Минус двести семьдесят три градуса по Цельсию

Персей — довольно крупное созвездие северного неба,

расположившееся рядом с Андромедой, Кассиопеей и Треугольником.

Обещай, что вернёшься. Жидкокристаллическая сетчатка плавится, лишая зрения и прожигая стекловолокно внутренней панели. Пластиковые рёбра рассыпаются, словно хрупкое стекло, под космическими лучами ядерного ультрафиолета. Давление критично падает. Вылезает назойливое сообщение об ошибке №683 в электронной системе. Каждая часть тела была заменена по несколько раз, разрезана, переделана и улучшена инженерами. Всё его липкое нутро было под напряжением и всегда работало автономно. Хоть на первый взгляд нельзя понять, что органы — это набор механизмов со сложной системой самосообщения, но от живого в нём остались только воспоминания. Когда-то он и правда был человеком, самым обычным мальчиком в школьной форме и с треугольным пакетиком молока в портфеле. И того мальчика, которому ломали руки за ошибки и заменили в итоге запястья на механические, звали Хёнджином. Его причина жить осталась за точкой невозврата сорок три секунды назад. Там, где Феликс без сознания считает мгновения до своей смерти.

.--. --- ---. . -- ..- .-.- --- -.. .. -.

Старая станция, болтающаяся на орбите звезды Дзета Персея, уже давно не может развить хотя бы первую космическую скорость. Она превратилась в железный спутник-катафалк, откуда нет выхода и никогда не будет. Торчащие трубы — сломанные кости, а кратеры на внешней оболочке — синяки. Побитая, изувеченная временем и космическим мусором, она стала хрупкой и бесполезной. Её хочется пожалеть, помыть и залатать все дыры, но сделать это некому. Она никогда не вернётся на родную Землю, а единственный живой член экипажа не решится выйти наружу. Феликс сидит около иллюминатора и спрашивает у пролетающего мимо астероида, куда тот держит путь. Как же он завидует холодному камню, у которого свободы больше, чем у развитого существа с высокоактивными процессами в мозгу. Чем у существа, который готов забиться в закалённый металл и похоронить себя внутри сердца станции. Астероид критически близко приближается к яркой звезде и сгорает белым пламенем, даже не войдя в её атмосферу. Завидовать становится некому, поэтому Феликс отворачивается от россыпи и встаёт. Люминесцентная жидкость в проводах сопровождает его на каждом шагу, вьётся по трубкам через разобранный потолок и стены. Провода здесь и правда везде. Станция обросла ими, как сорняками. Трещины, заклеенные белой пастой, тянутся венозной системой через коридор к самому сердцу станции — лаборатории. Феликс отталкивает тяжёлый люк и заходит в светлое помещение с приборами и заваленными металлическими столами. Восьмиугольный иллюминатор вместо потолка, как открытый любопытный глаз, направлен на ближайший спутник Дзета Персеи. Инструменты небрежно заброшены в контейнеры без сортировки и нумерации. Феликс думает, что, увидев такое издевательство, Минхо бы снёс ему голову. Улыбается этому, вспоминает и снова мрачнеет. Он толкает ящик ногой и со скрипом под сердцем падает в кресло на колёсиках. Механический аниматроник реагирует на движение и поднимает голову, выглядывая из-за маленького ноутбука с красной крышкой. Он расправляет большие уши, потягивается и прыгает по панелям к источнику звука. Чонин пыхтел над ним целых полгода, работал над поведением, настраивал программу и тестировал. Он так упорно и долго создавал песчаную лисицу с большими ушами, а теперь она только цепляется заточенными когтями за металл и не даёт себя гладить. Вся в хозяина. На стуле рядом сидит другой предмет изучения и экспериментов. — Так, ну что тут у нас, — Феликс запускает заново программу и проверяет диагностику. Быстро стучит пальцами по прозрачной клавиатуре — составляет новый код и исправляет ошибки в старом. Процессор от компьютера еле слышно гудит, но даже так давит на затылок через барабанные перепонки. В космосе тихо. Чертовски тихо. Поэтому любой шум воспринимается в штыки. Феликс напевает мотив старенькой песни под нос и щёлкает пальцами. — Теперь ты в норме. Он снимает с шеи биоробота панель диагностики и активирует его. — Ну привет, Хёнджин.

