ты, а Освальд! — Правда? — Генри рассеянно погладил Снежка по морде, и тот в знак симпатии мягко ткнулся в ладонь. — Ага. Он сбросил его со спины, когда тот сел в седло. Знаешь, это, пожалуй, должно было меня насторожить. — Ага, — улыбнулся Генри, — Мне тоже кажется, что Снежок привязался ко мне гораздо сил… — Я не об этом, — почти весело перебил Эд, — Ты никогда так ловко на коня не забирался. Даже Огонь на секунду перестал крутится не хуже волчка и тихо едко посмеялся. — Что это? — решительно сменил тему Генри, указывая на мешок и какую-то бумажку в руках Эдварда. — Здесь, — Эдвард встряхнул мешок, — вещи, которые нам давали в поход. А это — он поднял свиток — я написал для Лили. Нужно отнести всё это в библиотеку. — О, хорошо, я подожду тебя здесь. И Генри скучающе привалился к ближайшей балке у крыльца, размышляя о том, как бы половчее залезть на Снежка — он уже и забыл, каким тот был здоровым. Сухой, неправдоподобный, но многозначительный кашель вывел его из раздумий, и Генри недоумённо вернул внимание на не сдвинувшегося ни на шаг Эдварда. Тот нетерпеливо протягивал всё, что держал в руках. И тогда до Генри дошло… — Ты хочешь, чтобы я…? Эдвард сжал губы и отвернулся. — Пожалуйста? — скованно выдавил он. Не без раздражения Генри выхватил мешок и свиток. — Только для тебя, Эд. «Ну вот, с девчонкой налажал он, а расхлёбывать нам. Прелестно» И Генри мог признаться себе в том, что никогда прежде не был солидарен с Огнём и его ворчливым тоном так, как в эту минуту. Хорошо хоть библиотека была недалеко и уже довольно скоро, под мягкий звон колокольчиков, Генри зашёл внутрь. А там творилось что-то совершенно невообразимое. Книги кучами валялись на полу, ящики были перевёрнуты, кругом были разбросаны тряпки и швабры, и посреди всего этого хаоса с щёткой в руках стояла Лили, ожесточённо протирая одну из пустующих полок. Генри негромко прокашлялся, и та, вздрогнув, подняла на него взгляд. На секунду Генри подумалось, что одними только глазами она может его испепелить, но выражение лица её почти сразу смягчилось. Она наклонилась и, вытягиваясь на цыпочках, заглянула в дверной проход. — Только ты? — спросила она. — Эм, да? — он осмотрел царящий вокруг беспорядок и нерешительно выдавил: — Что ты делаешь? — Убираюсь. Генри мог бы поклясться, что ещё вчера здесь было раза в два чище, но ничего по этому поводу не сказал: Лили вновь безумно походила на разъярённую рысь, и попадать под её удар в планы Генри не входило. — Я принёс ваши вещи и одеяла, — приподнял он мешок. — Вы уезжаете? — быстро выпалила Лили, и Генри кивнул. — Тебе тут ещё что-то Эдвард передал, — вспомнил он и достал из кармана свёрнутый лист. Глаза Лили загорелись надеждой, но она, похоже, неплохо умела контролировать свои эмоции, потому что лицо её оставалось каменным. — Хорошо, давай, — она встала за стойку и протянула руку. Он бросил мешок у входа и передал ей свиток. Резким, нетерпеливым движением она сорвала ленту и, развернув лист, вперилась в текст. Генри перегнулся через стойку: ему тоже было любопытно. Но быстрее, чем он успел бы прочитать хотя бы первую строчку, она зло с подозрительным хрустом свернула свиток обратно и прорычала: — На его языке это означает «Прости меня?», надо полагать? — Что это? — осторожно поинтересовался Генри, благоразумно попятившись. — Он предлагает мне работу в вашей библиотеке! Она с размаху киданула свёрток в сторону, и тот, подпрыгнув пару раз на столе, скатился вниз, в корзину с мусором. — В первый раз мне показалось, что я нашла кого-то! — порывисто взмахнув руками, воскликнула Лили. — Кого-то особенного. Кого-то милого, умного и незаурядного. И конечно, ему нужно было оказаться принцем! Ох, какая же я дура! — простонала вдруг она, утыкаясь лицом в ладони. — Как кто-то настолько начитанный и образованный мог быть простым парнем из деревни? Это просто смешно! И его королевский дар, и