Darkness

      Раньше дни Дазая всегда проходили в движении. С утра пораньше — зарядка и бег вокруг стадиона, чтобы поддерживать тело в форме, чуть позже — лёгкий завтрак из фруктов, а потом — бесконечные тренировки. Музыка была неотъемлемой частью его жизненного цикла, и мысли практически всегда занимали строки собственных песен. Он мог часами повторять один и тот же припев, добивая его звучание до идеала. Мог менять слова местами для наилучшего результата, импровизировал, сочинял мелодии и напевал их днями напролет, чтобы потом их в жизнь воплотили музыканты.       А сейчас лист его жизни будто скомкали, разорвали на мелкие частички и перемешали, чтобы потом склеить совсем неправильно. Не так, как было.       Дазай правда пытался. Мычал под нос давно придуманные мелодии, постукивал пальцами в такт по тумбочке, пока лежал на кровати. Но нет. Не получалось как раньше. Ни одна песня не казалась ему своей — всё фальшивка, всё мерзкая дрянь, а голос, как назло, всё больше становился отвратительным, как у древнего чудовища из какой-нибудь богом забытой башни.       Он не слышал тех нот, которые раньше звучали словно в самом сердце. Не мог вспомнить строки собственных песен. Не мог вспомнить, что вообще такое — петь. И каждый раз, отчаиваясь в себе всё больше; после каждой неудачной попытки вернуться в прежний поток, поймать нужную волну, он просто забивался под одеяло, накрывал себя с головой и тихо плакал, сжимаясь в клубок.       Лучше было тогда умереть. Нельзя было позволить жалкому туману мечты заволочить разум, нельзя было цепляться за жизнь. Нельзя. Если бы он знал, какой болью будет пропитана его жизнь после пробуждения, он бы ни за что больше не проснулся. Отбросил бы эфемерное желание жить, забыл бы о сцене, наплевал бы на всё на свете — и умер бы спокойно, чтобы избавить себя от страданий.       Но что было странным, — точнее, кто, — так это Сигма. Кто он такой? Почему простую просьбу от Огая помочь он воспринял как самую важную миссию в жизни? Почему даже в самый отвратительный день, несмотря на время суток, он как верный слуга прибегал в комнату, осторожно заключал Осаму в объятия и шептал каждый раз что-то успокаивающее?       Почему кормил с ложки, как младенца, когда у Дазая совсем опускались руки? Почему помогал менять бинты, ничего не говорил о шрамах по всему телу? Почему не отворачивался, когда парень вновь позволял истерике сковать тело?       Почему?       Почему он был так добр? — Тебе ведь что-то нужно от меня, да? — как-то спросил Дазай, поджимая губы и отворачиваясь от поднесённой в постель еды. — Чего ты хочешь? Я ни за что не поверю, что ты унижаешься вот так чисто из просьбы.       Сигма тогда вздохнул, но так ничего и не ответил. Просто коснулся щеки Осаму, нежно провёл по скуле и негромко сказал: — Я просто хочу помочь тебе. Вот и всё. Разве людям нужен повод для доброты? — Ты лжёшь. — Нет. — Никто бы не стал помогать такому, как я. Причинить боль — пожалуйста, но помочь... — Не все на свете думают лишь о том, как покалечить тебя, Дазай. Есть те, кто хочет обнять тебя, поцеловать и сказать, что всё будет хорошо. Есть те, кто просто хочет позаботиться о тебе, пойми. — А ты? — Я?       Дазай подполз ближе, стянул повязки с лица, открывая вид на ужасные шрамы вокруг глаз. Мутные радужки смотрели точно в сиреневые напротив, и Сигма задержал невольно дыхание, не зная, что делать. — Что ты хочешь сделать, когда видишь такого урода? Отвернуться? Закрыть глаза? Убить? — ...Обнять.       