Umerziehung

      Гилберт хотел уточнить у Гюнтера один маленький момент. Маленький, но крайне важный. Блеять! Да самый важнейший в его дремучей гребаной жизни! Всего две буквы в ответ на вопрос: «Пруссия, как государство сейчас существует?», хоть по-русски, хоть по-немецки, да хоть по-китайски! Лишь бы ответ был: «Да!».       Этот вопрос призрачный Байльшмидт чуть ли не клещами вручную пытался выдавить из себя, и так и не смог. Боялся потерять надежду, что хотя бы здесь в этом странном параллельном мире его страна жива и желательно суверенна.       В итоге Гилберт дотянул до того, что снова вернулся Брагинский, и Гюнтер опять забыл обо всем на свете. А Гилу пришлось весь остаток вечера бродить за ними по пятам, и точа клыки, любоваться на то, как Россия и Пруссия дружненько занимаются домашними делами (и даже ни разу не разругались!) и миленько разговаривают о всяких мелочах (воркуют, как голуби на заборе, фу!) и обсуждают, куда поедут в отпуск. Последнее особенно выбесило прусса, когда Россия сам предложил в Баден-Баден, а на обратном пути заехать в Беларусь, на что уже Гюнтер с радостью согласился.       «Брагинского же хер в Европу затащишь! Особенно в Германию!», — злился прусс, вспоминая, что сам он с Россией в редкие, разик лет в пять, его отпуска катался по всяким Кубам, Вьетнамам и Сириям, то есть по всем старым Ванькиным товарищам, а к брату с Гилом в гости преотвратный русский так ни разу и не съездил — говорил, что «если и поеду в Германь, то только на танке».       Гилберт плевался и мрачнел. Но его порция мучений на сегодня, наконец-то, подошла к концу. Парочка улеглась спать.       Тут Гилберт понял, что рано он определил конец страданий…       Прусс не мог не отметить, что Ваня рядом с ним, кстати, смотрится просто превосходно. Особенно с такого ракурса, с какого Гил сам себя бы в объятиях России никогда не смог бы увидеть, даже если зеркалами везде обвешаться.       Ах, ну да! Вообще-то не с ним. С другим.       Гилушка почувствовал, что впервые с Нюрнбергского процесса готов натурально, при свидетелях разрыдаться, наблюдая, с какой глубокой нежностью глядит Ваня своими фиалковыми омутами на Гюнтера, как невероятно осторожно, будто впервые, касается чувственно приоткрытых губ прусса, и тот прикрывает глазки, отдавая всего себя возлюбленному…       Гилберт честно хотел уйти максимально подальше, хотел отвернуться, но не мог не смотреть. Какой-то особо изощренный вариант мазахизма. Прусс подумал, что он все дальнейшее действо просто не выдержит без потерь для психики. И тут ему на выручку пришла военная смекалка. Он смело подошел к ложу любви и принялся разыгрывать театр абсурда.       — Вы только гляньте на него! Сама невинность! Ты целоваться-то хоть умеешь, чепушило? — на полном серьезе, как на прокурорской коллегии, строго спросил Гилберт.       Гюнтер прервал нежнейшие касания обнаженной спины русского, и замер. Гилберт коварнейше разулыбался и продолжил руководить процессом, только свечки в руках не хватало для полноты картинки.       — Ногу на него закинь и руку, шею целуй, потом соски, второй рукой давай уже за член потрогай, не тормози, он так любит, проверено. После скажи томно и с придыханием, чтоб трахнул тебя сегодня по-жестче, как в 45-м, еще лучше скажи на немецком для антуражу. Ты чего, порнуху ни разу не смотрел? Тогда учись, пока я жи… пока я здесь.       Гюнтер залился краской до самых корней волос. Он прерывисто задышал, заворочался тревожно в руках Ивана, как перепуганная птичка.       — Ну хоть какая-то реакция, а то как бревно, ёмаё. А вы всегда что ли в миссионерке? Пффф! Скукатень какая! Мы вот с Ваней все позиции испробовали, даже пару новых выдумали. Так что попроси его лучше отодрать тебя в коленно-локтевой, только смотри тут же не кончи, если у тебя мое туловище, то эта поза сразу — блеск! — ухахатывался Гилберт, глядя на смертельное смущение немецкой фиалки.       Гюнтер подскочил на кровати, укутался в одеяло, и тяжело дышал, в его глазах плескалось алое марево стыдобищи.       — Любимый, что случилось? — обеспокоено спросил Брагинский, аккуратно снимая с головы прусса одеяловый капюшон и ласково поглаживая по волосам.       — Ванюш, херцхен, — с трудом прошептал в ночи прусс задыхаясь, — Извини меня, пожалуйста. Но я сегодня так устал, давай перенесем на завтра.       — Как скажешь, радость моя, отдыхай солнышко, — вздохнул Брагинский и попытался сообразить улыбку. Вышло кисленько.       Фокус удался, «ибо нехер морду баловать». Гил победно потер руки, плюхнулся в кресло и отвернулся, чтобы не видеть, как его Ванечка крепко прижимает к сердцу Гюнтера и сам в счастливой неге засыпает в теплых объятиях чужих рук. С какого перепугу в мыслях Гилберта этот подлейший русский блядун трансформировался вдруг в гюнтеровского «Ванечку», Гил и сам весьма удивился.

