Черная овечка

БРИА

Ну, черт. Я думаю, Габриэль-тире-Кэрон знает, что требования Авы-тире-Брии о заложниках могут показаться неискренними, благодаря Эбигейл-тире-Терезе. Я пинала себя последние тридцать два часа с момента первого собеседования. Я должна была заметить гигантский красный флажок, который указывал на то, что фотография Эбигейл была во вложенной папке архива, которую Самуэль извлек из «Преторианцев». Чертовски неряшливо. Самуэль был бы разочарован. Я разочарована. Это промах любителя. Не только это, но и ФБР теперь на одной волне со мной и Кэроном в нашей маленькой игре «домашняя кошка против дикой кошки», благодаря откровению Эбигейл-Терезы о том, что Кэрон осведомлен о другом игроке на поле. Я надеялась сохранить это между культом и мной. На следующий день Сиенна, участница интервью, более подробно рассказала о том, что она подслушала из беседы Кэрона с Коффи Н’Доли, генеральным директором «Преторианцев». Как оказалось, у них были свои подозрения еще до того, как Тристан пропал. Они уже поняли, что кто-то сидит у них на хвосте. Итак, в целом, интервью были замечательными для моего исследования, но немного дерьмовыми на личном уровне. Я пытаюсь напомнить себе мудрый совет Самуэля, который он дал много лет назад. Однажды, Бриа, ты можешь сделать выбор, о котором пожалеешь. Не позволяй себе ограничения в виде разочарования или тревоги. Ты должна постараться найти скрытую выгоду, которую раскроет твой выбор. Трудно добыть какие-либо драгоценные камни из-за такой неосторожной ошибки. Я постоянно думала об этом, на протяжении всего второго интервью, во время ужина с Илаем, когда мы сравнивали наблюдения, даже во сне. Единственной временной передышкой был секс с Илаем на диване в нашем номере… а потом за столиком для завтрака… и на кухонной стойке. Но в остальном моя ошибка поглощала меня, и как бы я ни старалась, я не могу извлечь из нее ничего хорошего. И не то чтобы я хотела скрывать все это от Илая. Я не хочу, чтобы между нами были секреты. Я знаю, что их быть не должно, если я хочу держаться за эту новую жизнь, которая, кажется, растет вокруг меня. Просто не знаю, как это сделать. Как сказать ему об этом, не отпугнув? Как открыться самой себе? Я перебираю в уме все варианты будущего, наблюдая, как он расхаживает у входа в кофейню, зажав телефон между плечом и ухом, держа в руках наши эспрессо. Он ходит взад-вперед, когда взволнован, и в моих мыслях мелькает мимолетная надежда, что Кэрон сдался ФБР. Меня поражает, что всего несколько коротких недель назад это было бы моим худшим кошмаром. Но сейчас, ловя улыбку Илая с ямочками на щеках, когда он вешает трубку и идет к машине, я не могу придумать ничего лучше, и все потому, что это его осчастливит. — Что случилось? — спрашиваю я, когда Илай садиться в машину с нашими чашками кофе. — Вообще-то, хорошие новости, — говорит он, заводя машину. — Пока мы не уехали, есть еще одна женщина, с которой мы можем побеседовать, и она полностью в твоем распоряжении. — В самом деле? Это не создаст никаких проблем? — Нет, вовсе нет, — говорит Илай, когда мы трогаемся с места и пробираемся через парковку. — Она не участвует в активном расследовании. Она не из «Легио-Агни». Она из другого культа. Ощущение, как будто пауки пробираются под мою кожу, мурашками пробегает по спине. — Еще один культ? — Да, который исчез около двенадцати лет назад. Их называли учениками Ксантея, или ДОКСы. У них была маленькая отдаленная община в Неваде, и однажды они просто взяли и уехали. Оказывается, они добрались до Боливии. Эта женщина, Сара, была с ними в Неваде и могла что-то знать о некоторых исчезновениях, и что заставило их уехать. Это маловероятно, но, возможно, она сможет пролить свет на то, что происходит с «Легио-Агни». Кажется, что машина уносится в другое измерение, когда мы выезжаем на дорогу, направляясь к отелю «Хилтон». Мое сердце сжимается в тугой струне адреналина. — Она… из ДОКСа? — Ага, — говорит