одежда, и истории — она зарычала и под конец выдала: — И его лицо! Генри не знал, что такого было в лице Эдварда, но Лили, очевидно, видела в этом нечто примечательное, потому что так заковыристо выругалась, что он окончательно убедился — с Эдвардом они точно читали одни и те же книжки. Не зная, как бы лучше помочь, он не без некоторой опаски потрепал её по плечу. — Я ругала его манеры! — промычала Лили из-за замка рук, точно также как ночью Эдвард мычал из своего укрытия, — И называла дикарём! — Ну вот это он заслужил, — не мог не заметить Генри. «Ох, а я пропустил всё самое интересное — неожиданно вставил огонь — Досадно.» Генри был даже рад, что Лили на него не смотрела — наверняка, объяснить почему он вдруг закатывает глаза было бы той ещё задачкой. — Вы ведь тоже принц? — почти осуждающе спросила она, наконец, отрывая ладони от покрасневших щёк — Тот, что с даром огня? Она недвусмысленно скосила взгляд на его перчатки, и он почти так же виновато ответил: — Боюсь, что так. Она устало потёрла лицо: — Похоже, мне опять стоило поклониться. — Да нет. По-моему, это глупо. Она смешливо склонила голову на бок: — А вот ты совсем не похож на принца, — и быстро добавила: — В хорошем смысле. Но, знаешь, мне казалось, ты говорил, что твой брат умер… — Ну, нам очень повезло. Пер… то есть Барс оживил его. — Сам Барс? Генри кивнул. Лили выглядела донельзя ошеломлённой. Мягко улыбнувшись, она прошептала: — Тогда ты прав — всем нам очень повезло. Его Высочество станет потрясающим королём. И в голосе её сквозила такая убеждённость, будто она, ничуть не хуже Освальда, уже видела Эда на троне и знала — он действительно станет потрясающим королём. Пусть взгляд её и говорил: «Меня не будет рядом чтобы увидеть это». А ещё было лицо, которое выдавало — вся злость на время испарилась. Осталась только нестерпимая, всепоглощающая грусть. — Я должен идти, — тихо сказал Генри. — Хорошо, я немного провожу тебя, если ты не против. Она вышла из-за стойки, и вместе они выбрались на улицу, а потом направились туда, где должен был ждать Эдвард. — Генри? — Да? — Эдв... — Лили осеклась и пожевала губу, похоже, старательно пытаясь придумать подходящее слово, — Твой брат. Он спрашивал меня про брешь в барьерах Барса. О том, как она могла возникнуть. — Когда он только успел? — удивлённо вырвалось у него. — Пока мы танцевали, — Генри едва не фыркнул: только Эдвард мог размышлять о подобных вещах во время танца с девушкой. — Я подумала над этим. Знаешь, не думаю, что кто-то кроме Барса смог бы сделать разлом. А если бы существовало слабое место, то он должен бы хорошо его защитить. Не знаю, поможет ли вам это, но решила рассказать. Она остановилась, когда вдалеке показалась статная фигура Эда, и произнесла: — Прощай, Генри. А затем уважительно склонила голову. Генри повторил её движение и дальше пошёл один. «Эта девчонка умнее вас обоих, остолопы» — заключил Огонь. Генри недоуменно нахмурился и мысленно возразил: «То, что она не сказала про брешь, ничего не даёт» «О, правда? Да она прямо-таки по слогам разжевала тебе, где она» Генри ещё раз прокрутил слова Лили в голове, но всё равно ничего не понял. А потом подошёл к Эдварду и, приняв решение не думать слишком долго, несноровисто запрыгнул на Снежка. Потом оглянулся — Лили стояла посреди пустующей дороги, обхватив себя руками и дрожа, точно осиновый лист на ветру. Он перевёл взгляд на Эдварда. Генри редко видел, чтобы тот плакал. Разве что в детстве, когда у него отбирали особенно интересную книжку, или если Карл заставлял его есть ненавистную фасоль. По правде, из них двоих плаксой был как раз он сам. Но когда Эдвард обернулся, Генри не сомневался — его глаза слезились. Эд был бледен словно мел, с глубокой мрачной складкой между бровей, а лицо скукожилось, словно его свело судорогой. Так он кривился, только когда чувствовал чужую боль. И может быть, он чувствовал.

