Старый альбом.

      Май непривычно дождливый. До сих пор в прострации — лето через неделю. Снова отложил работу — прокрастинация. Кавех вспоминает пленэрную практику, смотря на пыльный этюдник в углу. Ножки в трещинах, крепления слабые. Узор лотоса нилотпала на крышке стёрся, завершённый когда-то позолоченной краской. Кавех проводит рукой по оставленному следу, выставив этюдник в центр. Ковёр, недавно начищенный, наполняется древесной пылью. В воздухе спирает лёгкие чём-то затхлым — высокая влажность в Сумеру невыносима.       Но влага в Фонтейне — противнее. Кавех порывается вдохновиться механикой, острой эстетикой чужой страны, но вместо зданий — какая ирония — всплывает лицо матери. Ее фигура обтекаема, как фонтан, в котором оставленному сыну хотелось бы утопиться. Мама подобна Собору, и их последняя встреча на свадьбе — судебное заседание. Она не смотрит на него, отворачиваясь. А Кавех смотрит отчаянно, задыхается. Жажда застревает на кончиках пальцев. «Останься» — хочется выкрикнуть, но мама перебивает, счастливая: «Оставлю дом на тебя».       И Кавех улыбается, сжимаясь за спиной родителя. Он ведь заслужил это, верно? Архитектору противна влага Фонтейна и его официальщина.       Но слезы на глазах — невыносимее. Май настойчиво стучит дождём по полу. Кавех не спит пока «поздно» не перепишется в «рано». Марево утра смешивается в лёгких, когда архитектор сбегает из собственной комнаты чужого дома. Он — мотылек, впитавший тяжесть сумерского ливня. Внутри него что-то тлеет, освещая путь за город, но Кавеху — не видно. Архитектор прячется под мантией, пачкая белую обувь. И щиколотки в грязи, по костям мажет зеленью.       На ощупь Кавех приближается к мосту: за спиной темнеет Ущелье Чинват, справа в тумане утопает Пруд Язадаха. Он вспоминает аудиторную практику, сжимая сумку с альбомом. Дождь всегда держит художника взаперти. Но в рубиновых глазах молнией вспыхивают холмы, и Кавех скатывается с одного камнем вниз. Гром смеется над ним. Смахивая с лица воду, архитектор сворачивает направо, под мост. Крутой спуск выбивает из легких воздух, и Кавех кусает губы, уцепившись за дерево.       Он кружится, но не в танце, а между лужами. Шум водопада заталкивает выдох внутрь, под желудок. Не океан, но Кавеха тянет на дно, когда он смотрит за обрыв и разрывает лист пополам — «малый формат для быстрой работы». Архитектор остановился под редким деревом, но опасно близко к обрыву. Искусство, смежное с риском, не его проблема — всё равно, что случится. Кавех знает, что за пределами Сумеру не льёт как из ведра, но впервые убегать не хочется. Некуда. Тело в холоде. «Никто не знает, где ты» «Никому никакого дела».       Смахивая прилипшие волосы, пляшет по альбому рукой. Ветер тянет лист, который ведёт от влаги. Бугры мешают акварели задушить пейзаж. Архитектор вспоминает аудиторную практику, когда натуру выставили вместо полевой архитектуры. И Кавех анатомически переводит пространство на бумагу. Рассветное солнце пробивается сквозь густые тучи — дождливый смог. Пар слетает с посиневших губ, напоминая о скрученном в кармане табаке. Кавех касается руками свертка, и недовольное мычание падает с губ — отсырело.       Май напоминает о потерях. Пруд под слабыми лучами разделяется на два потока, и мужчина очерчивает ущелье лиан над водой темным цветом. От сухого кашля рука дрожит, оставляя кляксу вдалеке — верхушка древа Гандхарвы. «Дальний план — тусклее, ближний — ярче» — голос матери перебивается ливнем, и архитектор мажет кистью по инструкции. Кавех следует протоптанной дорожкой, не давая мысли о бунте захватить голову. Руки дрожат, добавляя контрастности лугу, на котором сидит, — сад колокольчиков, но архитектор не уверен. Цветы теряются под травой, утопают в дожде, и Кавех опирается на дерево, подобным образом прибитый градом.        Но влага любого рода — отвратительна. Он на секунду думает, что хотел бы обладать стихией пиро, ведь внутри все пылает взаправду. Ведь он — про страсть, про верность делу… И снова выдыхает облако, озадаченный связью мудрости и сомнения — дендро слабо покрыто инеем. «Что есть истинное счастье?» — вопрос, который не задают в Натлане, и Кавех тянет мокрую руку к редкому солнцу, играючи целующему лицо. В глазах, как в палитре, слезы смешиваются с дождем: размытый образ на ресницах распадается кружевами свадебного платья. Кавех, бездомный кот из коробки, тянется к уходящим теням, но выбраться нет сил и клонит спать. Духота утра прилипает через холодную одежду. «Жизнь рядом с ним была настоящим счастьем. После смерти отца она никогда больше не улыбалась» — и Кавех сдавливает крик ради чужого комфорта. Он утопает в шуме воды. Мимика на лице мерцает вспышками громкого смеха, немого плача.       Но тепло на ладони — неожиданно. Сухо. Кто-то сдавил пальцы протянутой к солнцу руки, наклоняясь ближе. Кавеха обдало знакомым запахом благовоний, которые его сосед ненавидит. Темно-зеленое пятно, сливаясь с пейзажем, благословлено серебром волос. И алая нить вокруг зрачка пронзительно смотрит, пока Аль-Хайтам держит зонт над чужой головой. Солнце поджигает траву вокруг, и игра света захватывает дух. Но Кавех не дышит по другой причине:       — Меньшей глупости от такого, как ты, я и не ждал, — голос ровный, но под губами незаметная складка выдает разочарование. И облегчение расцветает маками в зеленых глазах. Кавеху горько, и на фарфоровом лице не гримаса — трещина.       — Что бы ты понял… расскажи я все сразу? — он опускает голову, и дорожки влаги текут по щекам. Так трудно дышать, когда опустели улицы после первого дождя. Аль-Хайтам провожает движение головы, присаживаясь ниже. — Я сберег остальных от себя, я сделал все правильно, но почему же… Я не знаю, что мне сказать, чтобы… Прости меня.       Глаза секретаря следят, как фигура напротив сжимается, склоняясь к мокрой земле. И Аль-Хайтам молчит, пропуская пальцы под капюшон чужой накидки. Ладонь зарывается в пряди блондина, потускневшие от воспоминаний сильнее, чем от погоды. Сосед знает, что не его Кавех видит перед собой. Это к лучшему. Надломанный росток на ветру падает с обрыва, но Аль-Хайтам удерживает парус рубашки друга рядом. Их ждет долгий путь домой, и Кавех не отпускает протянутой руки.       Май непривычно открытый.