краем глаза

— Да ты шутишь! А я-то думал, хотя бы на этом курсе один поживу… Чонгук вкатывает в комнату чемоданы, бросает рюкзак на свою кровать и вздыхает. — Я тоже очень рад видеть тебя, Чимин. — А я-то как рад… — Ты бы все равно не остался один. К тебе бы кого-нибудь обязательно подселили. — И правда. Лучше уж ты, чем какой-нибудь сопливый первокурсник, за которого всю жизнь прибиралась мамочка. А ну иди сюда, я на тебя посмотрю. — Чимин берет его лицо в руки и тщательно осматривает оба глаза. — Слушай, а так и не скажешь, что ты теперь слепой наполовину. Выглядишь совершенно нормальным. Ощущение, когда Чимин смотрит в его слепой глаз, очень странное: как будто он ему за плечо заглядывает. — Ой, спасибо огромное, — гримасничает Чонгук и делает вид, что собирается укусить его за руку. — Всегда мечтал получить такой комплимент. — Да не за что. Черт, как приятно, что теперь не я один тут на голову пришибленный… С Чимином они жили в одной комнате с самого первого курса. Комментарий про «пришибленность на голову» был справедливым: у Чимина был какой-то редкий вариант эпилепсии, по причине которой он каждый день принимал таблетки горстями. Характер у него был не ахти какой, но колеса сглаживали его эмоциональные реакции до такой степени, что он выдавал свои бесцеремонные шутки с совершенно пресным лицом. Чонгук по этой самой бесцеремонности соскучился. Ему жизненно необходимо, чтобы хоть кто-нибудь перестал ходить вокруг него на цыпочках. — Тебе будут ставить протез? Чонгук пожимает плечами, заталкивая чемодан под кровать — разберет как-нибудь потом. — Нет. Наверное. Не знаю. Мне сказали, что с глазом могут возникнуть проблемы в будущем, но пока все в порядке, я похожу так… — По-моему, протез — это прикольно, — бормочет Чимин задумчиво. — Можно сделать его полностью черным. Или белым. Чонгук ухмыляется. — Я думал сделать шаринган. — Ну вот. Теперь я завидую. Рюкзак Чонгук пока тоже не распаковывает; нужно бы озаботиться этим вечером, а еще прикупить в хозяйственном неподалеку от кампуса постельное белье и всякого по мелочи… Главное, успеть до закрытия, иначе придется просить у Чимина, а у того ну слишком серьезные замашки по поводу гигиены, чтобы из этого хоть что-нибудь вышло… — Куда-то торопишься? — Угу, — бормочет Чонгук. — У бейсбольной команды сегодня пробы, видел объявление в деканате… Чимин отвлекается от экрана телефона и смотрит на него, нахмурившись. — Ты меня, конечно, извини, но какой к черту бейсбол? Я не эксперт, но мне кажется, что два рабочих глаза — обязательное условие для вступления в команду. — Я не буду пробоваться, — закатывает глаза Чонгук. — Просто посмотрю. — Понял. — Чимин расплывается в улыбке. — На кого посмотришь? На капитана? — Ой, блин, заткнись. — Нет-нет, я все понимаю. У тебя теперь нет оправданий, чтобы глазеть на него на тренировках, так что… — Так и знал, что нельзя было тебе рассказывать. — Ты же знаешь, что у него есть девушка? Чонгук фыркает. — Нет, не знаю. Думал, это его сестра приходит на каждый матч и выбегает к нему целоваться на поле… Я просто хочу посмотреть, кого они найдут мне на замену, ясно? Спасибо за внимание. Я пошел. Повышенное внимание Чимина к его незадающейся личной жизни, конечно, раздражало, но у него сейчас были другие причины для беспокойства. Например, встречающиеся по пути к полю сокурсники и их: «ты как? протез совсем как настоящий!» или «ты что, на пробы? а тебе можно?» или «а ты получаешь пособие по инвалидности? сколько?». Нет, Чонгук может понять сочувствие, любопытство, даже отсутствие манер — остается надеяться, что потом ажиотаж вокруг него поутихнет, и все забудут, что произошло в этом мае… Оказаться на поле спустя столько времени… странно. Дело не в каком-нибудь ПТСР, нет, он совершенно не думает о том, что в любой момент в него прилетит еще один мяч и выбьет ему уже здоровый глаз (хотя с учетом того, как предполагаемые кандидаты отбивали мячи во все возможные и невозможные направления, стоило бы опасаться). Все предыдущие отборочные он проводил там, рядом с капитаном, высказывая свое экспертное мнение — прямо как советник императора на гладиаторских боях, палец вверх, палец вниз, у этого есть потенциал, а этот точно до конца семестра биту в руках держать не научится. Чонгук садится на переднее место на трибунах и фыркает, наблюдая за тем, как первокурсники, красуясь, подкидывают биты. Вот ведь позеры. Он же таким не был, правда? Тэхён его не замечает: слишком занят тем, что старается держать себя в руках. Чонгук пробегается взглядом по кандидатам, демонстрирующим навыки подачи: кого-то он бы сразу попросил уйти с поля, кому-то посоветовал бы попрактиковаться и прийти в начале следующего сезона, кто-то бы вполне заслужил места на скамейке запасных, а кто-то — и в команде… Кто-то из противоположного ряда поднимает биту, как будто намереваясь отбить мяч, как