он. Я замолкаю, мысленно прикидывая свои шансы на выживание, если выпрыгну из движущегося автомобиля. Илай оглядывается, замечая, как беспокойство пробирает меня до костей. — Ты в порядке? — Конечно, — говорю я, проглатывая кусок дерева, который таинственным образом застрял у меня в горле. — Т… ты сказал, что ее зовут Сара? — Верно. Я не знаю Сару из ДОКС, так что держу пари, что это еще один экземпляр такая-тире-такая. — Есть еще какая-то информация? — Не особо. У нас будет немного времени, чтобы просмотреть файлы, которые прислали из ФБР, до ее прибытия. По словам агента Эспинозы, она совсем недавно ушли из ДОКС, поэтому информации немного. Сара неохотно участвовала в собеседованиях. Она была тяжело ранена. — Р… ранена? Выражение лица Илая становится мрачным, а затем он отворачивается от меня, когда его взгляд следует за нашим поворотом налево. — Перед изгнанием ее ослепили. Я шумно выдыхаю воздух с облегчением, которое Илай ошибочно принимает за сочувствие. — Да, она все еще приспосабливается, — продолжает он. — Ее нашли блуждающей по отдаленной дороге. Кто-то отвез ее в больницу. Конечно, у нее не было удостоверения личности, но посольство организовало ее транспортировку, когда она рассказала кое-что из своей истории, и они связались с ФБР. С тех пор она живет в Вашингтоне. Мы погружаемся в молчание, проезжая мимо предприятий и транспортных средств, улицы манят меня. Я хочу выбраться и убежать. Я хочу затеряться в анонимности этого города и забыть свое прошлое. Я не хочу сталкиваться со всем этим лицом к лицу. Я просто хочу, чтобы все это умерло. — Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спрашивает Илай, кладя руку мне на предплечье. Она огненная. Я чувствую себя как ледышка. Все тепло впиталось в самую сердцевину меня, я будто взрываюсь, черная дыра засасывает все внутрь, бессильная остановить разрушение. — Да, — вру я, когда мы въезжаем на парковку отеля «Хилтон». «Я не в порядке», — думаю я, когда мы плавно останавливаемся на парковочном месте. Я вот-вот все потеряю. И это будет сейчас, да? Как раз в тот момент, когда я осознаю, что звезда, до которой, как я думала, мне никогда не дотянуться, находится прямо здесь, в моих руках. Так было с самого начала. Неизбежное прошлое подтолкнуло меня к недостижимой судьбе. Я влюблена в Илайджу Каплана. Я бы сделала все, что угодно для него. Я бы даже пошла против своей собственной природы. Он — очаг в моей тьме, который дарит тепло и свет. Я никогда не хотела быть другой. Лишь жестче. Более безжалостной. Смертоносной. Пока не встретила Илая. Может быть, я никогда не захочу перестать причинять боль другим людям, но мысль о причинении вреда Илаю вызывает у меня отвращение и печаль. Если он не может любить меня такой, какая я есть, я сделаю все, что в моих силах, чтобы выкинуть изнутри свою ярость. И если мне придется смириться со своим прошлым, чтобы добиться успеха, я найду способ. Если мне придется рассказать ему всю правду, я сделаю и это. Начну с самого важного. Я никогда не задумывалась о том, каково это — бояться простых слов, или о том, как их может быть одновременно мало и много. — Я люблю тебя, Илай, — шепчу я. Не слышно ни звука. Никакого движения. Я смотрю прямо перед собой на ничем непримечательные кирпичи здания перед нами сквозь забрызганное стекло, как будто я только что не пыталась сотворить волшебство. Мое горло сжимается тугим узлом от всего, что я хотела бы сказать, но просто не могу. Илай поворачивается боком ко мне. Я чувствую тяжесть его взгляда на коже. — Что? — шепчет он, убирая волосы с моего лица. У меня щиплет глаза. — Что ты сказала? — Я люблю тебя. Воздух между нами кажется тяжелым и плотным, когда Илай кладет руку мне на щеку. Он поворачивает меня лицом к себе, его глаза блестят в пасмурном свете, он смотрит прямо в мое сердце. — Бриа… — произносит он, задерживая мое имя на губах. — Я тоже люблю тебя, сладость моя. Илай наклоняется вперед и