Минус двести семьдесят три градуса по Цельсию

Гравитационная сингулярность — самый центр чёрной дыры, её сердце.

Это одномерная точка, которая представляет собой невероятно большую массу в бесконечно малом пространстве. В сингулярности пространство-время бесконечно искривляется, и гравитационное притяжение становится предельно сильным.

Субатомный привкус жжет нёбо бесчеловечностью. Кромсает мягкую ткань, смягчая соединения, и оставляет окись железа на губах. Во рту пересохло. Невозможно вспомнить, когда Феликс в последний раз пил воду. День назад или два: разницы нет. Безжалостно сдирая зубами сухую корку с бледных губ, он стоит на мостике управления и касается рукой стекла иллюминатора. — Конец пришел за нами, и он так красив. Сжатый газ, вращаясь голубым вихрем вокруг дыры, тянется в пространстве ошейником. Переливается искажением, крутит фрагменты пыли и раскаленных частиц. Даже с закрытыми глазами видно миллиарды разноцветных точек: свет поселился в голове, и никуда не деться — не спрятаться ни в закрытом помещении, ни во время обеда, ни поливая цветы. Только смириться. В ушах снова начинает пищать. К этому можно было давно привыкнуть, но вот к трагически погибшей и блуждающей под боком, как ни в чем не бывало, его первой любви — нет. — Тебя уже заждались, — небрежно кинув планшет на стол, Феликс садится в кресло капитана. — Мы бессильны. Остаётся меньше часа до того, как ее сила притяжения существенно начнет влиять на систему. — Тебе страшно? — вопрос толстой иглой пронзает артерии в горле, запутывается в сердечном клапане и тянет диафрагму вниз. Сгусток материи невероятной мощи подобен Богу. Наглому, ненасытному сибариту с силой повелевать созвездиями. Поглощая саму суть, он дотягивается до мыслей, действий и того, чего практически не осталось — чувств. Искажение зудящего пространства сплетается в аккреционный диск, растекаясь колючими полосами. Феликс смотрит в бескрайнее, наполненное темной материей, зеркало. И видит смерть. Черную, одинокую и вечную. — Уже нет. Мне было страшно за Чонина, за парней, когда они выходили в космос, когда Минхо чуть не разрубило. Трясло только от мысли, что они могут повредиться. Но за себя, — лисица запрыгивает Феликсу на колени, крутится и не выпускает когти, — мне давно уже не страшно. Покрутив большими ушами, нелепое создание аккуратно ложится. На пятый год жизни это первое проявление привязанности: либо специально истязает, навевая воспоминания, либо черная дыра правда парадоксально действует на разум, даже на механический. Феликс не закинул своенравный металл на склад только потому, что у неё такие же глаза, как у создателя, потому, что она — единственное живое напоминание о младшем и безумном члене экипажа. О его давнем друге, с которым общение началось с пересылки писем в конвертах синего цвета. — Кажется, что я попал в ад, — начинает Феликс, — что каждая вещь на борту сводит меня с ума, вызывая замыкания нейронов мозга. Кажется, что давно умер, а то, что происходит сейчас, предсмертная агония продолжительностью в десять лет. Прокручивая по привычке на пальце два кольца, он переводит взгляд на иллюминатор, кашляет при вдохе и добавляет: — Такое ощущение, что все выполнили предначертанные миссии и ушли. А обо мне забыли. Вот и сижу