Минус двести семьдесят три градуса по Цельсию

Серебристые облака образуются в мезосфере на высоте более 80 км над поверхностью Земли. Они формируются за счет метеорной пыли, вокруг которой конденсируется влага. Характерный цвет облаков обусловлен тем, что солнечный свет рассеивается крошечными кристалликами льда.

По теории относительности, если сильно захотеть, Вселенную можно уместить в одной маленькой комнате. Особенно, когда в ней уже имеется одна галактика, сатурн, яркое светило и его спутник. Влажные пряди с легким запахом оксида липнут к шее и лбу, оставляя голубой след. Хёнджин осторожно щелкает дверью, наступает на ковер с коротким ворсом и крадется через оставленные на полу чашки мимо старого дивана с большими мягкими подушками, деревянного столика, заставленного мелочевкой, и книг по ядерной физике. На полу в кучки разного размера собрались стопки комиксов, исписанные тетради с прошлых годов, которые жалко выкинуть, канцелярский нож, коробки из-под обуви, за сохранение секретности содержимого которых Феликс готов драться. Бездумно наступив на край лозы одного из любимых растений хозяина комнаты, Хёнджин поспешно извиняется, проверяет, в порядке ли веточка, и пробирается в сторону кровати. На подоконнике, поближе к свету, лежит дедушкина белая клавиатура с крупными клавишами, сквозь которые совсем недавно проросли семена. Буквы затёрлись, а провод погрыз соседский кот — рыжий с белым пятнышком на носу. Предрассветная тишина скользит через открытое нараспашку окно, путается в простынях, пугается оставленных упаковок от мороженного и сменяется еле слышным тиканьем стареньких часов в виде сатурна над кроватью. Там, отвернувшись к холодной, увешанной яркими плакатами, стенке, сопит хрупкая фетровая звездочка. Хёнджин расстилает зеленое полотенце на подушке, стягивает с себя домашние шорты и заползает под синий плед, который они в шутку называют комнатной Вселенной. А все потому, что тот натягивается мембраной, банально демонстрируя кривизну пространства-времени. Звезды мягко принимают его в объятия и, если бы они действительно могли греть, то сожгли бы дотла. Кипящей под слоями раскаленных частиц любовью, которая так нагрелась, пока ждала своего часа, что вышла из-под контроля. Чириканье с улицы не прекращалось всю долгую, наполненную видеоиграми и поцелуями ночь. Феликс так увлеченно рассказывал, как этим летом птицы вили гнездо прямо над окном, что, кажется, он и не был против. Через сколы и осколки сна Феликс поворачивается на шорох и тянется к его источнику, заключая в объятия. — Ночь холодная… — сонным, низким голосом тянет он, — у меня заложило нос. Хёнджин пытается привстать, но его крепко держат, не давая и шанса. Феликс, так и не открыв глаза, сипит под пледом и заползает на Хёнджина. Ложится щекой на грудь и тянется на ощупь к волосам. Каждый раз, как в первый. Дыхание сбивается. У юного света с веснушками небольшой вес и тонкие гибкие запястья, но сжимают так, что вот-вот начнут ныть рёбра; от чего всё становится живее. Ощущение, когда он вот так ластится, греет, обнимает и засыпает, утыкаясь в ключицы, нравится Хёнджину до покалывания в пальцах, до невозможного желания расцеловать щёки и плечи, прижать так сильно, чтобы кости сплелись. Только он никогда не признается в этом и смирно лежит, аккуратно поглаживая по спине. — Покрасился всё-таки, — улыбается Феликс и накручивает влажную прядь на палец, — от тебя так пахнет оксидом и аммиаком… обожаю. Пошуршав под галактикой, он выпускает Хёнджина из железной хватки и, удобно усевшись на его животе, распыляет чувства в десятке поцелуев. Губы касаются дрожащих век, переносицы, лба, изящного носа, краснеющих щек и останавливаются напротив приоткрытых губ. Улавливается запах ментола и сладкой карамельки. В горле бьется трепет и опускается в живот. — Хёнджин, нет. У тебя руки холодные! — пищит Феликс, подпрыгивая и выгибаясь. Игнорируя протесты, Хёнджин пробирается под майку и скользит вверх по талии к лопаткам. — Я сейчас буду кусаться, — угрожает Феликс и крутится маленькой юлой в изнуряющих объятиях. Его уши заливаются краской, а голова мотыляется так, будто вместо шеи выросла пружина. Плед скатывается с плеч и, перевесив