заключает меня в объятия. Он крепко обнимает меня. Он шепчет это снова, его дыхание и обещания согревают мою шею. — Я тоже люблю тебя, Бриа Брукс. Когда Илай отстраняется, он обхватывает мое лицо ладонями. Боль в горле не утихает из-за его взгляда, в его глазах поднимается волна дурных предчувствий. — Что случилось, Панкейк? Что-то не так. Это из-за интервью? Если ты боишься взять инициативу на себя… Я качаю головой и закрываю глаза. — Тогда что происходит? Я перевожу дыхание. Я собираюсь шагнуть в свое прошлое и утащить его за собой. За этим стоит собственное прошлое Илая. Я должна рассказать ему о ДОКСе, обо мне, о Гейбе и Синтии, но никогда ничего не боялась больше, чем потерять его. Все именно так, как обещал Илай, когда говорил о любви. — Илай, я… В стекло со стороны водителя трижды стучат. Агент Лэнгилл ждет, пока Илай повернется. Беспокойство все еще отражается в его глазах, когда он бросает на меня последний взгляд, прежде чем опустить стекло. — Извините, что рано, доктор Каплан, — говорит Лэнгилл, бросив на меня быстрый взгляд. — Надо вернуться в Вашингтон более ранним рейсом, так что у нас не так много времени. Илай кивает, но смотрит на меня, нежно сжимая руку. Его брови сходятся, когда он изучает мое лицо. — Ты не обязана этого делать, — шепчет он. Но я сделаю. Самуэль, как всегда, был прав. Я убивала каждого человека, который напоминал мне о прошлом. Если я хочу освободиться от его власти надо мной, мне нужно развернуться и закрыть дверь, которая всегда была открыта. — Все в порядке, — говорю я, пожимая руку в ответ со слабой улыбкой, которая, кажется, никак не снимает беспокойства Илая. — Я объясню позже. Илай кивает, и мы выходим из машины, собираем мое снаряжение, следуя за агентом Лэнгиллом в отель. Я иду рядом с Илаем, когда мы пересекаем фойе и поднимаемся по лестнице в конференц-зал. Мое взрослое тело чувствует диссонанс с той частью моего разума, которая живо помнит жизнь в пустыне, с этим скрытым «я», которое проявляется как заброшенный близнец, стремящийся отомстить за Аву, которую я оставила позади. Агент Лэнгилл дважды стучит, прежде чем мы входим в комнату. Грубый призрачный шепот зернистого ветра пустыни очищает мои мысли, когда я смотрю на женщину, стоящую передо мной. Она сидит за столом, темные очки скрывают пустые глаза, руки сжимают стакан с водой, их кожа обветрена и покрыта пятнами от солнца. Ей за сорок, но выглядит она старше, на ее лице морщины от жизни, проведенной на свежем воздухе. Она все еще красива в своем суровом смысле. Четко очерченный, но женственный подбородок, птичья грация, которая кажется неуверенной, когда ее голова поворачивается в нашу сторону. Может быть, сейчас ее имя Сара Манро. Но я знала ее как Сунниву. Моя мать. — Бриа? — шепчет Илай, обхватывая рукой мой бицепс. Он отстраняется, как будто хочет поговорить со мной в коридоре, но я кладу свою руку на его и качаю головой. Агент Лэнгилл представляет нас, когда мы входим в комнату. Илай ставит мое оборудование на стол и задает Саре несколько вопросов, которые едва улавливаются в моих мыслях, пока я настраиваю свои мониторы и ноутбук. Он садится рядом с агентом Лэнгиллом вдоль стены, пока я описываю Саре свои исследования в механической манере. Она не задает никаких вопросов, просто соглашается. Я должна обхватить ее пальцы с ручкой и подвести ее запястье к бумаге, чтобы она подписала форму согласия. Простое прикосновение вызывает так много образов. Моя рука дрожит, когда я медленно вытаскиваю ручку из ее хватки, заставляя себя не проткнуть ей кожу. Думаю, как бы я кайфанула от этого, пока прикрепляю провода к ее коже и запускаю свои машины. Но когда я сижу перед ней, то понимаю, что она также является хранительницей белых пятен в моей истории. И впервые за долгое время она мне нужна. — Я хочу, чтобы вы вспомнили тот момент, когда впервые встретили кого-то из Учеников Ксантея, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и