Минус двести семьдесят три градуса по Цельсию

Дзета Персея (ζ Персея) — звезда в созвездии Персея. Она имеет светимость 2,9 и может быть легко видна невооружённым глазом. Звезда производит очень сильный звездный ветер со скоростью больше 0,23×10⁻⁶ массы Солнца в год, что эквивалентно массе Солнца каждые 4,3 миллиона лет. Возраст сверхгиганта всего 9 миллионов лет, и он уже начал умирать. Его единственная судьба — взорваться как сверхновая.

幸せですか？ (ты счастлив?) На всю территорию, огороженную металлическим зеленым забором, разлетелась приятная мелодия, означавшая начало обеда. Дети в темно-синей форме начинали разбредаться по просторному двору с многовековым деревом в центре и толпиться у входа в столовую. Железная радиотарелка-приемник размером с дом снова крутилась, а значит, обрабатывала данные, присылаемые учеными из космоса. В этом веке все силы бросили на изучение пространства за пределами солнечной системы. Работать на космической станции или участвовать в проекте от правительства — уважаемо и почетно. Тарелка стоит совсем близко к академии, и это единственный объект, за которым не так скучно наблюдать во время уроков из маленького класса физики. Разморенный Хёнджин спит на последней парте и до сих пор держит в руке карандаш. Глаза закрылись сами, когда учитель вещал что-то про спектр рентгеновского излучения и длины волн. Сейчас рядом никого нет, кроме залетевших внутрь лепестков вишни и зеленой доски, исписанной уравнением Шрёдингера, законом Мозли и другими необычайно важными теоремами, вызывающими скуку. Физика прекрасна на практике, а не в формулах и учебниках, куда её насильно пихают. Она необъятна и бесконечна, как сама Вселенная. И есть ли тогда смысл тратить время на то, что никогда не будет изучено на все сто? Хёнджин ответил себе на этот вопрос в восемь лет, когда дедушка Феликса принёс в дом любительский, но очень сильный телескоп. Просидев маленькой компанией всю ночь, они разглядывали кольца Сатурна, Марс и кратеры на Луне. Иногда шуточно дрались и толкались, но всё равно уступали друг другу, как только дедушка говорил, что настроил объектив на другую планету. Тогда, с горечью рассвета, потому что звезды пропали, пришло осознание, что космос не так далек, как кажется — нужно только правильно настроить фокус. В ту ночь Хёнджин влюбился, не только в далекие и необъятные пространства, но и в маленькую звёздочку, что заснула на его плече. Солнце начинает сильно припекать и заносить с собой в класс знойный ветер, поэтому Хёнджин насильно открывает сухие глаза и сразу щурится. Его лицо нагрелось до красных щек, а волосы спутались. Хочется пить. Он поднимается, похрустывая позвонками, и оставляет пиджак на спинке стула, ослабляет галстук. Полосы от маленьких деревянных квадратов оконной рамы падают фотонным рисунком на руку. Хёнджин начинает играться с преломлением и думать о том, что было бы славно расслоиться на множество кубиков прямо сейчас, но не просто так, а для дальнейшего изучения. Внезапно вспомнив о договорённости, он резко подпрыгивает на месте, хватает джинсовую сумку и вылетает в коридор. Идеально чистый и мокрый паркет с глухим ударом устраивает ему сюрприз в виде шишки на затылке, потому что не стоит бегать по помытому. Он поднимается, трёт ушиб и ловит косые взгляды однокурсников на своих голубых волосах. Будто бы это самое страшное, что произошло в элитном учебном заведении. Хёнджин давно плевал на идиотские правила и без раздумий закрасил блонд пару месяцев назад. Он ежедневно выдумывал странные игры и идеи, не слыша слово «нет». С самого раннего детства, когда он чуть не довел маму до лечебницы безумными выходками, когда он разобрал машину отца для экспериментов, когда он пробирался под видом студента в университет, чтобы послушать лекцию об энтропии, тогда он делал то, что хотел. И вот, снова наплевав на запрет, несется по коридору мимо