Старый альбом.

      Кавех отключался. Это не описание процесса в настоящем, а тенденция, идущая с ним под руку в особо тяжелые дни. Во все дни. Кавех отключался от диалога, от собственных мыслей, в реверансе разворачиваясь спиной к людям. Извините, вы что-то сказали? Повторите. Мне очень жаль, что прослушал.       Потому что от вас меня тошнит. Кавех отключался от социума не по собственной прихоти, скорее — от усталости. Но на перезагрузку у архитектора не осталось времени, ведь половину его он потратил на работу, а вторую — на то, чтобы доказать ее состоятельность. Заказчики — богатые глупцы, а сосед — всеобъемлющий знаток. Вы ведь все умеете жить правильно. Так расскажите, бога ради, как?       Кавех путается во временном отрезке, в который хочет запихнуть свои переживания, и от того его жизнь мечется от прошлого к настоящему. Кавех — не про будущее. Он только собирается встать с кровати и начать новый день, но вот мужчина моргнул, обнаружив себя на стойке — столе? — таверны. Из окна доносится шорох вечереющей главной площади. Кавех точно знает, что находится тут, но контур его фигуры смазанный, а взгляд скользит по мелькающим фигурам. Никто не тянет к нему руки, тем более помощи — да в жизнь он такое не примет, — но шум залезает под рубашку, лапает за бока и грудь с назойливостью извращенца. Струнки на инструменте — ты просто забыл название, боже, — тают под пальцами музыканта. Пройдоха. Гений. Кавех думает, что такой же по жизни. В конце концов, он продолжает как бродячий кот спать в выпивальне, убегать из новообретенного дома.       И ждать спасения из-за угла. Музыка таверны связывает его с реальностью, и одновременно с этим уносит далеко-далеко отсюда. Куда-то, где сухие и научные формулировки исследовательских трудов Академии не схватят в тиски его высокие мысли. Обличать искусство в историю, в описание, все равно, что пытаться разложить зримое и метафизическое на эпитеты. Для нечувственного человека — обыкновенная вода.       Для Кавеха — вино. Он заказывает раз за разом больше, растянувшись подобно герою полотна романтизма. Или это барокко? В Мондштате только подбираются к Ренессансу, а в Сумеру — позируют где-то после рококо. Кавеху так не хочется признавать уход привычных тенденций, ведь он сам — про нежность, про кокетливый эротизм и сентиментальные намеки.       Ламбад считает, что кроме Кавеха никто в искусстве лучше не разбирается. Но архитектор — сам искусство, и в себе он ни черта не ведает. Себя он категорически избегает, потому что вырос на разломе, на трагедии, на разрыве событий — действительно, герой барокко. Странный, праздный, величественный и до одури трагичный. Он делает еще один глоток эпитетов.       Ну что есть романтизм в фонтейновской революции Свободы? Динамичная композиция? Воспевание героизма и величественность фигур? Кавех саркастично фыркает. Ламбад лишь качает головой, не обремененный подобными вопросами. Куда ему! Но владелец таверны по крайней мере просто слушает, а вот шум вокруг — грубо лапает, перебивает пальцами на плечах, расставляет ноги шире. Одним словом: мешает.       И Кавех сильнее сосредотачивается на глазах бармена-владельца-арендодателя-когда-то. Темные, как и волосы, как и руки со жгутами мышц. Кавех ерзает на месте вслед за чужими движениями. Он пьяный и мутный, как витражное стекло, подзывает Ламбада чаще, чтобы расспросить по очередной искусственной… нет, искусствоведческой теме. Кавех думает, что все, что срывается с губ — ересь. Ламбад кивает на каждое утверждение — значит, действительно ересь. И архитектор знает, — господи, он сам все знает! — что слушают его только из жалости, от этого-то и противно на душе. От этого-то и горчит сухое вино. И эпитеты срываются уже менее лестные, с каждым разом — более грубые, яркие. Все-таки, Кавех говорит о себе всегда, когда пьян, даже если в речи его вопросы об искусстве, стилях и направлениях.       Кавех — перфоманс в сыром подвале. Кавех — инсталляция на двух тоннах свежих, вьючных костей. Он репрезентирует вину за прожитую жизнь и совершенные поступки. Он воображает себя сидящим на останках животных. Пытается очистить кости от мяса, от крови — запах просто убийственный — и непрерывно поет. Этот голос подобен крику, обращению к окружающим:       «Поймите!»       «Спасите!»       «Не совершайте того же!»       «Не уходите!»       Отмаргиваясь от фантазии, Кавех — тот, что внутри, под ребрами — продолжает виновато очищать кости животных. Это никому не помогает, естественно, но это — отличная аллюзия на очищение от собственных грехов. Спасибо, матушка, что оставила его одного на останках умирающего дома. Он очистит все до блеска.       Кавех вынужден смыкать губы, когда хотелось бы сказать многое, и потому как податливый мальчик сразу развязывается от чужого внимания. Ламбад трагически вздыхает. Стоит накормить бездомного кота, и он будет приходить к твоему порогу постоянно. Блондин уже не может складывать слова в предложения, но глаза — просят отчаянно. Пожалей. Пойми. Напои до конца. Ламбад вынужден оторваться от работы, чтобы посвятить себя Кавеху, снова, как раньше, и блондин улыбается от привычного жеста — Ламбад цокает, потирая лоб. Оценивает количество людей в таверне и сопоставляет со временем: на четыре часа раньше обычного, но да, заведение приносит свои извинения, проблемы с оборудованием, вынужденная мера, искренне жаль.       