***

Весёлой дорогу назад назвать было сложно. И хотя монстр был побеждён, от вчерашнего приподнятого настроения не осталось ни крохи. История Гилби всё никак не давала Генри покоя. Он был почти уверен, что тот не врал, но всё ещё помнил слова Эдварда: «Люди не меняются». И хотя часть его действительно хотела, чтобы Эдвард оказался прав — тогда королевству бы определённо не угрожало ничего, кроме кучки мошенников — но он также явственно чувствовал то же, что и час назад на площади, когда произносил свою речь: что-то в Гилби переменилось. «Ты можешь думать потише? У меня от тебя уже голова кругом идёт. А у меня даже головы нет!» Генри устало потёр лоб. Огонь теперь крутился без продыху — что, вполне вероятно, являлось истинной причиной его головокружения, — а ещё иногда говорил что-то язвительное. Эдвард же ехал рядом мрачнее тучи. И это можно было считать сильным сравнением, ведь эти самые тучи тёмной массой мрачно нависали над улицами, кучкуясь и приобретая не предвещающий ничего хорошего фиолетовый оттенок. Словом, погода портилась с каждой секундой. «Нет, ну вы можете ехать ещё медленнее? — в очередной раз вопросил Огонь. — С таким же успехом мы могли бы вообще никуда не уезжать» Генри вздохнул. — Огонь просит ехать быстрее, — передал он Эдварду. — Зачем? — отрешённо спросил тот. — Не знаю. По-моему, он нервничает. Рот его вновь перехватил Огонь: — Ничего я не нервничаю. Просто вы тащитесь, как черепахи! — Тебе-то какая разница? — вскинул бровь Эдвард. — Ты же запрет в Генри, прямо как сельдь в бочке! — Может, я потому и беспокоюсь! Как бы эта бочка не сгнила по дороге! Эдвард, казалось, и собирался что-то ответить, но лицо его внезапно перекосилось. Он среагировал так быстро, что Генри даже засомневался, кто из них почувствовал это первым: точечные, острые удары по коже. Дождь. Эд спрыгнул с Болдера, выхватил упряжь из рук Генри и молнией кинулся к ближайшему навесу над какой-то лавкой. — Это невыносимо… — скривившись, облокотился о стену он. Генри кое-как свесился со Снежка и привалился рядом — его щёки и шея горели, и лишь слегка намокшая одежда больно липла к коже. — После того трюка в краю изобилия, мне казалось, ты больше не боишься воды, — с трудом выдавил Эдвард. — Да, мне тоже так казалось, — Генри старался дышать ровно. Мысленно он позвал: «Огонь?» «Я хотел тебе сказать… — не своим голосом - тихо и виновато, — произнёс тот. — Что-то не так. Мы слабее, чем раньше. Я чувствую себя… меньше.» — Разговариваешь с ним? — скосил взгляд Эдвард. Генри кивнул. — Если он опять говорит обо мне всякие гадости, то передай ему что он — говнюк. — От говнюка слышу, — парировал Огонь, вновь беззастенчиво воспользовавшись ртом Генри. Генри перестал обращать на них внимание. Он стянул перчатку и недоверчиво посмотрел на голую ладонь. Он был так рад возвращению Огня, что ему и в голову не приходило проверить их способности. А между тем, сделать это следовало с самого начала. «Ну что ж, лучше поздно, чем никогда» — рассудил он про себя и протянул руку вперёд. Капли дождя кинжалами порезали уязвимую кожу. «Ты издеваешься надо мной?» — съежившись где-то глубоко внутри, прошипел Огонь. — Ты издеваешься надо мной? — одновременно вскричал Эдвард, прижимая к груди свою руку. Если бы Генри не был настолько погружен в собственные мысли, он бы, наверно, нашёл их синхронность невероятно забавной. Но это сейчас было совсем не к месту. Он сел на корточки и схватил ближайший камень. Тот рассыпался под его прикосновением. Посмотрел на ветку рядом. — Ты однажды делал так, чтобы я мог касаться вещей и не сжигать их — обратился он к Огню — Когда я был в пустыне с Розой. Думаешь, мы могли бы… «Обжигать — часть и твоей природы тоже — приглушённо произнёс Огонь — На то, чтобы отобрать эту часть, уходит много сил. Сейчас у нас их нет. И тогда Генри понял, как же сильно Огонь хотел позлить его в тот раз. Он не просто собирался позволить ему умереть. Он готов был тратить на это собственную силу. — И мы не можем сжечь её с расстояния, верно? Он уже знал ответ: отточенный инструмент пропал. Они вновь были ужасно слабы, прямо как в самом начале пути. «Просто дай мне подрасти, — попросил Огонь, — И тогда я снова смогу разрушать, не касаясь, а ты — касаться и не разрушать» — Но ты не знаешь, как сделать это, — едва шевеля губами, выдохнул Генри, — Как подрасти… Огонь только ещё дважды перевернулся в груди и прошептал: «Прости, Генри. Я никогда прежде не становился частью всего»