теперь, выращиваю цветы без сил бороться и жду смерти. Внешний вид Хёнджина кажется истощенным и растерянным. Ему нельзя коснуться Феликса, а как ещё поддержать, видимо, понятия не имеет. Видно как тяжело, как он старается подстроиться и адаптироваться к новым реалиям. Всё, к чему он так усердно стремился, прошло мимо, задев каждого. Но не его. Феликс и не думает испытывать сострадание к машине, особенно к этой. Запутавшись глубоко в мыслях, Феликс пропустил момент, когда Хёнджин успел уйти и вернуться, при этом притащив гору вещей. На полу теперь лежат стопки книг, а картонную коробку с наклейкой в виде батарейки безжалостно исследуют. Хёнджин шелестит тетрадями, записками, крутит устройства и перебирает болты. Доставая связку ключей с брелоком, который пугающе звенит и светится, он цепляет ей провода, ленты и тонкую цепочку-браслет. По неровным краям видно, что это ручная работа. Хёнджин крутит её, задумавшись, и дергается, когда лисица проносится по подлокотникам и коробке, утаскивая брелок в зубах. — Чего это она? — Ты потрошишь вещи её хозяина. Как думаешь? — недовольно фыркает Феликс. Лицо едва заметно изменяется от удивления, а интерес изучения увеличивается в разы. Хёнджин сидит совсем близко. Кресло повернуто боком, а свет падает так, что тень от ресниц тянется до щек и прячет горящие глаза. Он ищет разгадку несуществующей задачки — как всегда. А Феликс ещё никогда так долго не рассматривал робота. Никогда не видел, что на лице есть поры, мелкие шрамики и две родинки — на носу и под глазом, а губы такие же красные. Сказав не переходить грань и не прикасаться, сам же нарушает указание: медленно проводя пальцами по щеке. — Надо же, — Феликс завороженно смотрит то на блики в карих глазах, то на спутанные волосы, легонько надавливает на родинку, — теплый. Хёнджин накрывает его ладонь своей. — А вот руки у Хёнджина были всегда холодные, — взгляд холодеет, и Феликс отодвигается.

夜中に (в полночь)

Мелькают сотни склянок, блокноты с вырванными листами, пробирки в стойках, холодильники с контейнерами, а позади, закрываясь, шумят стеклянные двери с длинной желтой лентой и надписью: «Карантин. Образцы с планет». Высокие стулья с металлическими ножками задвинуты под столешницы, над которыми фитолампы светятся пурпурным и синим цветами. В их сторону ростки неизвестных растений вьются в инкубаторах. Маркеры небрежно брошены. Записи и наблюдения написаны прямо на столешнице, некоторые перечеркнуты или размазаны. — Парни не обидятся, если узнают, что мы пошли без них? — Феликс держит Хёнджина за руку и смотрит через плечо в пиксельный мониторчик. — Долго ещё? От аквариума размером во всю стену гуляют интерференционные блики, лезут на стойку, подсматривают записи и ползут по полу. — Пришли. — Мы не можем что-то унести, но для изучения у нас целая ночь впереди! Вооружись, — из сумки вылетают два налобных фонарика, которые Феликс любезно прихватил из дедушкиного арсенала, — и начинаем. — Тут же тянет за плечо. — Стой. В сопровождении звона ударяющихся баночек друг о друга Феликс прижимает Хёнджина к столешнице и встает на носочки. Обеими руками обхватывает лицо, убирает пряди со лба и целует родинку под глазом. — Поцелуй на удачу.

..- - . -... .-.- .-. ..- -.- .. .... --- .-.. --- -.. -. -.-- .

