Старый альбом.

      — Господин Кавех, посмотрите, правильно ли я построил кувшин? — звонкий детский голос доходит до комнаты Аль-Хайтама даже сквозь шумоподавление. Он потер переносицу, устало вздыхая. В субботу документами стоило заниматься на дому, что, в сущности, только на руку секретарю, но планы проснуться к обеду нарушились хлопком двери. Кавех разбудил его в выходной день громкими сборами: выбежал пулей на занятия, которые сам учредил очень рано. Аль-Хайтам провалился в сон достаточно быстро, но словно по щелчку пальцев Кавех вернулся обратно, щебеча как назло громко. Вот уж ранняя птица… уже вернулся? Который час? Еще мутные глаза мазнули по стене:       10:40…45? 47?       Аль-Хайтам утонул лицом в подушке, хмурясь от нарастающего гомона за стеной. Детские голоса эхом доходили до его ушей. Кажется, два мальчика и одна немногословная девочка. Секретарь одернул себя: нет смысла анализировать обстановку, если Кавех ворвется сюда…       — Аль-Хайтам!       …сейчас.       Мужчина задумался на мгновение о том, зачем разрешил архитектору портить его спокойные будни, созданные несложным графиком. Секретарь не против импровизации, у него все в порядке с фантазией, но, Архонтов ради, объясните ему, кто выдумал это недоразумение? Это мокрое, запыхавшееся, шепчущее… Солнце ослепило.       — Аль-Хайтам, я не хотел, чтобы до этого дошло… Но мне нужна твоя помощь! — Кавех, запирая двери комнаты, тараторил шепотом. У секретаря закралась мысль: «снова», но он махнул головой, скидывая одеяло. Просыпаться так — раздражает.       — Что светило Кшахревара опять натворило? — слегка жалит, вставая с кровати. На нем свободные темно-зеленые штаны, сужающиеся на щиколотках, и более ничего. Выгнутая бровь ловит чужой взгляд на крючок, но архитектор быстро соскакивает:       — «Опять»? Что ты…! Неважно! — Аль-Хайтам прислушивается к звукам в гостиной и решить не может, устраивает ли его тишина в ответ. Натянув водолазку без рукавов, он направляется к выходу, но бледное тело преграждает путь. — Стой!       Секретарь скрещивает руки на груди — снова эта привычка — и глядит прямо в рубиновые глаза. Догадка уже сложилась в голове, и оттого сильнее раздражает лицо напротив. Кавех затравленно шепчет, но зрительный контакт не прерывает, кажется, готовый принять любой удар:       — Там мои ученики! Не получается провести занятие на улице из-за погоды, но и откладывать практику нельзя, ведь на следующей неделе начнется стройка моего проекта в пустыне, и кто знает, свободен ли я буду на выходных! Поэтому сейчас лишать их знаний из-за ливня — плохая идея.       — И обедневший архитектор решил привести их к себе, — ударить действительно хочется. Двинуть разок по непрактичной, противоречивой, суетящейся голове, сдвинуть с места, молча заварить крепкий чай и забыть о существовании кого-либо вокруг. Но Аль-Хайтам не может сделать ничего из перечисленного из-за тонкой фигурки перед собой. Красота соседа невзначай струится тусклым светом витражей.       — Это лучше, чем отправить их в дождь по домам, — секретарь замечает, как сквозь зубы Кавех глотает обиду или возражение. Их утро полно вредных привычек: Аль-Хайтам держится особняком, скрестив руки, а блондин стоически долбится, не уступая: — Всего на пару часов, ради всего святого, перестань быть эгоистом!       Секретарь вскидывает брови, качая головой. Честно, эта речь доводит до смеха, до издевки, до абсурда. Кавех… доводит его одним своим существованием.       — С чего бы мне? — произносит Аль-Хайтам, обливая хуже ливня за окном.       — Додумайся, ты же гений Академии! — Кавех тычет пальцем в его грудь, словно стреляет. — Они не должны узнать, что я — и живу в чужом доме!       — Ты… Я спрашивал о том, — мужчина делает шаг ближе, пока рубиновые глаза следят за его движением, — зачем мне хранить твою тайну? Ради искусства?       — В тебе есть хоть что-то, кроме желчи? Я прошу о помощи! — Кавех в отчаянии держит себя за голову, словно Аль-Хайтам — самый сложный и непонятливый его ученик. — Забудь обо мне, просто позволь детям спокойно заниматься без своего присутствия рядом!       — Но ты же, вроде, учишь их быть архитекторами: расскажи же и об этой участи кшахреварских талантов, — в слова вложено даже больше недовольства, чем Аль-Хайтам рассчитывал, и собственный нерв блуждает под ребрами: «съезжай уже, если так не нравится». Но губы смыкаются в линию — секретарь сдерживается. Суббота теперь побоище, и Аль-Хайтам знает, что если кто-то из них не заткнется, то день станет пепелищем.       