девочек к лестничной клетке. Как же он не услышал звонок? Почему его никто не разбудил? Блин, Феликс, наверное, уже долго ждёт. Пропуская ряды ступеней, бежит вверх, на крышу. Громко вышибает на скорости железную дверь и слепнет от резко яркого света. — Прости, — Хёнджин упирается в колени и тяжело дышит. — Тебя отчислить давно пора с такой дыхалкой, — бурчит из-за спины Сынмин и закрывает за ним дверь. Хёнджин скалится, поворачиваясь, и рычит: — Пошел нахер. — Да это шутка, — вздыхает Сынмин, — я буду болеть именно за тебя на итоговом экзамене. Если ты его, конечно, не проспишь. — Остыньте, у нас мало времени. — Оо, Чонин, привет, — внимание переключается и градус спадает. Феликс достает из портфеля составляющие: провода с изоляцией, стеклянные бутылки с щелочью, ножницы и пластыри (на всякий случай). — Отлично, — Хёнджин падает на горячее покрытие крыши. — А блок ты подготовил? С довольной ухмылкой из того же портфеля достается тяжелая коробочка и передается в руки Хёнджина. Он с легкостью устанавливает её в корпус и заливает электролитом. — Почему мы просто не могли купить батарею? — стоит над душой Сынмин, скрестив руки на груди. — Такой мощности тебе нигде не продадут. Умник, блять, — Хёнджин кидает расстроенный взгляд и отворачивается. — Осталось спаять и подключить электронику. Чонин вытаскивает из-под мягкого покрытия крыши перерезанные голые провода, а после тянется к рюкзаку и достает паяльник. — Сейчас сделаем, — улыбается он и тянется к пластинке с оловом. — Ты носишь с собой паяльник? — почему-то удивляется Хёнджин. Чонин игнорирует вопрос, близко нагибается к плате и осторожничает в процессе, будто перед ним хрусталь, а не сплавы металлов. Все остальные расслабляются, зная, что устройство в надежных руках. Феликс прибирается на месте экспериментов и расставляет нужные вещи так, чтобы было удобно их брать, Сынмин уходит к другому краю крыши, а Хёнджин сидит, оперевшись на руки, и смотрит то на солнце, то на Феликса. Они чем-то похожи — можно подумать, если не знать, насколько Солнце смертоубийственно. — Мне, кажется, подошёл бы светлый оттенок, — делится мыслями вслух Феликс и смотрит на отражение в стеклянной банке, поправляя чёлку. — Хочешь, покрашу тебя? Феликс поворачивает голову на неожиданное предложение и утыкается носом в бледную щёку. — Хёнджин, ты слишком близко, — осторожно, шёпотом, чтобы не заметил Чонин, предупреждает он. Через несколько секунд, очень долгих секунд, Хёнджин отстраняется и спрашивает: — Вкусный парфюм. Каким пользуешься? — Ты же знаешь, что не пользуюсь. Это бензонитрил. — Хм, тоже неплохо. Тебя когда-нибудь заметят в лаборатории без пропуска, будь аккуратнее, — он окончательно отдаляется и двигается ближе к Чонину, чтобы следить за процессом. Пальцы всё так же нежно прижимают аллюминий и с любовью пускают через него ток. — А магнит, который ты отдал мне утром, мы используем? Зачем ты, кстати, его вообще отдал? — интересуется Феликс. — Конечно, это главный компонент. А отдал я его, потому что он настолько сильный, что магнитится к запястьям. Мешает. — Как это всё вообще связано? — возвращается Сынмин и очерчивает в воздухе круг, показывая на развал запчастей. — Зачем мы это делаем? — А ты подумай. — Хёнджин хрустит шеей и перечисляет компоненты, разгибая пальцы под счет. — У нас есть высоковольтная батарея, сложная система электроники и мощный магнит. А ещё, все двери в академии и космической лаборатории на магнитном замке. Сынмин открывает рот: то ли из-за изумления, то ли потому что хотел что-то сказать. Хёнджин самодовольно скалится и объясняет: — Устройство будет прикрепляться прямо к панели для ключа. В зависимости от кода двери нужно выставить силу тока так, чтобы они совпадали и… — И электрический заряд нужного напряжения, влияя на магнитные свойства, будет срывать защиту замка. Умно, — договаривает за ним Сынмин. — Естественно.