朝の雨 (утренний дождь)

Сумка через плечо, учебник по ядерной физике, пара сильных магнитов и сигареты — это всё, что есть с собой у выпускника космической академии ХХХХ года. Хёнджин едет на белом велосипеде в горку, отгоняет мошек и торопится к знакомому ещё с детства высокому белому забору. Розовое предрассветное небо отражается в лужах и красит окружение в тёплые цвета. Оно любуется высокой мокрой травой, яркими полевыми цветами и прячется за бархатно-зеленым холмом, уступая место первым лучам. Хёнджин зевает из-за солнца и радостно выдыхает, ведь дорога в горку закончилась и теперь можно ехать с ветерком. Он застёгивает светлую спортивную кофту до конца и сильнее давит на педаль. Пальцы лежат на тормозе, на всякий случай. Сила тяжести, равная примерно девять целых восемь десятых, тянет велосипед вниз. Хёнджин наклоняется ближе к рулю, чтобы уменьшить сопротивление, и несётся пулей по мокрой дороге. Иногда поправляет съезжающую сумку и пытается не вылететь на крутом повороте серпантина. Уши и нос начинают по-клубничному краснеть от холодного ветра, и он вжимает голову в кофту. Появляются первые домики. Хёнджин уверенно входит в поворот и въезжает в огромную лужу. Колёса разрезают воду, поднимая два хребта, и он подкидывает ноги вверх, чтобы не замочить брюки. Резко жмёт на пластиковый рычажок, и с прокруткой шины оставляют мокрый след на асфальте. Велосипед останавливается как раз у белой стены с плющом на верхушке и жёлтым почтовым ящиком около калитки. Хёнджин закуривает. Сигареты, которые стащил из маминого шкафа, дорогие и остаются чем-то сладким на губах. Мама начала курить их, когда он пошёл в школу, потому что нервная система не выдерживала постоянных замечаний от учителей и двоек за поведение. Слышно, как дверь внутри двора щёлкает, и Хёнджин кидает недокуренный бычок к листьям и лепесткам в слив для дождевой воды. Через пару минут калитка открывается, и парень аккуратно выкатывает велосипед и здоровается: — Утречко, — он проверяет ящик и достаёт письмо, написанное на бумаге цвета океана, — надо же. Чонин теперь живёт на соседней улице, но по привычке продолжает присылать письма. — Доброе, — Хёнджин кидает ему магнит, — сегодня на большой перемене, на крыше. — Понял, — парень снимает велосипед с подножки и садится, — и брось уже курить. Если кто-то увидит, тебя не допустят к итоговому экзамену. — Феликс, всё под контролем. Вдвоём, в мирной тишине и покое, они едут по узкой и пустой улице — ещё слишком рано, чтобы можно было встретить кого-то местного. Мелькают маленькие аккуратные домики, разноцветные горшки с растениями, кошки, спящие на лавочках, тёплые тени и блики, переливающиеся на дороге, пустая детская площадка: всё то, что очень любил замечать Феликс, и на что было наплевать Хёнджину.