спокойно. — Попытайтесь представить себе свое окружение. Попытайтесь вернуть себя в тот момент. Подумайте о том, что вы слышали, чувствовали или осязали вокруг, — я даю Саре паузу, пока она делает глубокий вдох. — Где вы были? — Я была на автобусной остановке, — говорит она. Ее голос больше похож на тот, который я помню, пока она погружается в воспоминания. Немного мягче, но все такой же кроткий. — Дул горячий ветер, который разносил пыль вокруг. Пели цикады. Помню, я подумала, как бы мне хотелось быть одной из них. Мне не пришлось бы беспокоиться о том, куда я иду или о том, что у меня нет денег. Я бы просто чирикала. Но я сидела на скамейке и мечтала о другой жизни, когда две женщины подошли с другой стороны улицы и сели рядом. — Вы помните их имена? — спрашиваю я. — Ханна и Грейс. Я сглатываю при упоминании имени Ханны, любимой жены Ксантея и матери Ксануса. Она нанесла мне множество самых страшных побоев и наслаждалась этим. — Что произошло, когда они сели рядом с вами? — Мы разговорились. Я была беременна, живот большой, поэтому они спросили о ребенке. Мне только исполнилось восемнадцать, я еще не была у врача и даже не знала, куда еду. Я сказала им, что хочу перебраться в Калифорнию и, возможно, устроиться на работу в ресторан, посещать какие-нибудь занятия. Я хотела стать актрисой. Я знала, что у меня не хватит денег, чтобы добраться до Лос-Анджелеса, поэтому хотела поехать так далеко, как смогу, и проложу себе дорогу туда. Когда подошел автобус, они сели через проход от меня и рассказали о своем сообществе. Они сказали, что у них есть маленький городок вокруг водного источника. Они сказали, что я могу работать там и помогать ухаживать за садами и животными в обмен на жилье и шанс встать на ноги, — Сара теребит свои пальцы, натирая кожу на костяшках пальцев. — Мне не потребовалось много времени, чтобы согласиться. Они так идеально все описывали. Они были такими милыми, а я была одна. Я проверяю показания, поступающие через мой ноутбук, сцена, которую она описывает, связывает развязанные концы моей истории в свободные узлы. — Опишите мне, что вы почувствовали и пережили, как только согласилась. — Сначала я почувствовала облегчение. Словно я загадала желание, и оно сбылось в одно мгновение. Но вы же знаете, что говорят о желаниях… — Сара глубоко выдыхает и склоняет голову. Ее пальцы скручиваются и расплетаются в постоянном движении. — Поначалу все было хорошо. Я встретила Ксантея, и он поприветствовал меня, объяснил правила сообщества. За несколько недель я освоилась. Я молилась в храме так, словно делала это всю свою жизнь. Я помогала в саду, хотя у меня не было большого опыта. Мне нравилось быть частью сообщества, даже если это казалось немного странно. — Странно в каком смысле? — спрашиваю я, любопытствуя о том, что ей показалось странным с ее точки зрения «одной из избранных» Ксантея. Сара пожимает плечами. — Они почти никогда не покидали общину. Только Ханне и Грейс разрешали. Мне пришлось завязать глаза, когда они меня забирали. Молитвы, язычество и все такое. Однако вскоре это перестало казаться таким уж странным. Это стало нормальным. Даже удобным, потому что я нравилась Ксантею. Я стала его пятой женой еще до рождения ребенка. Я упорно трудилась, чтобы оставаться в фаворитках. — Вы беспокоились о том, что перестанете быть ему полезной? — спрашиваю я. — Да. — Из-за чего? Сара снова склоняет голову. Ее плечи опускаются. — Он находил оправдания, чтобы… наказывать… любого. Я сопротивляюсь желанию поерзать на своем сиденье. Дискомфорт стягивает мою кожу. Мои шрамы на спине как живые существа извиваются и царапаются, отчаянно желая, чтобы их увидели. — Как наказывал? — Избиения. Порки. Ожоги. Изоляция в металлическом гробу, который он называл «Ложа грешника». Попадание в немилость имела ужасные последствия, — говорит она на прерывистом дыхании, указывая на свои солнцезащитные очки. — В конце концов, он завладел моими