-- . .... .- -. .. --.. -- -.-- --- ...- . ... - --- ---. .. .-.. .. - . -... .-.-

Земля не выходит на связь осознанно: с того момента, как произошла катастрофа в созвездии Персея. Только благодаря ученым экипажа станция пришла в действие и стабилизировалась, нейтроны затихли, а радиация на борту упала до допустимого значения. Но они не волшебники, и технологии не всесильны. Без помощи оттуда не выбраться, а помощи не будет. Новым миром правит рациональность и чистый рассудок, а не хрупкие сердца и чувства. Иметь в семистах световых годах от Земли относительно рабочую станцию, которую к тому же обслуживают, выгоднее, чем забрать её. Даже ценою жизни лучших ученых того времени. Космос — покровитель точных наук, законов, которые человечеству пока не понять, и хладнокровия. И довольно часто малокровия, если быть неаккуратным. Хёнджин заходит в отсек с прямоугольным планшетом в виде стеклянной панели в руке. Проникающий через иллюминатор свет падает точно на пышное растение. Несмотря на бережный уход за листьями каждый второй вечер, они все равно желтеют на кончиках и никогда не цветут. Хёнджин пару секунд медлит, но всё же нарушает тишину: — Пришли новые данные о состоянии звезды. — Давай сюда, — Феликс протягивает ладонь, не поворачиваясь. Стопки книг, бумаг и дисков лежат друг на друге маленькой свалкой, а в центре стола, где небрежно расчистили пустое пространство, ютится толстая тетрадь. Феликс засовывает ручку за ухо и берет планшет. Глаза бегают со строчки на строчку — красные, голубые, белые сменяют друг друга и завершаются длинным выводом с предупреждением. — Магнитное поле Дзета Персеи меняется. Скоро мы не сможем питать станцию за её счет. — Угу, — безразличное и отстраненное. Феликс отдает стекло обратно, прочищает горло и, ругаясь под нос на першение, продолжает писать в дневнике. Хёнджин стоит какое-то время рядом, но перед тем, как уйти, всё-таки добавляет: — А, и ещё, — он действует наугад, не зная, что сейчас действительно важно, а чем можно пренебречь, — из виду пропала одна экзопланета и две звезды в шестидесяти узлах от неё. Феликс удивленно разворачивается, наклоняя голову. — Издеваешься? Бросив записывать, он встает и подходит к массивному прибору на стене, инициализирует анализ. Внутри механизма что-то ворчит, но все равно запускает процесс. — Почему ты говоришь об этом только сейчас? В ответ ему смотрят в глаза и молча моргают. Прибор с периодичностью издает характерный писк — собирает и структурирует информацию о местоположении звезд. Феликс вздыхает и, подкручивая что-то на панели, щурится. — Ты прав. Присутствует аномалия, которая будто съедает сигнал, — он показывает рукой, чтобы Хёнджин занял место у компьютера, — мне будет нужен ассистент. Хёнджин, звеня креплениями ремешков и булавками, садится за стол. Неосознанно Феликс зависает. И когда он только успел это всё на себя нацепить? Копия никогда не выделялась на фоне членов экипажа стилем одежды, только если цветом волос — они были такими же голубыми, как и раньше, и никогда не отрастали. — Я направил данные, запускай программу, — командует Феликс и сосредоточенно вглядывается в цифры, которые бесконечным потоком плывут по экрану сверху вниз. Будто пиксельные снежинки в жидкокристаллической коробке, но в отличие от настоящих, повторяются. Вспоминается, что на Земле, в родном городке, уже заканчивается зима. Что снова пропустил первый снег и не смог слепить снеговика-котика. Что хотелось бы ещё хоть раз поиграть в снежки на морозе в окружении друзей. Впрочем, в космосе вечный холод, и поэтому не особо жалко, что он не застал этого. Но в груди кто-то все равно трет наждачкой. Последнее время он слишком часто пропадает в лаборатории, но не потому, что любит создавать механизмы или новое оборудование, а потому, что там создавались дорогие сердцу воспоминания. В один из особых дней, на их пятое Рождество в космосе, Бан Чан принёс из каюты запрещенный на станциях и шаттлах алкоголь. Сам он, конечно же, не пил, но остальной экипаж тогда наконец-то расслабился. Все смогли забыться и по-настоящему отдохнуть без тревоги о завтрашнем дне. Чонин и Минхо собрали из нерабочих компьютеров и бракованных запчастей