-. .. -.- - --- -. . .-- .. -. --- .-- .- -

На экранах появляется сообщение о повышении уровня радиации, и цвета сменяются на красные аварийные лампочки. — Закрой створку. Да быстрее же! Феликс прячет слезящиеся глаза от лучей сверхгиганта. Голубое свечение на секунду заполняет помещение, подсвечивает каждый миллиметр и просвечивает внутренности. Иллюминаторы начинают закрываться, и свет пропадает; они остаются в тесной железной коробке с красным тусклым освещением. Хёнджин быстро подцепляет что-то со стола и отправляется вслед за Феликсом в более защищённый сегмент станции. Тот закрывает за ними люк и включает светодиодную ленту, у которой дай бог работает половина диодов. Маленький отсек с толстыми стенками и огромными ёмкостями воды стал постоянным местом обитания — последнее время звезда становится совсем непредсказуема и испускает всё больше космических лучей. Её ветер несёт с собой тонны протонов и нейтронов, пропитывает всё на борту, застревает в трещинах и пронизывает иллюминаторы. Она превращается в разъяренного зверя, который увеличивается в размерах и теряет плотность. Она умирает. Феликс опускается на собранную из того, что было, кровать-лежанку и проверяет количество радиации в организме. На монолитных стенках висят плакаты с аниме героями, которые сюда перетащил Чонин из своей каюты, координаты красивых мест галактики, в которых они все вместе побывали, и общие фотографии. Стопки документов на полу, ветки растения, расползающиеся по железным полкам, блок дисков с надписью «секретно» на небольшом столике и пустая жестяная банка из-под газировки — всё это выглядит неряшливо, но как-то знакомо. — Почему тебя не заберут отсюда? — не выдержав спрашивает Хёнджин, сканируя взглядом вещи на столе. — В смысле? — Феликс кидает странный взгляд и переспрашивает, выделяя каждое слово. — Почему меня не забирают отсюда? — Да, я вообще мало понимаю, что здесь происходит, — он облокачивается спиной о холодную стену, — а ещё, я не понимаю, почему ты так себя ведёшь. Будто мы чужие. Феликс устало наклоняет голову вперёд, трёт переносицу и тихо цокает. — Как же мне это надоело. Всё это. Видеть каждый день звёздное полотно, обжигать глаза и кожу об излучение, ждать своего конца в четырёх стенах и разговаривать с ходячим мертвецом из прошлого, обречённого на жизнь. — Но я не умер. Коричневые волосы сильно отросли и путаются на голове, лезут за уши, спадают тёмной материей на лоб. Феликс опирается локтями на острые колени и смотрит вниз. — Ты просто не помнишь. Тебя напополам разорвало и вынесло в открытый космос во время твоего первого полёта. Вся команда погибла. Вы даже не успели состыковаться с международным комплексом. Фуп. И ваш корабль схлопнулся. Тогда была большая трагедия, долго выясняли причину, полёты отменили на год, чтобы не допустить такое снова. В итоге ошибка инженера. Как же глупо. Как. Глупо. Хёнджин отрицательно качает головой и тянет пальцами прядь голубых волос. — Не верю. Я ощущаю боль, помню как мы вместе учились и всё ещё... люблю тебя. — Простите, профессор Ли. Я стал плохим программистом, — Феликс запрокидывает голову назад и грустно выдыхает. — Видимо, я случайно стёр тебе всю память кроме «заводской». Всю твою память. Осталась только память Хёнджина. Нас-то-я-ще-го Хёнджина. Он долго смотрит в глаза напротив и, не найдя ни капли понимая, начинает закипать. — За что мне это всё? Не надо было тебя вообще ремонтировать! Остался бы куском железа на складе и не разбивал бы мне сердце в который раз! Феликс проводит ладонями по лицу, оттягивая веки, сводит брови и громко повторяет: — Последние 10 лет я работал с твоей копией. Хёнджин, очнись! Тебе накипь в материнской плате дыру проела?! — он прокручивает два кольца на пальце и старается успокоиться. — Послушай, я не имею ничего против тебя, просто не притворяйся человеком. И отстань от меня. Феликс достаёт маленькое пластиковое устройство, раздражённо сильно тыкает по экрану и засовывает в уши по маленькому шарику. Он отворачивается к стене и подминает под себя тяжёлый плед с белыми звёздочками, давая понять: разговор окончен. Под обшивкой что-то мерзко щёлкает, сминает провода и отдаёт гулом в груди. Хёнджин остаётся один на один со своими мыслями, чувствами и воспоминаниями в маленькой комнате с толстыми стенками и самым дорогим человеком. — Но я всё ещё люблю тебя и чувствую боль.