глазами. Он сказал, что по моей вине все развалилось за эти годы. Он сказал, что я никогда больше не увижу красоту Божьего творения. Я бросаю взгляд на агента Лэнгилла, но он не отрывается от своих заметок. Присутствие Илая рядом с ним отягощено интересом и любознательностью, но я не встречаюсь с ним взглядом. — Почему он решил, что это ваша вина, Сара? Грудь Сары вздрагивает от неровных вдохов. Ее губы дрожат. Она шмыгает носом и протягивает руку, постукивая ею по поверхности стола. Я пододвигаю коробку с салфетками к ее блуждающим пальцам, и она берет одну. Слезы текут по левой стороне ее лица, когда она наклоняет голову вперед. — Потому что Ксантей думал, что я родила дочь Дьявола. Я чувствую всплеск любопытства со стороны Илая и Лэнгилла, как электрический ток в комнате. Но для меня это, конечно, не новость. Я слышала это из разговора Самуэля с Зарой. В детстве мне говорили нечто подобное, будто я нахожусь под влиянием тьмы или что шепот дьявола сбивает меня с пути истинного. Я бросаю взгляд на Илая. Он ободряюще улыбается мне, кивая, чтобы я продолжала. Сейчас я ни за что не смогу остановиться. Мои брови сходятся на переносице. Извинение вертится на языке, но так и не слетает с губ. — Почему он так подумал? — спрашиваю я, переключая внимание на Сару. — Ава не была… нормальной. Ну, что вначале, наверное, все было хорошо, — Сара склоняет голову и вытирает слезы, которые текут по ее левой щеке. — По крайней мере, так мне говорили другие, когда Ава была маленькой. Дети воспитывались в общине, и я проводила с ней не так много времени, как следовало бы. Я просто… не была готова. Я смотрю на свой ноутбук, как будто проверяю важные данные, но на самом деле я не вижу экрана. Лишь пустыня и мои самые ранние воспоминания о матери, ее тихое, отстраненное поведение — не более чем тень в моих воспоминаниях. — Говорили, что у нее продвинутый уровень. «Одаренная Богом», — говорит Сара без подсказки. — Ава рано научилась говорить. Она умела читать и решать математические задачи раньше других детей. И она могла вспомнить все, что хотела, и никогда этого не забывала. Однажды, когда ей было всего четыре или пять лет, она прогуливалась с Грейс и остановилась рядом с металлическими воротами сада. Она закрыла глаза и рассказала отрывок, который мы читали на последней молитвенной службе. Когда Грейс спросила ее, как она это запомнила, Ава сказала, что запоминает вещи, представляя их в коммуне, и она поместила весь отрывок прямо у ворот. Воздух вокруг меняется. Я не отвожу взгляда от Сары, но краем глаза улавливаю движение Илая, когда он прикрывает рот рукой. Агент Лэнгилл шепчет ему что-то неразборчивое, и Илай отвечает, что с ним все в порядке, но наклоняется вперед на своем стуле и кладет руки на колени. Я сглатываю и прочищаю горло. — Когда они начали думать, что она… злая? Что изменилось? — Думаю, все началось с вопросов. Если что-то не имело смысла для Авы в Священных Писаниях, она так и говорила. Она бросала вызов учению. Никто так не делал, и она быстро выяснила, почему, — говорит Сара, промокая свою влажную кожу свежими салфетками. — Но наказание ее не остановило. Она лишь стала еще… мрачнее. Она стала более дерзкой. — Что вы имеете в виду? — Она дралась с другими детьми. Она все разрушала. Однажды, когда ей было семь, у нее случился приступ ярости, и она вырвала все помидоры, кроме двух, пока ее не поймали. За это ее бросили в Ложе для грешников на целую ночь, — говорит Сара, сгибая костяшки пальцев, и один из ее суставов хрустит. Я все еще чувствую холодную сталь на своих окровавленных руках. Я чувствую вкус пыли, запах мочи, когда у меня не было другого выбора, кроме как лечь в металлический ящик. Никто не проверял, как я. Они просто оставили меня в темноте. Кричащей. Я орала до тех пор, пока голос не сорвался. Я бросаю взгляд на Илая. В его глазах столько печали, что я чуть не встаю и не пересекаю комнату, чтобы упасть в его объятия. Но я знаю, что