с края кровати, полностью уплывает на пол. Беззащитные душевные лоскуты осунулись от свежего предрассветного воздуха и влажности. Следом с удивительной юркостью Феликс кусает в шею: то ли за обжигающие льдом руки под майкой, то ли за сбежавшую галактику. Вгрызается со вкусом. До красна и ярких точек в глазах. Он успевает оставить глубокие вмятины от зубов и алое пятно на нежной коже, когда Хёнджин коротко стонет и сбрасывает его, нависая сверху взлохмаченной овечкой. — И как мне это объяснить на медосмотре сегодня? — искренне интересуется он. — Сам виноват, — отвечает Феликс и дует губы, — а как мне греться без пледа? — Ну, нашел проблему. А я тебе на что? — На что же? Хёнджин скользит взглядом от прищуренных наглых глаз напротив до губ, ждет несколько секунд и решает издевательски отстраниться, но сильная хватка Феликса не дает ему это сделать. Феликс сам притягивает, чтобы поцеловать. Сам сжимает ногтями кожу на шее, гладит багровый след рядом, кусает за нижнюю губу, углубляет поцелуй и в коротком перерыве проводит языком по нёбу. Такой решительный и настойчивый только наедине, особенно на рассвете и когда Хёнджин дразнится. Не хватает, жутко не хватает воздуха, прикосновений, запаха миндаля у носа, поэтому Хёнджин расслабляет руки и ложится сверху, переключается с губ на шею, оставляя невесомые поцелуи. Снова забирается одной рукой под майку, ведет холодными пальцами, зацепляя каждую выпирающую косточку рёбер. В этот раз Феликс реагирует иначе: крепче прижимается, кусает своё запястье, умоляюще скулит и запускает пальцы в голубые волосы, оттягивая от себя. — Тише-тише, — шепчет Феликс, обнимая и убирая руку Хёнджина со своего бедра. Не поднимая головы Хёнджин выдыхает, упирается лбом в плечо и обнимает в ответ, подтягиваясь повыше и устраиваясь поудобнее. А Феликс сбивчиво дышит в его шею, целует место укуса на ней, перебирает голубые волосы и решает извиниться: — Прости. Я не думал, что так сильно получится. В ответ слышно неразборчивое: «мгм» куда-то в подушку. Перед тем, как заря разнесла теплый розовый по небу, оно покрылось серебристыми облаками, похожими на пушистые гусиные перья. Кристаллики преломляли световой поток, ломая и усиляя свечение, переплетали две невидимые ниточки судьбы, сплетая из них спираль и не замечая, что одна из них практически порвалась. К тому моменту плед всё-таки вернули на место, а фетровая звезда и её спутник притянулись, разогрелись и тихо сопели, разделяя одну температуру на двоих. Сложно сказать, от чего они проснулись. Может быть, когда в начале шестого соседский кот скинул горшок с подоконника, или когда часы-сатурн неожиданно пропели забытую мелодию. — Я твой навсегда, — обещает Феликс, переплетая пальцы рук с Хёнджином, — только твой. — Навсегда не слишком долго? — В самый раз. Мысли о бесконечном неизменно идут бок о бок с галактиками, созвездиями и пространством, поэтому Хёнджин улыбается. — Представляешь, уже через несколько часов отправка первого корабля, потом месяц обучения на станции, и я вернусь, соберу команду и мы вместе. Слышишь? Мы вместе отправимся на первую миссию. Феликс ничего не отвечает, только накручивает ещё одну любимую голубую прядь на палец и легонько тянет. — А там уже и рукой подать до межгалактических миссий, — продолжает Хёнджин, — и Я... то есть Мы! конечно же Мы отправимся за пределы Солнечной системы. Вместе. Исследовательские умы могут пойти на многое ради науки, доказательства неизбежного или получения секрета заветной тайны мироздания. Оставить дом, моря и леса в миллионах световых лет позади, даже долгое расставание с любимыми их не остановит. Даже смерть. Хёнджин пятится назад по каменной дорожке внутреннего двора и небрежно зачесывает волосы рукой. — Свет падает так, что ты светишься. Не прекращай! — Забеги к Сынмину перед вылетом. Он будет рад, — Феликс стоит на крыльце, переступая босыми ногами и тревожно смотрит на парные кольца, подаренные час назад. — Да ну, — шикает Хёнджин и открывает калитку, — обойдется. — Обещай, что вернешься! — кричит Феликс, вставая на носочки. — Обязательно! — счастье нежно растекается по лицу, оставляя вместо глаз пломесяцы. — Смотри в небо и знай, что я тебе улыбаюсь.