***

Капли дождя отбивали нестройный ритм по крышам, пока Генри с Эдвардом уныло сидели на крыльце какой-то дряхлой хижины. — Ничего. Дождь скоро кончится, — ободряюще произнёс Генри, сам поражаясь ровности своего голоса. — Вот увидите, скоро снова выйдет солнце! Эдвард подобрал ветку, которую так и не смог поджечь Генри, и начал выводить замысловатые узоры в мокрой земле. — «Но не ропщу я на печальный жребий, — грустно пробормотал он. — Бывают тучи на земле как в небе» — Красиво. — Это Лили перевела. — Почему ты не сказал ей, Эд? — прямо спросил Генри. Эдвард тяжело вздохнул и скорбно закрыл глаза. — А что я мог сказать? Генри не хотел раздражаться, но едкие слова сами вырвались: — Ну не знаю, может, то, что ты — принц, или то, что ты по уши влюблён в неё! Эдвард опустил голову так низко, что Генри вмиг пожалел что сорвался. Он тихо добавил: — Почему, Эд? Тот закрыл глаза и начал: — В тот первый день в библиотеке я не хотел, чтобы она знала, что я принц, потому что её острый язык непременно нашёл бы, как меня высмеять! Самое невежественное его высочество! Это было бы так смущающе! Но потом… — он вдруг зарычал и воскликнул: — Я просто не знал, как сказать! Мне было так хорошо, и я знал, о, во имя Сиварда, я точно знал, что как только я раскрою ложь, всё тут же и закончится! — Почему? — не понял Генри. — Да потому что Лили не глупая! Люди королевского происхождения не женятся на простолюдинах, Генри! — Почему? — вновь тупо повторил Генри и услышал то, что меньше всего ожидал услышать из уст Эдварда: — Я… Я не знаю. Так просто принято, ясно? Ничего не было «ясно», но жизнь во дворце вообще казалась полным хаосом с кучей странных, непонятных правил, которые никогда не делали никого счастливыми. А уж Эдварда они и вовсе сделали глубоко несчастным. Генри никогда не видел его таким свободным, весёлым и радостным, как в эти два дня. И теперь, что-то съёживалось внутри, когда Генри видел его таким: разбитым и апатичным (это, конечно, мог быть и Огонь, но Генри был почти наверняка уверен, что это всё-таки сердце). — Посмотри на наших родителей, Эдвард. Они поженились, потому что так было нужно. Оба из высшего общества. Но брак не принёс им счастья. Что, если мы просто закроем глаза на эти глупые правила? — Не говори ерунды — распалился тот.— Отец ни за то не позволит! Он возненавидит меня сильнее прежнего, если я возьму в жёны девушку, у которой в роду нет ни капли голубой крови! Генри невольно прыснул. — И всё-таки я уверен, что она у всех красная. Эдвард застонал и ударил ладонью по лицу. — Знаешь, иногда разговаривать с тобой чертовски трудно. Генри аккуратно положил ладонь на его плечо. — Я понимаю, о чём ты. Но какая разница, что скажет отец? Не ему же всю жизнь с Лили жить, а тебе! — Подумай-ка вот о чём — начал тот, зло втыкая палку в размокшую грязь,— Зачем, по-твоему, отец устраивал все эти парады из девиц каждое утро? Зачем заставлял их наряжаться и делать причёски выше, чем дверные проходы? И наконец, вспомни-ка то утро, когда мне пришлось сделать предложение Розе. Мои чувства не имеют значения! Ничьи чувства не имеют значения! Только приказы короля! Генри и сам это знал. Он всё ещё помнил с каким пренебрежением отец говорил о чувствах Агаты и Розы, и как не считался с мнением Эдварда. — Ты был прав — меланхолично заключил тот. — Хм? — Там, на лугу мы действительно были за этими горами. Но вот я уехал, а Лили осталась по ту сторону. Похоже, вдвоём нам эти горы точно не пересечь. А такую как она я больше нигде не найду… — Ну