его печаль будет длиться ровно столько, сколько ему потребуется, чтобы понять меня до конца, а потом она исчезнет. Он произносит мое имя одними губами, но я отвожу взгляд. Я снова сосредотачиваюсь на Саре, полная решимости выкопать ребенка, которого я оставила в песке. — Так вот почему они думали, что ты привела дьявола в общину? Из-за непослушного ребенка? Сара качает головой. — Нет, нет. Я знаю, это звучит безумно, когда я так описываю, но начали происходить другие вещи. Странные вещи, и никто не мог доказать, что их совершала Ава, но они были. Иногда казалось, что она этим наслаждается. — Например? — Однажды Ксантей собирался провести чтение для еженедельного богослужения хвалы, но страницы в его Библии были расположены в неправильном порядке. Не вырваны, а просто переплетены в книге, но в другой последовательности, — говорит она. Я с трудом удерживаюсь от улыбки при этом воспоминании. Я сделала клей из битума и провела всю ночь, аккуратно отрывая страницы библии Ксантея и приклеивая их обратно не по порядку. — В некоторых домах ощущались странные запахи гниющей плоти, но никто не мог найти источник. Люди находили под своими кроватями символы, нарисованные мелом, или странные свертки с травами и палочками. Однажды ночью у нескольких членов общины начались галлюцинации, и они видели темные фигуры и призраков. Конечно, это всегда была я. Я находила дохлых ящериц, гниющее мясо или яйца, чтобы спрятать их в стенах или под половицами. Я вламывалась, чтобы нарисовать бессмысленные символы под кроватями. Я нашла наркотические травы среди книг в библиотеке Ксантея и подсыпала их в чай для ритуалов. Я перепробовала все, что могла, чтобы заставить их думать, будто они сходят с ума. Они думали, что я дьявол, так что я им стала. Если бы только я тогда знала, как это вылилось в мою теперешнюю жизнь. Все, чего я добилась. Все, что я вот-вот потеряю. Мой голос едва ли громче шепота, когда я спрашиваю: — Что случилось с Авой? Почему вы покинули пустыню? — Предполагалось, что Ава выйдет замуж за сына Ксантея, Ксануса. Как только церемония закончилась, амбар загорелся. Просто так. Резко все это превратилось в настоящий бушующий ад. Мы все побежали тушить его, но он сгорел дотла. Когда мы вернулись в храм, Ава… она убила Ксануса. У нее был топор. И она… она… Я помню ужас на лице матери, когда она вместе с остальными протиснулась в дверной проем. Это был всего лишь беглый взгляд, когда я замахивалась топором. А потом я отвернулась, охваченная яростью, когда кровь Ксануса брызнула с лезвия на мое лицо. — Они избивали Аву до тех пор, пока она не потеряла сознание, а затем бросили ее далеко от общины. Они хотели, чтобы она умерла долгой смертью там, в пустыне. Я пыталась сказать им «нет». Я умоляла их не делать этого, но они бросили меня в Ложе для грешников и не выпускали до следующего утра. Тем утром Ханна убедила Ксантея посмотреть, что Ава мертва. Она твердила, что Ава сможет найти дорогу назад и убьет нас всех. Он послал Зару сделать это. Ханна и Грейс пошли с ней, убедиться, что она избавилась от зла раз и навсегда. — И она это сделала? Зара убила Аву? — Нет, — говорит Сара, выжимая влажную салфетку дрожащими пальцами. — Им потребовалось некоторое время на поиски. Видимо, Ава шла и ползла, а потом потеряла сознание, пытаясь добраться до старого ствола шахты, который находился в нескольких ярдах от того места, где они ее нашли. Ханна и Грейс сказали Заре, что уйдут и вернутся позже, но хотели удостовериться, что та сдержит свое слово, поэтому они спрятались за скалистым выступом, наблюдая. Они сказали, что Зара боролась изо всех сил. Она плакала. Она не хотела никого убивать, даже после того, что сделала Ава. В конце концов, Ава была всего лишь ребенком. Ей было всего четырнадцать. Боже, какой обжигающий жар. И боль. Я помню, как нашла ту шахту, неуверенная, была ли это иллюзия в виде колодца тьмы, который спас бы меня от солнца. Я так