Заработала сигнализация. — Я даже взволнован. — Ну уж нет. А что если мы используем наработки Чонина и получится переместиться в солнечную систему? — выдвигает теорию Хёнджин. — Хочешь, чтобы сингулярность сожрала нас быстрее черной дыры? Вперед. Феликс щелкает тумблер, на время прекратив предупреждающее пищание. — Может получится! У Чонина не было меня, когда он создавал машину. Я точно найду… — Вообще-то ты помогал. Ты это придумал, а Чонин с обыкновенным энтузиазмом подхватил идею. Разработку функционала вы вели вместе. К тому же, машина не только поглотила все вокруг, но и сожрала сама себя. Забудь. Глаза Хёнджина мечутся из стороны в сторону в бедных орбитах, будто вот-вот оторвутся вместе с нервом. — А если выключить питание и использовать накопившуюся на панелях энергию звезды, чтобы изменить траекторию и вывести станцию с помощью притяжения черной дыры на гравитационный маневр? — Если выйдем в открытый космос, то умрем настолько быстро, насколько будем тратить запасы энергии. Станция — паразит звезды, если ты не заметил. Без нее не выжить. — Можно прицепиться к другой звезде! — Ты так пытаешься вернуться домой или просто отсрочить неминуемое? Успокойся. — Я пытаюсь сделать хоть что-то. — Думаешь до этого мы не пытались свалить отсюда? Ждали, когда герой типа тебя прилетит и спасет нас? Всё, хватит, — Феликс отодвигает ногой коробку с вещами Чонина. Заметив мини-бумбокс в другой коробке с наклейкой кенгуру, он осторожно достает его, подсоединяет питание и, пощелкав кнопки, кладет диск подписанный «секретно». — Не хочу умирать в тишине, — тихо произносит Феликс и, поставив песню Black sheep группы Sneaker Pimps, закрывает глаза. Колонки шипят, но мелодия от этого не хуже. Музыка — лучшая терапия, особенно когда это любимый диск капитана. Вспоминаются: Чан, наставления, забота, их ночные разговоры и знакомство с его женой по видеосвязи. Первая встреча, работа в лаборатории и испытательном центре при подготовке, выход за пределы Солнечной системы, Рождество, его упрямство и приказ капитана, который не поддается обсуждению. Выброс космического ветра Дзеты Персея. — Как ты справляешься? Всё это время и до сих пор, — осторожно спрашивает Хёнджин. — А я не справляюсь. Уже давно, — потерев переносицу, Феликс открывает глаза. — Созвездие Персея, видимо, тоже уже не справляется. Равновесие планетарной системы нарушилось секунду назад, когда дыра поглотила остатки красного карлика и принялась за экзопланеты. Спутник размером примерно три массы Земли сходит с орбиты и с ускорением приближается к бывшему центру инерции — звезде Дзета Персея. Притяжение тяжелого инородного объекта ломает существующие траектории, разрывает многовековую связь и подчиняет себе. Описав дугу вокруг, спутник останавливается и, заныв болезненно бесполезным ядром, возвращается обратно, врезаясь раскаленной каменной поверхностью. Если бы в космосе была хоть какая-то среда, то Звезда бы издала истошный хруст. Запищала бы, испускала волны водорода и плазмы, разрывая спутник на куски. Однако Феликс наблюдает за этим в глухой тишине. За тем, как спутник расщепляется, разлетаясь в стороны и раскидывая раскаленные астероиды. За тем, как тысячи осколков планеты несутся в его сторону. — Вот и всё, — выдыхает он. — Мы тоже сходим с орбиты. Станция приближается к Дзете Персея, — Хёнджин пытается держать себя и ситуацию под контролем, проверяя данные о состоянии приборов и уровня радиации. Становится жарко. Бесформенная глыба, отколовшаяся от спутника, становится всё крупнее и крупнее. Настолько, что можно рассмотреть трещины и кратеры на поверхности. Тишина. Несмотря на всплески энергии, выбросы излучения и наступление полного хаоса, всё ещё слышен только писк приборов. С болью в суставах Феликс закидывает ногу на ногу, не замечая, как всё сильнее цепляется ногтями за обшивку кресла. Усталый взгляд направлен в глаза яркому завершению. — Можно же что-то сделать, черт возьми! — Хёнджин носится от одного компьютера к другому, пытаясь их включить или