Но Кавех лежит на столе, и ему нетрудно догадаться, кто настоящая проблема в таверне Ламбада. В желудке тошнотворный комок эгоизма и вины плещется с выпивкой. Улыбка пересохших губ режет по лицу то возникая, то исчезая — в такт движениям рук смуглого мужчины.       Ламбад — обыкновенный, бытовой герой, представитель буржуазии, которую Кавех презирает. Потому что боится. Потому что не может так же. Потому должен огромную кучу денег. И случайное — ты действительно так думаешь? — сплетение их тел отдает «стихией толпы» романтизма. Кавех в ней теряет индивидуальность, забывает не просто происходящее в жизни, а забывает себя. Забывается. Кокетливое рококо что-то шепчет хозяину таверны в ушко, ключицы игриво и, что вы, невинно оголены. И Ламбад по-отцовски гладит в ответ, до щемящей боли в груди, до плаксивого румянца на щеках. Кавех по всем классическим канонам античный, идеализированный мальчик, но в чужих руках рассыпается на мазки экспрессионизма, обличает свои эмоции, незакрытые гештальты.       Ламбада передергивает от частых извинений — архитектор чувствует это руками под его рубашкой. Не возместит пьяный лисенок себе отца в его фигуре, как бы ни старался прижаться ближе, как бы ни вздрагивал в бедрах. На втором этаже, в маленькой комнатке, теперь просторнее и интерьер со вкусом, но Кавех знает только один вкус — вина и заварного крема из фиолетовых роз.       Ламбад — рабочий человек, практичный, которого так любят в барокко. Пьяный Кавех любит тоже, но ситуативно, задыхаясь, не распознавая четкость образа перед собой. Этот вечер почти модерн, и, кажется, кто-то стилизовал жизнь архитектора в эротическую карикатуру. Владелец таверны плохо распознает его мысли, он все-таки не главный герой на холсте, но дает ровно то, что нужно: внимание, динамику. Руки мужчины не объясняют и не потребуют разъяснений потом, умолчав о кавеховых стонах и слезах. Архитектор — маленький зверек и смиренно перенимает эту мысль, слизывает с чужих губ как молоко матери. Эта сторона его личности — стареющий портрет в подвале проданного дома. Никто не узнает. Никто не увидит. Потому что Ламбад слишком нежен и не оставляет следов на его бледной коже — права иметь не хочет, не привязывается совершенно. Только бесконечно жалеет и совсем чуточку — развлекается за пределами прописанного поведения. Это все, что сумерский делец и просто хороший мужчина способен дать Кавеху, и тот кусает губы от пустоты в душе, заполняемой липой.       В конце концов, Ламбад ни черта не смыслит в искусстве и больше выпивки с редким сексом не предлагает. Однако блондин приходит снова и снова, потому что кусать кормящего — себе дороже. Будь Ламбад настойчивее или сварливее, давно гнал бы в шею паразита, но не делает этого. Кавех списывает это на человеческую слабость, на собственную назойливость и отвратительность. Жалкий. Просящий без слов. Ламбад уже потянулся привычно укрыть зверенка под своим крылом, отнести в пустующую комнату, но что-то — кто-то? — не позволяет этого сделать.       Кавех отключался. Одну ласковую руку сменила другая — бледная, отточенная, в перчатке. Ламбад скептически относится к Аль-Хайтаму, но нехотя передает лисенка на его попечение. Именно так воспринимает все архитектор на периферии сна и жизни на чужих руках. Он — не вещь, но, кажется, беспокойный питомец. И почему Аль-Хайтам тоже позволяет чувствовать себя таким? Почему ему не все равно?       Искусство не дает ему на это ответов, но искусством кажется теперь не собственная душа, а чужой подбородок, аккуратный изгиб носа, неподвижные зеленые глаза. Не пересекается взглядом, увлеченный дорогой, как думается архитектору. И на контрасте с идеальным профилем в полемику вступает давление на собственном теле — Аль-Хайтам держит его крепко. Боится, что вырвется? Кавех может. Кавех к новому хозяину еще не привык.       «Если изобразить Кавеха в скульптуре, он будет статуей без единого видимого изъяна, которая полностью разрушится, стоит только обнаружить слабое место в её сердцевине».       И Аль-Хайтам обнаружил, пронося мраморные останки соседа вверх по лестнице к дому. Кавех устало думает, что придется собираться заново, но с каждым таким днем делать это сложнее. Утром на губах сохнут чужие поцелуи и стойкое ощущение, что придется работать дальше, но вот над чем — вопрос непосильный.       От него Кавеху снова хочется убежать в таверну, к Ламбаду, где никто его толком не знает, но знает, как именно нужно. Потому что Аль-Хайтам пугающе ведает обо всем, но не прикасается. Не кормит излишне, не гладит, держит не лаской, а нравоучениями и непонятно откуда взявшейся заботой. Лампад ведь тоже мало говорит, но читать его — плевое дело.       Аль-Хайтама же проще просто списать со счетов. Он не вписывается ни в какой из стилей, а даже если и да — Кавех ни за что не проанализирует художественную красоту соседа.       Потому что Аль-Хайтам — точно не про искусство, но все в нем смыслит.