старалась, но у меня просто не получилось. — Они сказали, что Зара подобрала камень. Она стояла над Авой, пытаясь заставить себя сделать это, вдруг ниоткуда появился мужчина. Они сказали, что он поднимался по склону с сумкой в руке. Хорошо одетый, как будто его привезли сюда прямо из города. По их словам, когда Зара увидела его, она просто сошла с ума. Она начала умолять этого мужчину помочь ей. Она рассказала ему все. Что Ава кого-то убила, что она дьявол, что ей нужно избавиться от зла. Девочки сказали, что сначала мужчина показался заботливым. Он подошел и положил руку Заре на плечо. Но резко ударил ее по затылку и вырубил. Они сказали, что он отшвырнул ее в сторону и навис над Авой, проверяя ее раны. Затем он сказал: «Ради твоего же блага, надеюсь, она сказала правду, юнга». Он поднял Аву на руки и унес ее прочь. Ханна и Грейс убежали, не пытаясь выяснить, что случилось с Зарой. Они вернулись в коммуну в истерике, говоря, что дьявол нашел свою дочь и нам нужно уходить, пока они не убили всех нас. В течение двадцати четырех часов мы ушли. — Зара так и не присоединилась к вашей группе? — спрашиваю я. Я до сих пор чувствую чувство удовлетворения в груди, когда вспоминаю, как сидела в купольном сооружении со стаканом прохладной воды, наблюдая, как Самуэль заворачивает безжизненное тело Зары в пластик, подобранный с пола. — Нет, — отвечает Сара. — Мы взяли все припасы, какие смогли, и ушли. У Ксантея были припрятаны деньги от членов общины, которые по приходу отдавали ему все. Когда мы покинули пустыню, то купили старый автобус с фургоном и отправились на юг. Какое-то время мы боялись, что этот человек с Авой найдут нас. Но в конце концов это уступило место негодованию и гневу. Я была следующей в очереди, кого обвиняли всякий раз, когда что-то шло не так. Сара рыдает, рассказывая о своих последних неделях с ДОКСами, описывая, как группа разваливалась из-за междоусобиц и ослабления контроля Ксантея. Я едва обращаю внимание, когда она рассказывает о том, как Ксантей ослепил ее и отпустил в лес, прежде чем остальная часть группы собрала вещи и уехала. Вездесущая ярость, которая кипит глубоко внутри меня, выплескивается все ближе к поверхности, когда Сара плачет, а моя броня твердеет. Сара заканчивает свой рассказ, как она спотыкнулась на проезжей части, а я смотрю на показания ноутбука, крепко сжимая кулаки под столом и впиваясь ногтями в ладони. В моем детстве мама была рядом, но отсутствовала, и бездействовала, когда надо мной издевались. И теперь она плачет из-за перенесенных страданий? — Что я за мать? — шепчет она, прерывая мою ярость. — Я думала, что это будет безопасное место для нас. Если бы я не пошла туда, возможно, мы с Авой обе были бы другими. И теперь я понятия не имею, где она и что с ней случилось. Что, если она мертва? Что, если она все еще жива, а ее жизнь стала хуже? Что, если мужчина, который похитил ее, был сумасшедшим? Я здесь под защитой только для того, чтобы рассказать свою историю, а где она? Нужно было бороться усерднее, как делала Ава. Я хотела была сказать ей, что люблю ее, но нам и не разрешали. Я любила, я действительно любила свою дочь, я просто не знала, как сделать это правильно. Ужасная пытка — не знать, где она. И я заслуживаю страданий за все, чего не сделала для своей дочери. Я медленно откидываюсь на спинку стула, долгое время наблюдая за Сарой, пока чувство вины и сожаления заполняют пространство между нами. Есть только один вопрос, который я могу задать сейчас, тот, который связывает прошлое с настоящим. — Вы верите, что у Авы были навыки и способность преследовать другие культы, подобные ДОКС? Сара на мгновение задумывается над этим, выражение ее лица застывает во что-то похоже на страх с примесью гордости. — Моя дочь на тот момент ни дня не провела в реальном мире, — говорит она. — Но я скажу вам вот что. Если кто-то и мог бы научиться этому миру и преодолеть его… так это Ава. И она бы его уничтожила.