***

      Утром немцы проснулись одновременно, как по будильнику, в 5.45. Россия, видать, еще раньше, его в комнате уже не было. Гилберт с кресла внимательно смотрел на соперника, подперев рукой подбородок, и по-идиотски похабно ухмылялся. Гюнтер сурово свел светлые брови и спрятал стыдливый взгляд.       — Хватит пялиться на меня. Отвернись! Дай мне одеться!       — Ох, да что я там не видел! — уже в голосину заржал Гилберт. — А че ж ты раздевался-то тогда? Если все равно бедного Ваню обломал, и меня, кстати, тоже, я вообще-то намеревался подрочить. Но наш девиз непобедим — возбудим и не дадим!       — Заткнись!       Гюнтер скрипнул зубами, завернувшись в два одеяла сполз с кровати и в этом стремном комке дошел до шкафа, еле-еле смог достать первую попавшуюся одежку, чтобы только одеяльная броня не сползла, и вернулся на кровать. Гилберт злорадно следил за пыхтящим пруссом, который окопался в подушках, соорудил палатку из постельного белья, и пытался прямо в ней натянуть штаны и рубашку, высовывая из укрытия то белую ногу, то запутавшуюся руку.       Наконец-то, он вылез из своей берлоги, весь взлохмаченный и раскрасневшийся.       — Ты прям как после бурной ночи. — протянул Гилберт, но тут же театрально положил руку на сердце и закатил томно очи. — А прости! Забыл! Мы ж не такие! Мы ж такими срамными мерзостями не занимаемся! И гадим исключительно бабочками…       — Захлопнись! — сердито сказал Гюнтер и, даже не обернувшись, вышел за дверь.       Скромный прусс, к несчастью для обоих, в компании прусса бесстыдного отправились куда-то на нижний этаж. Гюнтер открыл дверь, и в ноздри Гилберта ударил яркий цветочный аромат.       — Тошнотненько. Это что, оранжерея?       Гюнтер ничего не ответил. Он взял две большие лейки и стал поливать растения, потом разводить по инструкции удобрения и любовно настраивать лампы освещения.       — Вот если бы ты тут конопляные кусты растил, вот это было бы логично. Я хотя бы тогда понимал, почему ты все в каких-то облаках витаешь, воздушно-припадочный ты наш. А у тебя тут всякая фигня, лютики-фиалки. Совсем делать нехер что ли? — сказал Гилберт, нагнулся к белоснежной огромной лилии, понюхал ее нутро и скорчился, весь в пыльце. — Фу, бл…       — Что плохого в цветах? У нас с Ваней на даче больше ста сортов роз. Я люблю за ними ухаживать.       — Ты какой-то неправильный Пруссия. Дача нужна для пива и шашлыков, — сказал Гил, вспоминая, как Брагинский неоднократно просил его помочь с картохой, которую зачем-то по старой привычке все еще выращивал на огороде, а прусс как мог открещивался и требовал засеять все к херам газоном.       — Это ты неправильный! Я хотя бы не полупрозрачный! — парировал Гюнтер.       — Но все же какие к чертям цветочки! Ты ж тевтонский крепкий мужик! Рыцарь, епт твою дивизию!       — Сквернословие — это грех!       — Ты меч-то как держал? Я тебя в доспехах представить боюсь, позорник.       — Я не был рыцарем, чтобы мечом махать, — стараясь спокойно игнорировать все выпады отвечал Гюнтер.       — Таааак! А вот это интересно! Ты что и Орденом не был? И в крестовые походы не ходил? — Гилберт вприпрыжку подошел вплотную.       — Был.       — Ну и херли врешь тогда?       — Я был не рыцарем, а священником.       — Чем же ты всю эпоху занимался? Понятненько. Херней маялся, — сам спросил и сам же себе и ответил Гил.       — Тевтонский Орден — духовно-благотворительное братство. Мы строили приюты, госпитали и богадельни. Я заботился о стариках и увечных, выхаживал больных, помогал нищим, занимался просвещением. Разве это не самая важная работа?       — Ты меня не переубедил, — скрестил на груди руки боевой Пруссия и смотрел на святошу воинственно и свысока. А в глазах Гюнтера вдруг мимолетно пронеслась искорка. Он мечтательно улыбнулся и сказал тихо, словно самому себе.       — Я тогда впервые с Ванечкой познакомился.       — Давай угадаю — не на Чудском ли озере? — заинтересованно сверкнул глазами Гилберт.       — Да, там! Ты ведь тоже, да? Ну со своим Ванечкой, в своем мире? — снова вернулся из воспоминаний в реальность Гюнтер.       — Да… я вот только не пойму чему ты радуешься!       — А я не пойму, почему ты злишься. Это же такая романтичная история!       Гилберт припомнил ледяные иглы озерной водищи, вспарывающие легкие, тьму перед глазами и мысли: «Это конец». И еще, конечно, вспомнил яркий луч сквозь смертельную мглу — руки Руси, с трудом волочившего прусса из воды на берег. О, да! Ваня в тот день был прекрасен! В латах, на коне, победитель. Да еще и благородно спас из полыньи вражину. Настоящий рыцарь! А сам Пруссия?       — Ты, мокрый, грязный и проигравший подписываешь мирную грамоту, что отказываешься от всех претензий и возвращаешь все земли. Мдя. Романтика.       Гюнтер рассмеялся звонко:       — Представил! Но это все же ты исключительно про себя самого. У нас не так было.       — Да? Хотел бы я взглянуть.       — Слушай! В одной книге был такой обряд, как спиритический сеанс. Давай попробуем, вдруг получится! Ведь мы же одна страна!       Гюнтер взял Гила за руки. Закрыл глаза, усердно что-то себе представляя. Гилберт закатил очи, спрашивая у побелки на потолке, как он до такого докатился. Но на всякий случай тоже попытался настроится на волну. Вдруг и правда получится, Россия ж как-то наколдовывает из воздуха сосули.       Тут действительно повеяло холодом, завыл ветер и бросил в лицо Байльшмидта колючий ворох снежинок. Он открыл глаза и увидел, что стоит на льду того самого озера.