ёлку, украсили её светодиодной лентой и пели громче всех после полуночи. В то время как Феликс — ответственный за фотоснимки — таскался со старым Полароидом, Сынмин с Чанбином дразнили еще не доделанную механическую лису. В итоге обоим наложили пару швов и замотали руки бинтами. Хёнджин выдергивает из мыслей, зачитывая результаты диагностики: — Этот объект не прикреплен ни к одной планетарной системе, он движется свободно, — он звучит удивленно и совсем немного завороженно. — По предположениям — это чёрная дыра. — Ясно. Будем наблюдать. Феликс кашляет, прикрывая лицо рукой, и жмурится. — Хей, ты в порядке? Заболел? — Хёнджин подходит вплотную и хлопает по спине. — Ничего такого. Этот кашель со мной уже давно, вот сколько мы в этом созвездии. И руку убери. После резкого тона Хёнджин неловко отстраняется, но не отходит и продолжает спрашивать. — А система очистки воздуха не была повреждена? — Была. Я сделал всё, что смог, и диагностика показывает исправность. — Я посмотрю? Феликс вскидывает брови и показывает рукой в сторону щитка. Металл так помят, что краска потрескалась по краям — либо на нем вымещали злобу, либо изнутри пытались вырваться. Хёнджин со скрипом открывает металлическую дверцу и начинает ковырять электронику. — Что же ты тут натворил. Знатно поиздевался, будто наручные часы перепрошиваешь. Нельзя же так, — он неодобрительно качает головой. В абсолютном молчании Феликс сверлит взглядом, облокотившись о стену. После недавней ошибки в коде и стертой памяти Хёнджин странно себя ведет: что-то изменилось. С хрустом Хёнджин вырывает спутанный и, видимо, ненужный пучок проводов, закусывая один из его концов зубами. Многорукий электрозверь смирно висит под подбородком и качается в такт дергания головой. — Ха, а почему не использовал булавку вместо проводника? Было бы эффективней. Ну ты даёшь, — практически неразборчиво мычит он сквозь зубы. Сосредоточенный взгляд бегает, крутится, ищет и цепляется за соединения. После нескольких кругов и спиралей наконец-то останавливается на ошибке. С помощью пары частей электрозверя Хёнджин выводит на панель информацию и пишет новый код. Азарт будто бы прёт из всех щелей — чем быстрее решит задачу, тем больше выиграет у самого себя. Он тонет мыслями и разумом в программном коде, туго соображает и кусает по привычке губы. Иногда что-то тихо шипит и нервно стучит тонкими пальцами по металлу. На пальцах звенят друг об друга несколько железных колец и два из камня — светлое и темное. Хёнджин оголяет зубы в довольном оскале. — Ну вот! Я ещё добавил функцию фильтрации частиц в концентрат. Что бы ты без меня делал, — он повышает радостный голос, с хлопком закрывает дверцу и поворачивается к Феликсу. Ждет привычного восторга и похвалы, но тот, ни слова не сказав, отворачивается и уходит. — Эй, подожди! — невидимая пощечина так больно ударяет, что нарастающее недоумение режет горло и подталкивает вперед. Он догоняет Феликса, опускает руку на плечо и тараторит: — Ты чего, из-за щитка? Я сказал что-то не то? В любом случае, я не хотел тебя обидеть. Прости меня. Ты всё отлично сделал. После того, что было со станцией, я вообще удивлён как её привели в рабочее состояние. Ты проделал хоро... — Хватит. — Феликс стоит с закрытыми глазами и слегка дрожит от напряженных мышц. — Хватит извиняться, хватит во всем помогать, обращать внимание на мой кашель. Хватит вести себя как раньше! Вот оно. Вот, что было в его поведении странно. После перезагрузки у робота не только стерло память, но и слетели все настройки личности. Сейчас он — это точная копия девятнадцатилетнего Хёнджина незадолго до космической аварии. — И зачем ты нацепил эти кольца! — попытавшись набрать воздуха для следующей фразы, Феликс снова закашливается и, не в силах стоять, оседает на холодный пол. Тетраметилсвинец — производное из более известного в мире свинца — впитался в ткани, сухожилия, мозг и лёгкие. Осадок, оставленный им в глубине, вызывает анемию чувств, убивает остатки нервной системы, сохраняя их стерильность. Возможно, именно это та самая причина, по которой Феликс покрыл душу толстой плёнкой и не помнит, что раньше там был миндальный пудинг и жвачка «왓따!» со вкусом яблока.