да, где ещё ты найдёшь хоть кого-то, кто знает про этого вашего Алдара Четвертого? — Их было всего два! — возмутился Эдвард. — Вот об этом я и говорю. Эд зарычал и закатил глаза. — Может быть, лучше поговорим о вас с Агатой? — предложил он. — А что насчёт нас? — Да брось, — удивился тот, — неужели ты и в самом деле так ничего и не понял? Генри почувствовал, как в нём нарастает раздражение. — Нет. Но, может, ты мне всё объяснишь, умник. — Да ладно! Даже Джетт отступил с этими своими стишками! А он не то чтобы очень смышлён. Когда Генри ничего на это не ответил, Эдвард вкрадчиво произнёс: — Ты влюблён в неё, дубина! Что-то вдруг перевернулось в груди. И вот в этот раз, это точно был не огонь. Генри отвернулся от озорного взгляда Эдварда и уставился на стену дождя. Он действительно был влюблён в Агату? Ну, ему нравилось, что он может поговорить с ней о чём угодно, и как она всегда доверяет ему в момент опасности. Ему нравились её находчивость и предприимчивый ум. То, как она несколько мрачно улыбалась, и как её глаза загорались, когда она что-нибудь чинила. Нравился её бойкий характер и холодная рассудительность перед сражением — он никогда не забудет, как она с готовностью вытащила из волос шпильки и как из многочисленного оружия выбрала мешочек с перцем. Он любил наблюдать, как она морщит нос, если её что-то раздражает и как закусывает губу, если забавляется. И конечно, он находил её красивой. Генри не знал, что и как правильно делать, но Агату это не волновало. Ей были чужды правила и запреты и быть с ней было также легко, как дышать. Она знала его, а он знал её, и им было хорошо вместе. И может быть, та привязанность, какую он к ней испытывал, то, как сжималась его грудь, когда он волновался за неё, и то, как они понимали друг друга — всё это и были признаки. Чего-то более глубокого, чем всё, что он когда-либо испытывал к Розе, или Лотте, или Амалии? Признаки любви… — О, ну вот, теперь ты лыбишься, как идиот! Во имя Странника, лучше бы я вообще ничего не говорил. — Это всё равно не имеет значения, — стараясь говорить небрежно, выдавил Генри. — У меня дар огня, так что я вроде как тоже должен быть один. Да и в краю Изобилия мы видели, что Агата мечтает не обо мне. Там был крестьянин. Рослый парень, черноволосый. — Ты и правда полный профан в отношениях. Как ты думаешь, почему Агата была такой напуганной рядом с тобой? Генри не мог найти ответа. — Она должна быть одна, — вкрадчиво произнёс Эдвард, как пояснял бы самую очевидную в мире вещь, — Всегда быть одна. Это Генри ничем не помогло, и Эдвард, не без наигранного раздражения, закатил глаза. — Ей нельзя влюбляться. И тут появился ты с этими своими героическими поступками, подарками и жестами доброй воли… — Но я совсем не пытался её впечатлить, — защищался Генри. Эдвард прыснул, будто он вдруг сказал что-то безумно смешное. — В этом всё и дело, балда! И только тогда Генри понял, как же это забавно. Он произвёл на неё впечатление, не пытаясь её впечатлить, а она завоевала его сердце, не используя не единого приема по «завоеванию мужчины мечты». Они влюбились, когда они были просто Агатой и Генри. Может быть, чтобы влюбиться, людям достаточно просто быть самими собой. А ещё выходило, что Агата убегала от него вовсе не потому, что он говорил что-то неправильно, а напротив, потому что всё было настолько правильно, что Агату это пугало. — И к тому же, ты подарил ей первоцвет, — заметил Эдвард, продолжая уныло выводить каракули. — Знаешь, что это значит? Генри тяжело вздохнул: ну если и это считается чем-то непозволительным… — Нет, — ответил он, — Это же ты у нас прочёл «Всё о цветах и тысячах способов подарить их неправильно». — Вообще-то, это был трактат «О символическом значении цветов в букетах». Но я не о нем. Помнишь тот завтрак, когда ты пытался рассказать нам с отцом, что ты Роберт? — Ты о том, на котором мой отец принял мой облик и прижимал меня к полу, пока ты, идиот, всеми силами отрицал, что я твой брат? Да уж, такое