Тэхён рявкает: — Не поднимать биты, пока я не скажу! Чонгук фыркает. Ну, правила безопасности они и правда ужесточили. Кто-то из команды, собравшейся на безопасном расстоянии от новичков, замечает его — это Джемин, их аутфилдер. Он приветственно ему машет, а за ним его замечает и вся команда, выкрикивая его имя и поднимая руки. Чонгук кривовато улыбается, поднимая руку в ответ. Он должен был стоять с ними, там его место, если бы не… Тэхён оборачивается, наконец замечая его, и расплывается в улыбке. Он дает знак потенциальным новобранцам, чтобы сделали перерыв (и опустили биты на землю) и направляется к трибунам. — Вот уж не ожидал тебя тут увидеть. За лето он совершенно не изменился: разве что, волосы чуть отросли — теперь он заправляет их за уши, — а золотистая кожа красуется ровным загаром. Не то что у Чонгука, который провел почти все лето в больницах и дома — мама очень лестно сравнила его с бледной поганкой… — Почему? — Не думал, что ты вернешься к учебе так скоро. Чонгук пожимает плечами. — Да ладно. Мне же не шею сломали. Подумаешь, какой-то там глаз. Тэхён вздыхает. — Ты как вообще? — В норме. Честно. — отвечает Чонгук, возможно, не совсем честно. — Все не особо и изменилось. Как отбор проходит? Тэхён с тоской смотрит себе за плечо. — Все еще хуже, чем в прошлом году. — Нет, — ахает Чонгук. — Быть не может. В прошлом году их ряды значительно поредели из-за того, что практически половина команды выпустилась, а достойных кандидатов было так мало, что на половину позиций у них не получилось набрать даже запасных. — Может. Я понадеялся, что мы найдем достойного питчера тебе на замену, но пока дела обстоят плачевно. Чанхо в прошлом финале отыграл так, что на поле его выпустить можно только если основной питчер сломает руку. Обе. Клянусь, ты бы справился лучше и с одним рабочим глазом… Чонгук помнит. Тэхён пришел в больницу после финала, чтобы сообщить ему, что они феерически проиграли. — Так возьми меня. Тэхён хмурится. — Я отлично помню, что мне сказал тренер. Ты не можешь играть не из-за зрения, а из-за того, что сотряс заработал. — Да ладно, чего там… Я же не раннер, напрягаться особенно не буду. Я серьезно. — Извини. — Тэхён опускает глаза. — Мне правда жаль. Даже не с точки зрения капитана, а… — Нет, не надо, — взмаливается Чонгук. — Пожалуйста. Все нормально. Только не еще одно «мне жаль», только не от Тэхёна. — Я… хорошо, извини. — Он хмурится, все еще не поднимая взгляда. — Слушай. Мы собираемся взять Бомджу обратно в команду. Просто такими темпами от основного состава ничего не останется, и… — Правильно, — без промедления отвечает Чонгук. — Не надо было вообще его снимать. Тогда в финале были бы шансы. Бомджу — их бэттер, тот самый, из-за чьего неудачно отбитого мяча Чонгук и лишился глаза. Сразу после того инцидента его исключили из команды, за весь период восстановления он посещал Чонгука не раз и не два, постоянно извиняясь, его родители даже стояли на коленях, умоляя Чонгука не выдвигать обвинения… Чонгук его не винил. Серьезно. Дело не в геройстве — ему ужасно хотелось обвинить хоть кого-нибудь в том, что случилось, но случайности имеют обыкновение случаться. Чонгуку не хотелось портить жизнь кому-то только из-за жажды мести. Тэхён выглядит сомневающимся. — Ты уверен? — Не понимаю, почему ты вообще спрашиваешь у меня разрешение. — Потому что из-за него ты теперь не можешь играть. — Ну и что? Если бы он сделал это нарочно — это другой вопрос. Серьезно, терять хорошего игрока из-за досадной случайности… — Досадная случайность? — Эй, Тэ? Я пойду, у меня собрание кружка через двадцать минут… О-о! Чонгук! К счастью или нет, но разговор прерывает Боми, девушка Тэхёна. Чонгук даже не заметил, как она подошла. — Приве-ет, — тянет Чонгук, улыбаясь. — Как делишки? — Правда? Кошмарно. Утром была в деканате и увидела списки преподов, которые будут нам вести… Ты взял историю в этом семестре? — О боже, только не говори, что снова будет вести профессор Пак… — Он самый. Кажется, мы подписались еще на полгода страданий. Ну ладно, еще увидимся! Она быстро целует Тэхёна в щеку и убегает. Чонгуку Боми нравится. Они частенько пересекались на парах, на тренировках, на матчах, а еще она приходила к нему несколько раз, пока он лежал в больнице, просто чтобы посплетничать… А еще она никогда не акцентировала внимание на том, какой он бедный, несчастный и чего лишился. Тэхён рассеянно потирает щеку там, где она оставила поцелуй, и смотрит на него с неловкостью. — О чем мы там говорили? — Неважно, — отмахивается Чонгук. — Я тоже пойду. Только сегодня заселился, нужно вещи разобрать. — Да-да, конечно… Придешь завтра на первую тренировку? Чонгук слабо улыбается. — Зачем? — Не знаю. Без тебя как-то непривычно. Чонгук понимает, что это не просто сыпать соль себе на рану, а изощренно ее втирать, но и отказаться он просто не может. — Я постараюсь.