星の花粉 (звездная пыльца)

— Жвачку? — Феликс протягивает розовый кирпичик с пластинками. После занятий самое любимое место собраний небольшой компании было просторным кабинетом с выходом на улицу. Его редко использовали для повседневных занятий и поэтому у троицы давно был дубликат ключей. — Спасибо. — Хёнджин наклоняется над недавно осветленной макушкой. — Поцелуемся? — Хёнджин… Оранжевые блики закатного солнца россыпью лежат на загорелых щеках, и их так хочется поймать. — Тц, — цокает Сынмин, — уйдите с глаз моих. Он пинает стул напротив и продолжает ковырять паркет. — А чего ты бесишься? — Хёнджин надувает пузырь и громко лопает его. — Потому что с тобой жвачкой не поделились или потому что хочешь так же, а Чонин тебя динамит? — Рот закрыл. — Вот именно поэтому он железяки и выбирает. От них тепла и внимания больше, чем от тебя. Кстати, а где он сейчас? Хмм. В лаборатории! С шестерёнками милуется. Ты бы... — Сынмин демонстративно отворачивается и выходит в коридор. — Эй, ты куда? — В лабораторию, — доносится из-за двери. Феликс следом подскакивает с тетрадью в руках и, обойдя парту со стороны, легонько, на секунду, касается губ Хёнджина. Он оставляет за собой яблочные шлейфы, трепет в сердце и дорожку из звездной пыли. Прячет глаза и веснушки за светлыми прядями, пока бежит к выходу на улицу, и кричит: — Я к Джисону, пока!

-- -.-- -. .. -.- --- --. -.. .- ... -. --- .-- .- -. . -... ..- -.. . -- -... .-.. .. --.. -.- ..

Феликс сидит на полу, сжимает ткань от штанов в кулаках и плачет. Кожа, как белый многовековой мрамор, а вместо прожилок — голубые вены и морщинки у глаз. Веснушки совсем пропали. Щеки, нос, подбородок: всё блестит от слез. — Почему ты такой. — тихим, дрожащим голосом произносит он. — Почему ты снова такой? По-прежнему нежный со мной, с горящими глазами, одержимый экспериментами и космосом. И смотришь на меня так. Так искренне. Что же я с тобой сделал? Что же я сделал с собой… Хёнджин держит его за плечи, боится придвинуться ближе и обнять, как делал это раньше, и совершенно не знает, чем помочь. — Прости. — Хёнджин, я бы хотел любить тебя. Честно. Но ещё того, старого Хёнджина-подростка с коричневой чёлкой, который воровал сирень с участка соседки, а потом раздирал гипс на незажившей руке. — Чтобы скрыть тремор, он ещё сильней сжимает кулаки. — Я так скучаю. Тишина питается их страхами и разрастается между атомами, окружая вязкой аурой. Она утыкается в ребра, выдавливая из Феликса мысль, которая давно засела в голове: — Сейчас. Ты моё личное насилие над психикой, — отрывисто начинает он, ведя односторонний диалог. — А знаешь почему? Взгляд застыл на одной точке: маленьком болтике, скрепляющем пластины пола. Изучать жесткие грани куда лучше и спокойнее, чем поддерживать зрительный контакт. Не дожидаясь ответа, Феликс сразу отвечает: — Потому что я был на твоих похоронах. Потому что, когда инженеры тебя собрали, в личность добавили только твои уникальные навыки и способы мышления. Ты не был интересен им как человек. Все выходки и бунтарство, видимо, всегда мешали, и я не удивлюсь, если они обрадовались законному способу перепрошить твои мозги. Вновь возникший интерес Хёнджина к жизни Феликса проявляет, как пленку, все его закрытые воспоминания. Они рвутся наружу, не давая и шанса снова замкнуться в себе. — И механизмы ожесточили тебя. Та же внешность, те же воспоминания, те же нейронные связи, но это был не Хёнджин, которого я знал. И когда нас распределили на одну миссию… Это было невыносимо. Не помню, сколько раз закрывался в каюте с истерикой и безмерное количество раз прокручивал на пальце наши кольца. Голос предательски дрожит, и некоторые слова получается выговорить только со второго