забудешь! — Значит, помнишь, — ухмыльнулся Эдвард. — А теперь напряги память ещё немного: что происходило минут за десять до этого? Что отец заставил меня подарить Розе? — Ох… Эдвард смотрел на него так, будто вся эта ситуация доставляет ему какое-то коварное удовольствие. — Похоже, отцу всё-таки стоило поговорить с нами о таких вещах, — отрешённо пробормотал Генри. Эдвард, наконец, позволил себе рассмеяться: громко и весело. Пока его лицо резко не изменилось. — Всемогущий Барс, а он что тут делает? Генри посмотрел туда же, куда и Эдвард и увидел макушку Петера по ту сторону улицы, рядом с магазином, подозрительно похожим на тот, в котором работала Тильда. Петер забежал внутрь. Генри поднялся и уже сделал шаг вперёд, когда крупная рука Эдварда его остановила. — Нет уж. Я первый. Он отбросил в сторону палку и, схватив за упряжи и Болдера и Снежка, повёл их за собой. «Ну а мы как пройдём?» — не без опаски спросил Огонь. «Нам только нужно через дорогу перейти. Не сложно, — Генри попрыгал на месте и потряс руками, чтобы сбросить напряжение, — Секундное дело. «Всё такой же до тошноты оптимистичный. Ладно уж, давай просто сделаем это» Генри вывернул куртку со спины и поднял над головой, а потом рывком кинулся вперёд. Даже через одежду он почувствовал, как вода жжется и разъедает. Как боль поглощает и мешает ориентироваться в пространстве. Он с размаху врезался в соседнее здание. «Ух, это было пренеприятно, — сделал вывод Огонь. — Мои страдания облегчает лишь мысль о том, что и твой братец мог это почувствовать» Страдания Генри же, наоборот, от этого только увеличивались. Он раздосадованно потёр ушибленный локоть, обошёл привязанных Снежка и Болдера и зашёл в лавку. У входа которой столпились и Эдвард, и Петер, и Тильда. Генри неловко протиснулся между ними и поймал зачарованные глаза Тильды. Он улыбнулся ей и постарался сосредоточиться на Петере. «Интересно, смотрела ли Агата на меня таким же взглядом?» — задумался он. А тем временем Петер уже вовсю распинался и трещал, как заведённый. Ему даже вопросы задавать не пришлось. — Во дворце такое творится! На нас напали разбойники и завладели всем замком! Всё произошло ночью, да так неожиданно. Я не мог уснуть и пошёл поиграть на скрипке, знаете, у меня уже отлично получается! Но вдруг поднялись такие шум и гвалт, что я сразу догадался — что-то неладное творится. Я хотел найти кого-нибудь, чтобы разбудить короля, но все как сквозь землю провалились! Клянусь, мне показалось, что в замке я остался совсем один! Не знаю уж, где они попрятались. Мне и самому пришлось притаиться. Слова выходили из Петера так быстро, словно он боялся, что если замолчит, то ни словечка больше из себя не выдавит. А уж драматизма ему явно было не занимать — он размахивал руками и вообще выглядел донельзя возбуждённым. А ещё иногда бросал такие взгляды на Тильду, что сразу становилось ясно, кого именно он здесь хочет впечатлить. «Такие симпатии, особенно в вашем возрасте, кругом, да сплошь и рядом» — вспомнил вдруг Генри слова Фрэнка, и теперь полностью был с этим согласен. — Но мне-то, разумеется, было ни чуточки не страшно! Я даже проследил за ними из-за статуи, — продолжал Петер. — Они хотели казну открыть, да только не поняли, как та дверь открывается. Они её и пинком, и молотком, а она всё ни в какую! Вот чудеса-то! — Казна всё равно пуста, — облегчённо заметил Генри и повернулся к Эдварду, — Вы вроде всё переплавили. И ещё до того как услышать ответ, Генри понял, что он ему не понравится — таким хмурым было лицо Эда: — Всё, да не всё. Там всё ещё лежит Сердце волшебства. Обстоятельства становились всё хуже и хуже. Если людям Вегарда, по рассказу Гилби, нужны были власть и источник вечной силы, то они, совсем как Освальд, могут найти всё это в Сердце волшебства. По крайней мере, кто-то один точно догадается загадать желание. — Да, но всё в порядке, — махнул рукой Петер, — Никто ж не знает, кто казначей. Хуже всего не это, а то, что они нашли коробку Сиварда и корону, которые