***

— Чонгук? Приветик! Чтобы посмотреть на соседку, сидящую слева от него, Чонгуку приходится полностью повернуть голову. Это знатно раздражает: в первые месяцы он неоднократно (и незаслуженно) срывался на близких, когда они подходили или садились слева. — Привет, — улыбается он кривовато. — Мы с тобой на экономику вместе ходили на прошлом курсе, так? Девушка (имени ее он, конечно, не запомнил) расплывается в улыбке. — Да! Слушай, я спросить хотела… Тебе не далековато до доски? В смысле… если тебе будет плохо видно, можешь смотреть в мои конспекты. Я не против. — О. — Чонгук не может понять, благодарен ли он или раздражен этим привычно жалостливым отношением. Скорее, все-таки благодарен. — Да ничего. Я вполне все вижу, а если что, сфоткаю и перепишу позже… Точнее, пообещаю себе, что перепишу позже, и забью до конца семестра. Она смеется. — Поняла. Но если понадобится помощь, то ты говори. Я буду только рада помочь. Чонгук улыбается в ответ. Предложением он, само собой, не воспользуется. Сначала пара проходит без особенностей. Доску Чонгук видит вполне четко, преподаватель объясняет написанное так, что можно записывать и не глядя, даже голова практически не болит от усиленных (нет) мыслительных процессов… Правда, есть кое-что, что постоянно отвлекает его от темы занятия. Рядом с преподавателем у доски маячит какой-то мужчина, и маячит — самое подходящее для этого слово. Он расхаживает по помосту с деловым видом, сложив руки на спиной, заглядывает к лектору в заметки, внимательно читает написанное на доске, даже проходит вдоль первого ряда, чтобы посмотреть в конспекты студентов… Само по себе это не так странно, как-то, что никто не обращает на это внимание. Лектору, кажется, совершеннейше плевать на то, что в его личное пространство так грубо вторгаются, а студентам — на то, что этот странный дядечка закрывает собой доску. Это ассистент? Нет, староват и выглядит слишком солидно. Может, какой-нибудь проверяющий?.. — Слушай, — шепчет он, склоняясь к одногруппнице. — А это кто? — А? — переспрашивает она сконфуженно. — Это профессор Ли, он, кажется, представлялся в начале занятия… Молодой он для профессора, не думаешь? — Нет-нет, я не про него… — А про кого тогда? Чонгук сглатывает, не отрывая взгляда от этого странного мужчины. Теперь он не просто слоняется туда-сюда — он встал перед доской, тычет в нее пальцем и размахивает руками, как если бы пытался привлечь к себе внимание. От всей аудитории — ноль реакции. — Ладно, забей. Почудилось. Нет, не почудилось. Кто-то с переднего ряда поднимает руку и замечает: — Профессор, у вас в вычислениях ошибка. Во второй строке вы не перевели проценты в численное значение, должно было быть не семьдесят, а семь десятых, поэтому ответы не сходятся. Профессор, прищурившись, отворачивается к доске, пока второй мужчина с довольным лицом указывает на студента и поднимает большой палец вверх. Все еще ноль реакции. Чонгук сглатывает, крепко жмурится и снова смотрит на помост. Нет, он все еще там — только теперь мужчина смотрит в открытый ноутбук лектора. — Все в порядке? — шепчет одногруппница. — Ты побледнел. Чонгук оборачивается к ней, опять выкрутив шею, и торопливо кивает. — Да-да, я просто… погоди. — Он наконец догадывается сделать фото, достает телефон из кармана, но к тому моменту, как он снова оборачивается к доске, на помосте остается только лектор. Да быть не может. Чонгук что, галлюцинирует? — Чонгук? — Знаешь, — бормочет Чонгук и торопливо сгребает свои вещи с парты в рюкзак. — Мне что-то и правда нездоровится. Можно мне потом сфоткать твои конспекты? Она, совершенно сбитая с толку, только кивает. Чонгук проталкивается через студентов, роняя «извините» и «простите», пока все оборачиваются к нему с такими встревоженными лицами, как будто он вот-вот в обморок хлопнется. Чонгук такой возможности не исключает. Уже у самой двери он наконец осмеливается взглянуть на профессора, чтобы извиниться и оправдаться плохим самочувствием, как натыкается еще на один взгляд. Мужчина, его предполагаемая галлюцинация, смотрит на него внимательно-внимательно, а вместо глаз у него, как кажется — черные дыры. Слова застревают у Чонгука в горле, и он вылетает из аудитории.