раза. — То, что твоё поведение такое же, как десять лет назад, разбивает меня, — тяжело вдыхая, Феликс поднимает голову, — но ты всего лишь копия, и мы никогда снова не будем близки. Глаза, должно быть, красные и опухли, но Хёнджин не меняет свой теплый и сожалеющий взгляд. Можно только предполагать, какие эмоции он испытывает, и как влияют слова на сознание. — Я не знаю, что сейчас происходит у тебя в голове, но не переходи грань. Понял? Немного с опозданием, но ему смиренно кивают в ответ. Успокоенный решением ситуации Феликс запрокидывает голову вверх и наконец-то вздыхает без помех. Длинная челка рассыпается, полностью открывая лицо, и Хёнджин впервые замечает пару шрамов от щеки до виска. — Расскажи, почему ты остался один на станции, — спрашивает он. Бледные губы Феликса сжимаются в тонкую полоску. — Я тебе покажу, — отвечает он, подумав какое-то время. Собравшись с силами, Феликс встает и чувствует знакомый звон в ушах, который рассекает барабанные перепонки, заполняя голову. Онемение распространяется от головы до кончиков пальцев, отчего ноги становятся ватными. Чтобы не упасть, он на автомате тянется к тому, что рядом. А рядом Хёнджин. Руки будто, как у марионетки, наполнены ватой, и невозможно контролировать силу, из-за чего у человека бы уже появились красные следы на запястьях. — Хорошо, что мне не больно, — Хёнджин наклоняет голову, пытаясь поймать зрительный контакт, — ты как? Беспорядочный шум и темные круги постепенно пропадают — артериальное давление приходит в норму. Феликс отдергивает руки и бросает настороженный взгляд. — В норме. Пошли. Толстые кабели, скрепленные пластиковыми скобами, сопровождают их по длинному коридору. В этой части практически нет растений, торчащих из-под разрезанного железа, вмятин и кратеров. Ряд иллюминаторов до сих пор имеет два уровня закаленного стекла и ни одной трещины. Коридор магическим образом излучает стерильную защищённость, в отличие от других помещений. Находясь на эллиптической орбите, станция уже прошла опасно близкое положение к звезде и направляется к наиболее удаленной точке, а значит, теперь реже надо будет прятаться от космического ветра во время неожиданных выбросов радиации безумной соседки. В конце, где провода залезают в пол и тускло светит лампочка, большая дверь белого цвета достает до потолка и поражает масштабами. Ладонь Феликса опускается на подсвечивающуюся панель сбоку. Она сканирует отпечаток и, подгрузившись, просит ввести пароль. Феликс неожиданно замирает. Будто не в состоянии нажать кнопки, он закрывает глаза и хмурится, а палец застывает в воздухе в одном положении. Он делает это, чтобы исключить вопросы и внести ясность. Чтобы не распинаться в объяснениях. Или чтобы занять голову робота другим и отвязать от себя? Хёнджин кладет руку на его плечо, и тот отмирает из-за неожиданного прикосновения. Прерывисто выдыхает и всё-таки вводит пароль. Двери шумно, со скрипом и скрежетом разъезжаются — ими явно давно не пользовались. Феликс продолжает стоять у входа и смотреть вперед. А Хёнджин, постукивая слишком громко в густой тишине ботинками, заходит первый. Помещение без иллюминаторов и малейших признаков обжитости предназначено для перевозки персонала в криокамерах, и шкафчики в дальнем углу выглядят инородно по сравнению с пустым пространством по центру. Температура здесь значительно ниже, чем на всей станции, и при выдохе около носа образуется облако пара. Подозрительно пусто. Хёнджин крутит головой и видит, что Феликс по-прежнему стоит в дверях. Он продолжает оглядываться, рассматривая окружение, а заметив желтую кнопку, подходит к стойке управления, оценивает и нажимает на неё. Пустые стены оказались железными шторами, которые сейчас