отнесли в зал, где ваш музей планировался. Вот их они забрали. А этот их главарь, — внезапно развеселившись, добавил Петер, — королём себя возомнить решил и корону на свою шевелюру напялил. Да только она, представляете, взяла, да и отскочила от его головы! — Что значит, отскочила? — переспросил Генри. — Отпружинила и отлетела! Он попробовал с десяток раз, но она не налазит. Они даже втроём пытались её на него насадить. Всё в пустую. Вот смеху-то было! — Как такое возможно? — Не знаю, — развёл руками Эдвард, — Ничего подобного в легенде о короне не было. Может, новое заклинание Алфорда? — Или… может, сама корона такая? — предположил Генри. — Перси сказал, что она не была сделана людьми. Он сделал её из ничего. Что, если она так заколдована? — Как бы там не было, похоже, Гилби не врал, — скривившись, заключил Эдвард и серьёзно добавил: — Нам срочно нужно во дворец. — Ага, и как ты себе это представляешь, умник? — едко спросил Огонь ртом Генри. — На улице всё ещё льёт, как из ведра. Если Петер или Тильда и заметили смену тона, то ничего не сказали. Но Тильда вдруг подскочила на месте и, хлопнув пару раз в ладошки, воскликнула: — У меня есть идея, — она деловито, с воодушевлением поправила на голове свой красный бант и закончила: — Подождите минутку, я сейчас вернусь! А потом выскочила за дверь. — Я пойду с тобой, — без промедления вызвался Петер в догонку, но Эдвард остановил того крепкой хваткой за шкирку и дёрнул назад. — Вот уж нет. Никуда ты не пойдёшь, пока всё не расскажешь. — Я уже рассказал всё про этих бандитов! — возмутился тот. — Хорошо, — согласился Эд, — С этим вопросов действительно нет. Сам-то ты как выбрался? — Да легко! Я нашёл лаз в стене, — степенно выдал тот. На секунду Эдвард оторопел. — Лаз?! В нашей королевской стене? — Ага. Под старыми сухими стеблями. Я его ещё неделю назад нашёл, — он вдруг со всей возможной важностью подчеркнул: — Так что чур он мой! — а потом обычным тоном продолжил: — Но добраться до него было непросто: разбойники то туда, то сюда слонялись, а я и не высовывался. А сюда пришёл, потому как вас пытался отыскать. Здесь почти все вас видели, но никто не знал, куда именно вы уехали. То, что Петер нашёл ход Агаты, Генри не сильно удивляло: наверное, если бы они с Эдвардом были года на три моложе, тоже без труда обнаружили бы этот проход. А вот Эдвард, с другой стороны, выглядел так, будто весь его мир внезапно перевернулся с ног на голову, и он теперь не мог сосредоточится ни на чём другом. — А что насчёт Агаты и Джетта? — взволнованно спросил Генри. — Они должны были приехать вчера вечером. — Их я не видел. Но если они приехали вчера, то их, скорее всего, поймали. Теперь дело было и вовсе хуже некуда. Генри чувствовал, как тревога одолевает его всё больше и больше. Он начал беспокоился и за Агату, у которой не было оружия, и за Джетта, который наверняка всё ещё не был готов к новой встрече с Вегардом. — Интересно, как эти ворюги вообще пробрались внутрь, правда? — внезапно задумался Петер. — Ворота же закрыли. А моим лазом никто точно не пользовался: всё там было прикрыто так, как я оставлял. Эдвард потёр подбородок и взгляд его стал таким, каким был всегда, когда он глубоко задумывался, пытаясь разгадать непростую загадку. А ещё через секунду прояснился — он нашёл ответ. — Вам не кажется странным, — протянул он, — что ничего из того, что мы узнали во дворце не было правдой? Ни посевы, ни смех. Генри резко повернулся к Эдварду: понимание пришло мгновенно. — Кто-то должен был открыть ворота изнутри. Кто-то, кого оставили прямо у Земли Забытых. Кто-то, кто был взращен во дворце, точно цветок в парнике, и кто не привык мало спать и мало есть. Кто-то, кто точно не протянул бы в одиночку целую неделю — неделю, во время которой разрушался целый мир — и кто согласился бы на любую помощь. Кто-то безвольный, робкий и зажатый. Кто-то, кем легко управлять. — Симон дошёл до противоположной стороны поля, — убитым голосом произнёс Эдвард. — Он больше не пешка.