Дазай не привык удивляться. Это чувство... Он совершенно забыл, каково это. Вычеркнул из памяти, как нечто ненужное, лишнее. А сейчас вновь вспомнил. И замер, приоткрыв губы. Обнять. Обнять его? Упрямого безглазого барана? Того, из-за кого Сигме приходится жить в глуши, в самой заднице мира, вдали от людей и семьи. Он ведь как на цепи здесь из-за Дазая, так почему...       ...Почему Осаму тоже хочется обнять его?       Словно поняв, о чём он думает, Сигма убрал поднос с завтраком на тумбочку. Медленно, чтобы не спугнуть, вытянул руки вперёд, касаясь тонких пальцев своими, и осторожно переплел их, несильно сжимая. Он видел, как дрожали губы Дазая.       Он... боится? Боится, что его отвергнут? Переживает?       Подтягивая парня к себе, Сигма позволяет Осаму положить голову себе на грудь. Сам осторожно вплетает пальцы в спутанные каштановые кудри, пока второй рукой нежно проводит по спине. Прижимает к себе сильнее, так, что Дазай наверняка может слышать, как спокойно стучит его сердце, может почувствовать, как медленно вздымается грудь при каждом вдохе.       И только тогда Сигма заметил, как дрожит тело в его руках. Как от подступающих чувств Дазай всхлипывает; как намокает его собственная рубашка от медленно скатывающихся слёз. Неужели он... плачет... — Ну что ты... Всё в порядке? — осторожно спрашивает он, не останавливая успокаивающих поглаживаний.       В ответ — всхлип и еле заметный кивок головой. Дазай цепляется тонкими пальцами за рукава его рубашки, сильнее вжимается в него и мелко подрагивает. — Тебя никогда не обнимали?.. — Н-нет...       Видеть Дазая в моменты слабости очень больно. Сигма сразу понял это, как только увидел мальчика в бинтах ещё там, во дворе больницы. Он выделялся на фоне других людей какой-то только ему свойственной серостью. Будто из него высосали все жизненные краски, оставив только тусклые их оттенки. В каждом движении, вздохе читалась такая боль, такая явная усталость от всего и тихая мольба о конце, что нельзя было взглянуть на него без сожаления.       Ещё при первой встрече Сигма узнал в нём самого себя. Того, кем он был в далёком прошлом, того, от кого он так упорно избавлялся. И того, кого он мог понять как нельзя лучше.       Поэтому в нём сразу же красным огоньком зажглось осознание: он может помочь. Он может, и терять такой шанс не намерен. Если ему самому удалось оставить тьму и печаль позади, в прошлом, как напоминание самому себе о том, что всё поправимо... Так почему бы не спасти ещё одного? Почему бы не попробовать ухватиться за крохотный луч надежды в душе мальчика и не вытянуть Дазая из пучины тьмы? Почему бы... просто не побыть рядом?       ...Они сидели так, обнявшись, довольно долго. Сигма шевельнулся лишь тогда, когда понял, что Осаму в его руках задремал. Каштановая голова слегка наклонилась, дыхание стало едва заметным, а всхлипы полностью затихли. — Тебе нужно почаще плакать, — вздохнул он, перебирая пальцами кудри. — Нельзя всё копить в себе.       Сигма смотрел на него с минуту, изучая каждую крохотную деталь в его лице. Будто ожидал, что вот сейчас Дазай приоткроет глаза и увидит его; что к нему вернётся зрение, просто так, по волшебству. И тогда Сигма уже не будет нужен ему...       Мысли путались. Он прекрасно знал, что способность видеть — теперь нечто недостижимое для парня, и одна часть его души считала, что это даже к лучшему, ведь теперь Сигма должен быть всегда рядом с ним, пока другая разрывалась на кусочки от одной только мысли, что Дазай ослеп. Навсегда ослеп. Он не сможет больше увидеть ни солнечного луча рано утром, ни цветущих роз в саду, ни даже лица Сигмы. Для него всё теперь сплошная гадкая чернота. Как же жесток мир...