медленно ползут вверх, открывая вид на содержимое криокамер. Зеленая полупрозрачная жидкость, в которой обычно спят космонавты до прибытия на точку, подсвечивается изнутри. Криокамеры хранятся вертикально, но на стеклянных стенках видны разводы жидкости и отпечатки рук, кто-то явно неаккуратно погружался внутрь — или его погружали. Чем выше поднимается металл, тем шире становятся глаза. Кожа человека внутри с ног до головы расслоилась, расползлась и покрылась волдырями. Где-то она сменила цвет на багровый, а где-то — вовсе отсутствовала. Пустой, мутный взгляд, выпирающие розовые костяшки, истончившиеся и торчащие наружу сухожилия, и тонкий браслет из неизвестного сплава на запястье. По отдельным частям не сразу можно понять, кто именно напротив. И всё же, Хёнджин дружил с ним с детства и считал лучшим другом, поэтому узнал. Сынмин. Его ум был сделан из других материалов — усидчивости и снобства, но именно это усердие и вызывало уважение. У глаз и ушей размазаны застывшие полосы крови, а нос, который он ломал ему несколько раз в драке, вовсе отсутствовал. Быстро пробежавшись глазами по остальным шести капсулам, Хёнджин уставился в пол. — А я жив благодаря тебе, — подал голос Феликс. — Не знаю, благодарить или ненавидеть. Вельветовый голос не вписывается в сложившуюся обстановку. В окружении тел экипажа разного состояния сохранения видно, что такой тон пугает Хёнджина, а спокойствие и серьезность Феликса давят ему на виски. — Сынмин, Чан и Чанбин находились снаружи, когда началась магнитная буря на Дзета Персеи. Скафандры свинцовые, с применением новейших технологий, но всё равно не рассчитаны на то количество радиации, которое прошло сквозь них. Как ужасно они умирали, даже рассказывать не буду. Думаю, ты в состоянии прикинуть по их внешнему виду. Хёнджин поднимает взгляд, ещё раз смотрит на капсулы и поворачивается к Феликсу. — Где Чонин? Почему его капсула пустая? — вопрос, который было ожидаемо услышать. — Его расщепило на атомы во время неудачного эксперимента в лаборатории, — сухо поясняет Феликс, потому что о младшем больнее всего вспоминать. Чонин — единственный, кто так и не смог смириться с тем, что пути назад нет. Машина, которая по его задумке должна была накопить энергию ближайшей звезды и создать Мост Эйнштейна–Розена, выпустила её в создателя. Сингулярность раздавила его мгновенно, забрав с собой часть материи Вселенной и маленькую научную лабораторию в правом крыле. Застрявшая в чужом созвездии станция — не место для наивности и веры в чудеса. Каждый сколотый угол, замазанная пастой трещина или шрам дает это понять, напоминая о событиях прошлого на молекулярном уровне. Хёнджину не даёт даже подумать над следующим вопросом смена холодного цвета освещения на красные аварийные лампы. Включается голосовое оповещение внештатной ситуации. Феликс спокойно реагирует: быстро подходит к стойке, закрывая и блокируя криокамеры, проверяет уровень радиации и идет к выходу. — Не тормози, — кричит он у двери, — или я тебя здесь закрою. Обратный путь по длинному коридору кажется в разы дольше обычного, в темноте он больше не выглядит безопасно, и хочется сорваться на бег, чтобы покинуть замкнутые белые стены как можно скорее. Из центра управления доносится необычный звук, перебивающий систему оповещения. Феликс на ощупь забегает внутрь и отключает аварийный режим. Свет включается. Механическая лисица сидит на пункте управления, истошно пищит, создавая вибрации, скалит зубы и смотрит красными глазами-кристалликами сквозь иллюминатор. Черное пятно разрастается по полотну: оно постепенно поглощает свет окружающих светил, обрастая яркими полосами, питаясь их энергией и набирая массу. Объект продолжает приближаться.