реанимировать. Долгожданный день. Страх зарылся глубоко в брюшине, засунув голову в пищевод, оставив только принятие и тошноту. От этого на лице тянется кривая улыбка, такая же, как в тот день, когда сообщили, что корабль Хёнджина потерпел крушение. Приглушенные звуки, словно под толщей воды, доносятся с задержкой. Ни сигнализации, ни музыки больше нет — только бульканье на периферии рассудка. Хёнджин подлетает сзади и внезапно натягивает на лицо компактную маску от скафандра, после чего тело затягивается защитным серебристым волокном. Натянув такую же на себя, он уносится в другой отсек. Удар. Ощущение пространства теряется, верх перемешивается с низом, а яркие вспышки стробоскопом заполняют разум. Выкручивая суставы, свет сменяется тьмой и болью в груди. С немалым усилием Феликс открывает глаза. Картинка плывет, размывается в пятна и дрожит. Снова горит только красный свет. А вид за иллюминатором размыт до прямых полос: станция крутится вокруг своей оси с бешеной скоростью. Тело Феликса прижато к стене центробежной силой, без возможности пошевелиться. Ноги, руки, шея, голова — всё ноет, всё сковано невидимым грузом. По лбу что-то течет. Станция нагревается. Защитные слои перестали справляться со своей задачей несколько минут назад. Теперь это не просто катафалк, а самая настоящая микроволновка, которая разогревается на несколько десятков градусов в секунду. Защитное волокно, не рассчитанное на открытый космос, держится с переменным успехом, и кожу начинает обжигать. Удар. Темнота. В станцию влетел другой кусок, сменив их траекторию и отдалив от звезды. Теперь крутит меньше и несет в другую сторону — прямо в черную дыру. Венозная система отсека — провода — вылезла наружу и заполняет собой каждый сантиметр, отравляя воздух содержимым. [Сообщение об ошибке №521.] — Сука ты бесчувственная, мы не будем так делать, — Минхо держит Хёнджина за жилет униформы и пытается найти в безразличном лице каплю сочувствия. — Вы же были… друзьями! — Он ведет себя иррационально. Рано или поздно это навредит всему экипажу, — спокойно объясняет Хёнджин. Кулаки Минхо всё сильней сжимают ткань, а воздух, готовый лопнуть, трещит от напряжения. Чан подходит к ним и, оглядываясь на испуганного Феликса, просит: — Не надо. [Сообщение об ошибке №524.] Хёнджин морщится от кислого привкуса во рту. Его центр управления системой ощутимо троит и сообщает о поврежденных путях электролита в шейном отделе. Игнорируя надписи, он подползает к баку с топливом. Бесполезно. Накопившейся энергии не хватит даже чтобы стабилизировать кручение. После нескольких неудачных попыток встать Хёнджин ругается и бьет кулаком по железному полу. Он должен что-то придумать. Ему нельзя сдаваться. Скрежет заставляет поднять голову. Что-то царапает обшивку снаружи, оставляя длинные вмятины на стенах. Хёнджин цепляется за кусок арматуры и продолжает наблюдать за появлением кривых полос, которые движутся к иллюминатору. На мгновение останавливаются, и об стекло ударяется железное маленькое создание — аниматроник–лисица вцепилась когтями из последних сил пытаясь спастись. Она начала покрываться коркой льда, и из пасти торчат замерзшие палочки: масляная жидкость вытекла от повреждения внутренностей и кристаллизовалась. Почему лисица снаружи? Красные глаза животного начинают быстро мигать и, создав последнюю искру, гаснут. Механическое тело замирает. Видно, как нейтронны пробивают голову насквозь, и через несколько секунд после отключения её сносит мелкими частицами вперемешку с мусором. Теперь она навсегда потеряна во тьме. Осмыслив случившееся, Хёнджин еще раз пытается встать и осматривается. Из проводов льет люминесцентная жидкость. Нога повреждена осколками, но волокно окутало их и поддерживает изоляцию. На иллюминаторе трещины. Дверь в центр управления заблокирована, а сверху мигает — «разгерметизация». — Феликс. Даже если за этой дверью абсолютный ноль, парадигма сознания вела к одной единственной цели — спасти. Наплевав на здравый смысл, Хёнджин поворачивает круговой винт и открывает дверь. Искусственная гравитация в отсеке отключается, давление и температура падают в разы. [Сообщение об ошибке №533.