***

      Уже на следующий день Осаму понемногу начал выбираться из комнаты самостоятельно. Прилипал к стене, крался со скоростью черепашки, аккуратно переставляя ноги и одновременно ощупывая руками ближайшие предметы. Сигма не мог не улыбаться, глядя на всё это. А про себя ликовал безмерно, что спасательные обнимашки действительно помогли парню.       Дазай даже с лестницы спустился безо всяких происшествий. Они на пару считали каждую ступеньку, а если Сигма порывался взять под руку для безопасности, то тут же получал обиженный взгляд и по-детски надутые губы. Повязку на глазах Дазай решил не носить. Доверился своему сожителю. — Я сам, не мешай! — Хорошо-хорошо! — Но я слышу твоё дыхание у себя над ухом. Отойди! — А если ты оступишься? — Ну ты же меня поймаешь, да? Дай мне хоть попытаться!       Самой странной его чертой была способность всё вокруг обращать в шутку. Не может найти носком край ступеньки? Притворяется, что отрабатывает какие-то танцевальные движения. Врезается в дверной косяк? «О нет, это ты его специально передвинул, чтобы меня поймать!»       И это даже радовало. Возможно, это такой его способ защититься от опасности, скрыть эмоции, но сейчас он хотя бы подаёт признаки живого человека, а не дохлого овоща. Даже шутит иногда.       Сигма вскоре заметил, что слух у Осаму чертовски острый. Стоило ему хоть немного шаркнуть ногой в двадцати метрах от него, как Дазай оборачивался тотчас в его сторону и точно называл, как далеко Сигма от него был. Они даже пытались играть в прятки, чтобы развить его способности. И почти всегда Осаму его находил (ему поддавались). Но стоило Дазаю обойти весь коттедж и не отыскать Сигмы, как он просто останавливался там, где стоял, и громко кричал, чтобы его было слышно на весь дом: «Я забыл, где я!» И Сигма тотчас бежал искать его. И каждый раз ловился на такие манипуляции и из-за этого проигрывал. «Тук-тук-ка, тук-тук-ка!» — и всё, Дазай его нашёл. — Так нечестно. — А мы и не договаривались играть честно, да ведь? К тому же, ты сам вышел, а я тебя нашёл, всё по правилам!       И не поспоришь с ним. Сигма вздыхал, Дазай смеялся в голос (боже, как приятно было слышать его искренний смех!), а потом они вместе отправлялись на кухню готовить еду. Осаму пытался нарезать овощи, пока за ним зорко следили. Старался ровно выкладывать кусочки рыбы на сковороду под четким надзором. В общем, просто учился. Приспосабливался к новой жизни.

***

      Время текло незаметно в их маленьком мире. День за днём, неделя за неделей. Весна брала своё, разбрызгивая по всему саду пестрые кляксы из роз, васильков и прочих растений.       Сигма любил выходить до рассвета на террасу. Долго смотрел куда-то в глубину леса, долго думал о чём-то отвлечённом, потягивая чай с мятой из большой кружки. Дазай обычно выползал с первыми золотистыми лучами. — Вот и солнышко проснулось, — шутил Сигма, вытягивая руки и ожидая, пока лохматое чудо медленными шагами достигали его и утыкалось головой в помятую после сна футболку. — А ты опять тут рано... ворон считаешь... А не спишь... — зевая, говорил Осаму, обвивая руками талию парня и по-кошачьи потираясь о его щёку щекой.       Что-то между ними происходило, но ни один из них не осмеливался озвучить это вслух. Л-любовь? Да нет, быть того не может! Просто симпатия, крепкая дружба. Но не любовь и не её синонимы. Этого тупо не должно быть. Сигме двадцать, Дазаю семнадцать, да и ничего, кроме деловых отношений, между ними быть не должно. По сути, Сигма просто присматривает за ним, и ни-ка-ки-е чувства не должны теребить за ниточки сердца.       ...