Сто свежих роз приносят утро… Почему же Кавех залезает в самое нутро? Этот цветочный запах преследует секретаря, навевая мысли о скорби. Он отходит от загнанного зверька — пустынный лис — и полностью игнорирует писк под ухом, размазывая унутовое масло на руках. Кожа секретаря чересчур сушится от контраста высокой влажности и палящего сумерского солнца. В силу реформ Аль-Хайтаму, к тому же, приходится носиться в пустыню раз в неделю для контроля нововведенной документации среди поселений, попадающих в первую волну «образовательного бума». От одной мысли об этом становится душно.       — Аль-Хайтам, ты меня слушаешь?!       Хандрамаветское средство не перебивает свежий аромат дождя в комнате. Секретарю хочется открыть окно, чтобы скрыть присутствие Кавеха: не слышать голоса, не видеть глаз, не вдыхать идеалов. У Аль-Хайтама достатка эмоций хватает едва ли на то, чтобы махнуть рукой и набрать воздуха в легкие:       — Не трать время, — говорит слишком ровно, растирая крем между указательным и средним. — Я останусь в комнате.       И боковым зрением замечает фигуру, вытянувшуюся, замершую между словами. Аль-Хайтам уступает, и ему слишком любопытно рассмотреть чужую реакцию: он ведет глазами от спутанных влагой волос к раскрытым губам и до прижатой к груди руке. Трогательно.       — Спасибо.       Секретарь поднимает в удивлении брови и искренне не знает, почему шлейф роз с чужих волос не исчезает за дверью. Кавех уходит, оживленно — переключился — объясняет детям суть сегодняшних занятий. Слышно звук стекла: набрали воду в банки, чтобы зарисовать поставленный натюрморт. Из каких атрибутов сосед его собрал? Сжимая края книги, от которой сквозь наушники отвлекают голоса, Аль-Хайтам ловит себя на жадном любопытстве.       Он закидывает ногу на ногу, убирая сборник научных трудов в сторону. Дождь за окном почти закончился, и часы отстукивают каплями по стеклу в нетерпении: 14:36…37? 39?       Аль-Хайтам осознает, что прислушивается усерднее, прикрыв зеленые глаза.       — Вы делаете успехи! — хлопок в ладоши. — Основная концепция декоративности — передать общими пятнами истинные цвета. Форма может меняться, но, как художники и архитекторы, вы должны суметь создать чистый акцент единым пятном в пространстве, не размениваясь на лишнее…       Секретарь находит себя стоящим спиной за поворотом в гостиную — дверь комнаты, служившая клеткой, тихонько открыта. Аль-Хайтаму всегда нравился тон соседа во время профессиональных лекций. Был на каждой, да? Кавех действительно разбирается в вопросах не только искусства, но и экономики, демографии, психологии масс. Каждый проект соседа — воздействие на зрителя, эффективное и утонченное. Секретарь кладет руку в карман, опираясь плечом на стену, чтобы из тени рассмотреть происходящее. Картина перед глазами веет странным теплом:       Кавех стоит перед столом, уперев руки в боки, и улыбается, смотря на разложенные на столе три детских холста. Аль-Хайтам знает, что сосед натянул их заранее вечером для каждого. Заботливый гений. И мужчина ловит глазами каждое движение чужой руки с карандашом, ее задача: передать пропорции кувшина по отношению к книгам на драпировке. Глупостью кажется секретарю сравнивать свои эмоции с наброском, ведь он не художник. Но кожа спины из-под дурацкого выреза обличает намерения Аль-Хайтама: на языке крутится ехидная фраза и желание провести кончиком по позвонкам. Кавех не видит тени за спиной, но три пары детских глаз — заметили.       — Господин Кавех, там… — и девочка осекается на полуслове, видя прижатый палец к губам. Аль-Хайтам слегка крутит головой в сторону: «не говори».       «Господин Кавех», «мастер Кавех»… мурашки проходят по шее секретаря. Он надолго запомнит это обращение. Пожалуй, придется купить детям небольшой презент за общую тайну. Несколько кружек какао и разбросанные краски напоминают о веселье, когда Кавех, выжатый и воодушевленный, уходит провожать учеников. Детишки чересчур собранно и тихо выходят впереди архитектора, вызывая у него легкий вопрос.       И случайное пересечение взглядов перед дверью объясняет наглядно: лицо Кавеха теперь сочнее, чем его красные глаза. Распахнуты. Аль-Хайтам, обнаруженный, машет рукой напоследок.       Сколько там стоят уроки великого архитектора?