Сообщение об ошибке №534.Сообщение об ошибке №535.] — Капитан, метеоритный поток! Скрежет металла разлетается волной по отсекам и коридорам, заглушая крик. Станцию тряхнуло так, что те, кто стояли, вылетели с мостика вниз. Чан приподнимается, мотая головой, и трет мокрый затылок. Повезло же тем, кто сидел в креслах, или не всем… Минхо зажимает запястье, рассеченное прилетевшим от разбитой стены куском металла, и ошарашенно пялится в сторону соседнего кресла. Собравшись с силами и борясь с вестибулярным аппаратом, Чан подходит ближе, нервно сглатывает и командует: — Минхо, ты шикарный пилот, но встань и пусти за штурвал Хёнджина. Иди найди Феликса. Живо! Разорванный грубый осколок прилетел четко в середину груди Джисона, который всё ещё дышит, медленно и со свистом, но дышит. Держит скопившуюся кровь во рту, чтобы не пугать остальных, и дрожащей рукой тянется к клавиатуре, пересылая обработанные данные на соседний компьютер. [Сообщение об ошибке №581.Сообщение об ошибке №582.Сообщение об ошибке №587.Сообщение об ошибке №596.] Пластиковые рёбра сжимает, резиновые артерии ощутимо истончаются и рвутся, а движения сковываются. Перед глазами плывут цифры, черные круги и помехи, а в желудке образовываются язвенные дыры. Неприятно. Ранее светлый и уютный центр управления препарирован, а все его внутренности вынесены наружу. Бумажки, пластик, планшеты, клавиатуры, растения летают перед глазами, забиваются в углы и вылетают в трещину размером от края комнаты до потолка. В каше из бытовых вещей Хёнджин наконец-то видит маску космического скафандра и устремляется к нему. Феликса не вынесло. Он всё ещё тут и может быть жив. Он... Он распят кусками арматуры и осколками. Прибит к стене. Наживую. [Сообщение об ошибке №617.] Хёнджин, держась за провода и надежду, пробирается к Феликсу. Безрезультатно пытается поймать взгляд: всё стекло маски изнутри испачкано кровью, лица практически не видно, а волосы насквозь пропитались влагой и липнут к щекам. Аккуратно, чтобы не навредить, Хёнджин поднимает его голову и проверяет пульс. — Сними… сними его, — неожиданно звучит в динамике голос Феликса, глотающего красные сгустки и цепляющегося за маску. — Нет, я… я не могу. На станции больше нет кислорода. Произошла разгерметизация, теперь мы в открытом космосе. — Сними, — жалобно хрипит он. К сожалению, Хёнджин понимает, что это значит. Понимает, что от него хотят. Но до жути боится признать. Не может даже попытаться представить. Руки продолжают поддерживать голову, продолжают цепляться за надежду. Надежду на что? Станция больше не пригодна для жизни, а они несутся в сторону черной дыры. Какая здесь может быть надежда. Рассматривая блеклые веснушки, Хёнджин думает, что если бы не его одержимость звездами. Если бы не нездоровое влечение и рвение утащить с собой Феликса, всё было бы по-другому. Голова трещит, от чего Хёнджин жмурится. [Сообщение об ошибке №738.] — Сынмин, на операцию, — Минхо неожиданно влетает, ведя под локоть Феликса. — Опасная зона покинута, — оповещает Хёнджин, даже не повернувшись. Феликс шипит в плечо главного пилота, когда тот тянет его по лестнице, и кажется скоро отключится. — Хорошо, — кивает Чан, — спасибо. — Один из баков с топливом отсутствует. На обратную дорогу не хватит. Чан матерится и спрашивает: — Это подождет? — после положительного ответа он отправляется вслед за Сынмином, но останавливается у двери. — Пойдешь? — Нет. [Сообщение об ошибке №749.] — Прости, что втянул тебя в космическое безумие. Ты должен был остаться дома и быть счастливым в какой-нибудь библиотеке с книгой по научной фантастике. Ты всегда был и будешь самой яркой и моей любимой звездой. На душе так мерзко. При первой возможности Хёнджин больше не любуется красотой космического полотна, которое на расстоянии вытянутой руки, и не пытается его заполучить любой ценой. Теперь его взгляд прикован к тому, кто был