Но каждый раз, когда Дазай вот так просит ласки, тянется за объятиями и бормочет что-то себе под нос, душа сжимается. И как тот ублюдок посмел обидеть такое солнце? Осаму ведь, в первую очередь, ребёнок, который даже не понял ещё, что значит жить. Как можно было поднять руку на такого крохотного воробушка? Как... — Сигма-а? А если я скажу, что ты мне нравишься, ты меня убьёшь? — Н-нет конечно! Как ты можешь вообще о таком думать? — Просто... Отец вышвырнул меня из дома, когда я сказал, что люблю... мальчика из класса. Ты тоже вышвырнешь?       Хотелось дать ему пощёчину, чтобы пришёл, наконец, в себя и понял, что не все люди, как один, полные идиоты, не способные к простому пониманию. А потом поцеловать... Ну, чтобы ответить на его вопрос. Совсем не потому, что хочется... — А можно... — Дазай осторожно поднял голову и пару раз хлопнул своими длинными ресницами. Подлый ход. Вот же... невинный барашек. — А можно я тебя поцелую? Чуть-чуть? — Можно, — с улыбкой на губах произнёс Сигма, немного наклоняясь и касаясь чужих губ своими.       Нежные лепестки роз, шёлк, самый мягкий бархат... Он готов часами подбирать самые нежные эпитеты, чтобы описать все чувства, что пробудил в нём этот поцелуй. Это тонкие слегка розовые губы... Самые сладкие на свете и самые желанные.       ...И с того раза химия между ними никуда не исчезла. Наоборот даже. Осаму приходил к нему в комнату поздно ночью, когда Сигма должен был спать, но сидел по своему обыкновению в телефоне. Никаких слов, кроме «Можно?» и «Конечно». Они были бы ни к чему. Дазай просто тихо забирался к нему в постель, подползал к подушке и клал голову на ему грудь, вслушиваясь в умиротворённое биение сердца. Сигма знал, что тот снова не может заснуть, и даже не собирался его прогонять. Подтягивал одеяло выше, накрывал их обоих и тихо напевал колыбельные, одновременно поглаживая его по голове. Только так Осаму мог спать, не шарахаясь при каждом, даже едва слышимом шорохе.       Но идиллии всегда, рано или поздно, приходит конец.       Сигма уехал в город, чтобы привезти кое-какие вещи и накупить вкусняшек, а Осаму решил остаться в лесу. Всё-таки он отвык от шумного города и пока не до конца свыкся с чернотой перед собой: знает только коттедж, может передвигаться спокойно только по нему, а выходить в город и позориться своей беспомощностью... Нет, это пока не для него.       Он не знал точно, сколько времени прошло с тех пор, как он остался в доме один. Пытался считать минуты, часы, но в конце концов сбился и оставил эту идею.       Ходил туда-сюда по своей комнате, спускался на первый этаж, на кухню, чтобы утащить яблоко из холодильника. Выползал на улицу, под солнышко, чтобы погреться: вся прошлая неделя была дождливая и холодная, так что тёплые лучи удалось поймать только сейчас.       Слушал пение птиц, дышал свежим воздухом, даже гулял по саду, нюхал цветы, пинал камушки на тропинке.       Но время шло, и непонятно, летело или, наоборот, тянулось долго, как резина. Должно быть, стемнело, потому что вместо мелькающих ярких пятен дня вновь вернулась непроглядная тьма. Он слышал шаги. А может, казалось просто. Пару раз подходил к двери, долго прислушиваясь к звукам за ней. Никого. А у Сигмы сто процентов есть ключ. Он точно улавливал несколько раз, как хрустит гравий на улице, слышал чье-то присутствие. Явно ощущал, что Сигма где-то рядом.       А потом распахнулись створки окна. С грохотом ударили по стенам, до звонка стёкол.       Сердце мгновенно ушло в пятки, потому что вместо ожидаемого воя ветра или грозы за окном он услышал, как что-то большое и тяжёлое рухнуло на пол рядом с ним и болезненно застонало.