Umerziehung

      Гилберт осторожно посмотрел вниз и увидел свое перепуганное отражение в зеркальной глади Чудского озера. Пруссии поплохело, замерзшие водоемы он с тех пор старался обходить стороной. Даже на коньках не катался, даже на искусственных катках, куда Брагинский настойчиво пытался его вытащить каждую зиму. Травма юности.       «Надо ползти к берегу, как там… обходя сугробы и вмерзшие бревна?»       Стуча зубами от холода (конечно же исключительно от холода!) Гилберт расставив руки и медленно и крайне аккуратно поскользил в безопасную зону. И тут увидел, что к кромке воды подошел Гюнтер. Он был облачен в сутану с черным широким поясом. Святоша осмотрелся — по обоим сторонам озера были непролазные сугробы. Он носком сапога попробовал лед, видно решив перейти на другой берег по замерзшей поверхности.       — Куда ты! Стой! Тут опасно! — закричал второй прусс. Но Гюнтер его не услышал.       «Точно! Тут даже фиалка меня не увидит и не услышит! Меня-то тут на самом деле нет, это же его воспоминания!» — в ужасе за судьбу святоши подумал Гилберт.       Тем временем Гюнтер, читая молитву, аккуратно продвигался по льду, прошел почти метров двадцать. И тут, ожидаемо, послышался скрежет, под ногами прусса поползли трещины. Гюнтер молился отлично. Но он, как впрочем и сам Гилберт, не учел одно — не помогают молитвы, если ты, идиот, выперся на лед в апреле.       Тут согласно всем канонам любимых блокбастеров Америки про супергероев из-за леса показался дозор с алебардами, судя по соболям на шапках и по рукавах — русский. А во главе отряда, угадайте кто?       «А вот и наш герой Брагинский!» — недовольно подумал Гилберт, и представляя, что будет дальше, теперь вместо тревоги за Гюнтерушку очень возжелал, чтобы фиалковый Пруссия все-таки как-нибудь изловчился и утоп.       Иван же увидел, как странник сделал два робких шага назад по своим следам. Но подлый льдище затрещал еще свирепей, заходил ходуном под его ногами и прорвался, вспоров поверхность озера острыми ледяными пиками. Гюнтер пытался за них ухватится, пытался выползти на край, но намокшая одежда тянула на дно. Он побарахтался (чисто для виду, как отметил про себя Гил, сам он в такой же момент за жизнь боролся намнооого дольше и отчаяннее) но сдался, отпустил лапки с ледышек и скрылся под водой. И нашел бы Пруссия свою добрую христианскую кончину в промерзшем иле среди уснувших рыб на дне Чудского, но только не на глазах смелого Брагинского.       Гилберт во все глаза смотрел, как Иван, скомандовав своему отряду следовать за ним, понурил вороного коня и стрелой помчался к озеру. На берегу быстро скинул на землю шапку и шубу, оставшись в одном кафтане с красным кушаком, схватил с седла веревку, оперативно обвязал ствол ближайшего дерева, другой конец привязал к своему поясу, кивнул подчиненным, среди которых был…       «Опаньки! Привет, Арловский! Ну как же без тебя, дорогого! Хотя… тебя ж здесь вообще-то быть не должно. Ты ж с Литвой…» — отметил бегло беларуса Гилберт, и снова ушел с головой в захватывающий сюжет спасения прусса.       Брагинский с разбегу сиганул на весенний ледок, под его сапогами он тоже трещал и проваливался, но Русь бежал быстро и добрался-таки до проруби, грозившей стать Гюнтеру могилой. Иван не медля ни мгновения нырнул в темные воды. Секунд десять ничего не было видно, только студеная черная вода. И вот наконец поверхность всколыхнулась серебряными брызгами. Ваня вынырнул, закинул насколько смог на кромку полыньи уже слегка посиневшего Гюнтера, перекатом выбрался сам, обнял прусса и жестом приказал дозорным тянуть. Они проскользили на веревке до берега. Там определили, что спасенный жив. Иван завернул его в свою шубу и ускакал в снежную даль.       Картинка перед глазами Гилберта пошла рябью и поменялась. Теперь они были в жарко натопленных палатах царского терема. Наступил вечер, горницу освещали лучины. На ложе лежал бледный Гюнтер, в одной белой рубашке, его черная монашеская одежка была сложена рядышком на лавке. Там же находился и Русь. Иван подошел, присел на краешек ложа и долго рассматривал прусса. Не удержался и легонько провел по руке бесчувственного Гюнтера. Тот, почувствовал прикосновение, сразу же открыл алые глазки.       «Это ж суровое темное Средневековье! Прекрасно помню его порядки и ммм… традиции. Интересно Ванька уже отымел этот обморочный трофей или только собирается? — мысленно веселился коварный Гилберт — Вот святоша расстроится, и чего делать тогда будет? Харакири ему по вере не положено!»       Гюнтер обвел болезненным взглядом светлицу, остановился на лице смущенно улыбающегося Ивана.       — Кто вы, гер…       — Иван, Русь. А ты?       — Гюнтер, Пройсен.       — Пройсен, — повторил Ваня с бархатно-ласковыми нотками и его улыбка стала еще более смущенной.       Прусс приподнялся с подушек, понял, что он полураздет и испуганно прижал краешек пестрого лоскутного одеяла к груди.       — Ты овладел мною, пока я был без сознания? — В его огромных дымчато-алых глазах блеснули слезы. — Я теперь в плену?       Гилберт весь обратился в зрение, ожидая мыльной драмы. А то и трагедии. На лице Вани распылился румянец, как будто всего его розовой пудрой обсыпали, даже глаза превратились из нежно-сиреневых в ярко-лиловые, он опустил взгляд.       — Ну что ты, Гюнтер! Я вовсе не пленяю и не беру силой каждого, кого спас из проруби… Не бойся, я тебя не обижу. Как поправишься, так выдам хлеба и лошадь, ты сможешь в любой момент вернуться домой. А пока гостем будешь.       — Данке, Иван! Филен Данк! — Гюнтер в радостном порыве всплеснул руками, а затем в искренне-восхищенном жесте сложил молитвенно ладони у груди. Каждое его движение полнилось такой невинной простотой и грацией, что даже внимательно следивший за сценой Гилберт невольно залюбовался. Ваня тоже смотрел на гостя во все глаза, словно на спустившегося в его хоромы с небесных сфер ангела.       Перед глазами Гила опять пронеслась рябь, видно Гюнтер снова поставил «перемотку».       На следующих кадрах воспоминаний Гюнтер и Ваня нашлись уже во палатах праздничных. Немец вновь был облачен в наглухо захлопнутую до самого высокого воротника сутану, и, видно, уже несколько дней гостил в Ванином тереме. Брагинский настойчиво тянул его за руку к столу с явствами и широко улыбался. А Гюнтер как всегда скромничал.       — Брось, Пройсен! У нас великий праздник — победа над татаро-монгольским игом! Ты просто не имеешь права отказываться!       — Ну что ты право, Вань, я… мне…       — Пойдем, пойдем! Я вина тебе налью, сладкого, греческого, вино можно тебе! Оно тело услаждает и душу веселит!       Пруссия сдался и принял золоченый кубок. Они сели рядом на лавку.       — Где твоя страна? Расскажи мне про нее.       — В западной стороне. Возле Северного холодного моря. В месте, где сливаются два рукава широкой реки, стоит на холме королевский замок, Кенигсберг. Шпили высоко возносятся до самых небес. И хоралы дважды в день поют о милости господа. Есть большая серебряная библиотека, с древними рукописями и новыми книгами…       — Звучит будто как сказку рассказываешь! — очень внимательно слушал Пруссию Брагинский, лицо его светилось волшебным светом, и хрустальные лучики иногда вырывались из его глаз.       — А ты приезжай! Приезжай ко мне в гости, обязательно! — вдруг порывисто схватил Гюнтер руку Руси. — Я ведь так и не поблагодарил тебя, Ваня. А ведь ты мне будто небом посланный. Ты рисковал собой ради меня. Спасибо, что спас мне жизнь.       — Ну что ты! Я не мог не прыгнуть за тобой — у нас такая уж природа: в беде никого не бросаем и никогда не сдаемся. Но ты все-таки по весеннему льду не ходи больше, он очень коварный. Лучше приезжай к нам на Крещение. У нас традиция в прорубь окунаться. Это что-то непередаваемое! Сначала немного страшновато из шубы-то на мороз! Да и в воду студеную! Но видишь перед собой крест ледяной, и сразу думаешь: «Господь за наше спасение крестную смерть принял, а ты что же трус, холодной воды испугался?» И тут уже никакого сомнения и страха. Водица щипит конечно, но терпимо и бодряще. А затем словно жар и благодать по всем жилам разливается, и чувствуешь, что сам чище становишься от грехов земных и душа поет, взлететь хочет…       Гюнтер был видно очень впечатлен рассказом об экстремальном русском развлечении. Однако Гил заметил, что в его светлом лице смешались восторг и радость с грустью. И вскоре призрачный прусс узнал причину.       — Крещение… так значит ты уже принял христианство…       — Да, уже более двухсот лет служим богу по православному обычаю. У нас договор с Константинополем, — на последней фразе Русь тоже как-то сник и в его глазах промелькнула светлая печаль.       — Моя миссия в северных землях –принести веру, рассказать язычникам об истинном боге. Вот только у нас западный католический обряд. — Гюнтер отпустил руки русского, поправил складки своей сутаны. — Византия… Значит я так сильно опоздал.       — Как жаль, что мы не встретились раньше… Все, быть может, было бы иначе, — тихо произнес Ваня.       — На все воля господа…       И тут уже сам Русь снова взял руку Пруссии, сжал его тонкую ладошку.       — Ты красивый очень, Гюнтер, светлый, белоснежный, как лебедушка, — ласково сказал Иван, опустил голову, пряча румянец в платиновых вихрастых прядках, — Я таких красавцев с такими очами добрыми и глубокими ни встречал ни где, ни на Востоке, ни в западных землях. Словно в самую душу твои очи глядят, словно огонь в них потаенный, словно обещание благодати и любви.       — Что… что ты говоришь такое… — растерянно шептал Гюнтер, но руку свою не отнимал. — Боже, не говори так, прошу!       — Почему же? Ведь бог есть любовь…       Снова перед глазами зарябило. «Ну вот! На самом интересном месте! Но я надеюсь, что следующая сцена будет горячее!» — мысленно усмехнулся Гилберт и услышал, как Гюнтер сердито фыркнул в его голове. Картинка снова обрела резкость. Ваня и Гюнтер теперь стояли возле ворот деревянного города, удерживая за уздцы коней, резной терем виднелся уже далеко вдали.       — Пришло время нам проститься, Ванечка. Долг зовет вернуться мне в свои земли. Но ты знай, что часть души и сердца я оставляю здесь, — безнадежно смотрел Гюнтер на Брагинского своими вишневыми печальными глазами. Русь осторожно провел руками по плечам, укрытым скорбным черным облачением.       — Княжества под моим надзором сейчас сильны, Орду мы победили, я и свои земли защитить смогу и твои в обиду не дам! — решительно с надеждой, переходящей в тихую мольбу, говорил Иван. — Мы могли бы заключить союз, объединиться…       — Ты смелый, сильный, ты… такой… такой… — Гюнтер умолк, не находя слов, глядя в звездную метель его глаз, на точеных скулах прусса появились розовые пятнышки.       — Я не могу, Вань. Я дал обет безбрачия и целомудрия, — продолжил прусс после долгого молчания.       Русь, наконец, отпустил из объятий Гюнтера, его мягкий взгляд стал влажным и глубоким, как мокрый сиреневый бархат.       — Я уважаю твой выбор, но я обещаю, что буду помнить нашу встречу всю жизнь…       Снова пространство завертелось, но теперь уже оба прусса снова оказались в сталинской высотке.       — Миленько. Но это что все? Конец? Ффффф! Ты точно тормоз, мы с Ваней в то время уже вовсю трахались, — сказал разочаровано Гилберт, представив, как весело и звонко бы уже по всей горнице разлетались застежки сутаны, будь в нее облачен он сам. Но он в то время наводил шорох на всю Европу в доспехах, шлеме и белом плаще с черным крестом.       Гюнтер в шоке распахнул темно-алые глазищи.       — Ты что же нарушил обет?! Как же так можно, Гилберт! Мне за тебя очень стыдно! — строго сказал приличный Пруссия. И Гилберту вдруг самому стало как-то неловко. А еще как-то неправильно и обидно.       — К тому же до свадьбы — это тоже грешно, — продолжал отчитывать Гюнтер, словно как младшего несносного и пропащего родственника.       — Вот ты завел пластинку, святоша. Не такое у нас время было, не такая ситуация, — виновато оправдывался Байльшмидт. — Мы вообще не женились… а вы что же?       — Немудрено, что Ванечка на тебе не женился. И не женится никогда. Да, у нас все случилось впервые строго после свадьбы.       Гюнтер снова схватил руки Гилберта и пространство комнаты начало опять изменяться.