достоин всего того внимания, что получали звёзды. — Прости, — он отпускает руки и, нажав на кнопки сзади маски, снимает её. Скопившаяся во рту кровь вылетает в порыве кашля. Багровые капли разлетаются в стороны облаком сфер, зависая в пространстве, и врезаются в вещи. Белок глаза заливается между роговицей и радужкой красным. — Спасибо, — беззвучно произносит Феликс губами, на уголках которых появляются крохотные кристаллики льда. Звёзды невероятно красивы, но когда смотришь на них с Земли. Так хочется обнять, согреть, отдать своё тело, сделать всё что угодно, но главное спасти. Точка невозврата для Феликса пройдена и прожигает в сознании Хёджина холодную дыру. Помочь уже нельзя. Можно только быть рядом. Металл расползается по швам, свет становится невыносимым. В спину бьет ударная волна. Звезда взорвалась миллионами искр и световых вспышек — она тоже устала. Либо из-за помутнения в сетчатке, либо из-за личной черной дыры в груди Хёнджин пропустил момент, когда всё пропало. На руках больше нет Феликса, нет хрипа в динамике и обвитых вокруг тела проводов. Остались только боль, жжение внутри и холод. Свет заполняет разум, а выбросы свободных альфа и бетта частиц — тело, когда космический ветер и протоны пронизывают каждый сантиметр. В голове всё ещё что-то скрипит, разливаясь густой массой по краям. Жидкокристаллическая сетчатка плавится, лишая зрения и прожигая стекловолокно внутренней панели. Пластиковые рёбра рассыпаются, словно хрупкое стекло, под космическими лучами ядерного ультрафиолета. Давление критично падает. Вылезает назойливое сообщение об ошибке в электронной системе. Скоро выхода назад не будет. Хёнджин точно не знает — он, как и лисица, навсегда потерян или можно что-то ещё сделать. Да что вообще можно в такой ситуации сделать? Невозможно узнать ни насколько долго лететь до сингулярности, ни пересек ли он вообще горизонт событий. А нагрузка на тело ощущается уже сейчас. Радует, что черная дыра явно оказалась больше, чем они предполагали, иначе бы Хёнджина еще на подлете разорвало пополам, а после ещё раз, и ещё раз. Регенерирующие свойства неожиданно возвращают картинку. На удивление звёзды такие же яркие, аккреционный диск окутывает и кажется вполне стабильным. Совсем недалеко вращается станция: кусок лаборатории и пара отсеков, похожих на тёрку из-за количества дыр, пробитых насквозь. А обломки в замедленной проекции всё приближаются и приближаются. Вот протяни руку, сделай усилие и Феликс будет рядом. Зрение пропадает. В горле что-то хлюпает и шипит. Если щелочная жидкость попадет на жизненные процессоры, Хёнджин так и не узнает, что такое сингулярность. Никто не бывал в черной дыре — это смертельный одноразовый аттракцион ценою в жизнь и это то, к чему он стремился. К неприступности и закрытому от людских глаз пространству. Ко всему, что слепо называют «темным», потому что не понимают, с чем имеют дело. Вот оно. Совсем рядом. Только не имеет смысла без изучения и фиксации состояния. Время и пространство теряют силу. Остается только сейчас и всплывающие окна с ошибками анализа состояния. [Сообщение об ошибке №855.] — Хёнджин. Ярко. Слишком ярко для места, откуда не может выбраться даже фотон. Что это? — Хёнджин, ты слышишь меня? Ты обещал вернуться. Правда? Обещал? Начало и конец сплетаются в одной точке, растягиваются в мембрану и продавливаются. [Сообщение об ошибке №999.] Из-за внутричерепного давления голова трещит, крохотные осколки костей сыплются на жесткий диск, а глитч из картинок глубин памяти и света сменяет друг друга вспышками. Кому я обещал? [Ошибка 143.] [Ошибка 143.] [Ошибка 143.] Костный мозг залил материнскую плату на тыльной стороне, около сердца. На грудь давит холод и внутренние силы. Тело булькает, хрустит и быстро остывает. — Хёнджин, нет. У тебя руки холодные! Я сейчас буду кусаться. Сломанные мысли вьют сеть из последних событий, скуля от беспомощности, и душат сказанными фразами. — Смотри в небо и знай, что я тебе улыбаюсь. [Ошибка 143.] Феликс, прости, что вернулся.