Старый альбом.

      Стройна ли твоя философия? Бабушка никогда не задавала ему раньше таких вопросов. Аль-Хайтама придавливает к полу девятым валом добрый взгляд, и он опускает голову, не доводя формулу на бумаге до конца. Ежедневный урок теперь экзамен. По наитию кивает, рожденный то ли матерью, то ли библиотекой. Бабушке все должно быть виднее, но раз спрашивает, значит, тоже не знает.       Стройна ли твоя философия? Страх без повода залезает в позвоночник. Аль-Хайтам выпрямляется, будто прячет незнание за хорошим поведением, которое неясно откуда взялось. Разве бабушка может чего-то не знать?       — Вот какими вопросами тебе задаваться не стоит, — морщины тепло улыбаются, — ведь каждая философия уникальна и имеет место быть. Расстраиваться из-за истины или гнаться за ней — путь к несчастью, Тами.       На этот раз он смотрит в глаза напротив внимательно и почему-то с облегчением. Никто ему не указ, кроме бабушки, ведь как жить, она давно выяснила. Аль-Хайтаму семь, он отказался от школы и уважает единственного родственника не за старшинство. Просто бабушка наставник: умная, терпеливая… теплая. Остальные же кажутся мальчику роем. Шумным, неумолимым, беспощадным — он таким точно не станет.       Просыпаясь утром, Аль-Хайтам не всегда находит место для мыслей в голове: сны заполняют пространство. О чем его мечты в восемь лет? В них отец и мама держат за руки, но они безликие, на лбах написаны только имена. У бабушки, конечно же, сохранились портреты. Беспрекословно Аль-Хайтам глядит на них каждый раз, когда по утрам пусто или по ночам — страшно. Спокойные дети тоже что-то чувствуют. Аль-Хайтам чувствует — этого очень мало.       И жадно глотает каждое бабушкино слово, выстреливая слишком натянутым безразличием: кто они были? какие великие дела совершили? когда встретились?       Почему погибли?       Незнающим — тоже больно, и бабушка замечает каждую маску на маленьком лице, за которыми рассада из смятения и отсутствия тоски. Буря пустоты в девять лет похожа на катаклизм Хадрамавет.       Аль-Хайтам знает, что бабушка просто заполняет собой чужое отсутствие. Она в каждой родительской минуте и семейном сантиметре жизни. Ступая по пятам, прикрывает внука спиной — ее маленький росток. Он расцветает и стебель его силен, но листья уже острые вместо плавных линий. Проверить не на ком — в оранжерее Аль-Хайтам растет один.       «Мальчик ассоциальный» — твердят соседки. И ученая Кшахревара это признает, до дрожи поражаясь схожести сына с отцом. Она смотрит на него украдкой, пока Аль-Хайтам занят учебой или игрой с самим собой, и чуть ли не смеется. Мальчик все замечает, мальчик все видит, но пока не совсем понимает.       Пока не совсем знает, что женщине, потерявшей сына, по-другому ребенка не воспитать — все равно получается одно и то же. Так иронично.       В десять лет бабушка уже не рассказывает сказки, но разъясняет вещи более эфемерные, чем аранары — это про причины и следствия. Так шепот и скрип половицы по ночам перестают пугать: Аль-Хайтам анализирует быстрее, чем чувствует. Учится, по крайней мере, рационализировать и спать, лишь бы не бояться. Гордость семьи, от которой осталась горстка историй.       И когда теряется на базаре, то плачет не потому что ему одиннадцать, а потому что от шума кружится голова. С головой накрывает так, будто реальность не осязаемая, будто не существует. Смотрит на свои руки — трясутся, не способные рассказать уже умному человеку о панической атаке. Только по отдельности о панике и атаке. Несформированные вопросы стучат шагами по брусчатке: где я? что я? я точно здесь?       Деперсонализация — смешно, ведь он уже понял, кем является. Дереализация — невозможно, потому что его жизнь уже расписана. И тем не менее, с ним все это происходит.       Аль-Хайтама путают повороты на сумерском древе, потому что в них пропасть легче, чем найтись. «Эй, пацан» делает вид, что не лишний здесь, что просто исследует, ведь стыдно попросить помощи. Ему все равно не помогут ни найтись, ни найти — люди глупые. Только бабушка это умеет, но она еще не на пенсии и иногда преподает вечерние лекции в Академии. Сегодня тоже. Курс «Архитектурно-строительного проектирования жилых многоуровневых зданий». Аль-Хайтаму он дался проще десятого круга по базару, хотя тошнит одинаково. Запах пряностей перебивает и отвлекает, так что мальчик почти привыкает к пинкам в спину и толчкам в плечо. Сквозь толпу он добирается до главной сцены: волнует, конечно, не выступление, а пустая скамейка в самом темном, неприглядном углу. За фонтаном.       К сожалению, музыка раздается над самой головой. Она вынуждает посмотреть вверх и захлопнуть ладонями голову. И мельтешение в огнях — красивый танец — не оправдывает терпения, которое Аль-Хайтам тратит на передышку. Хочется сорваться с места прямо сейчас, но ноги ноют: своим телом он займется только через пару лет. Человеческое бессилие раздражает сильнее собственной недоученности.       Чужая тень же на лице — удивляет. У собеседника в глазах эмоций больше, чем Аль-Хайтам за свои одиннадцать ощущал. Это мальчик, у которого волосы сливаются с праздником: такие же светлые, непослушные и яркие. Совсем не такие как у него и потрогать хочется.       — Ты в порядке? — вопрос почти солнечный. — Выглядишь неважно.       Аль-Хайтам не знает, как выглядит, но чувствует — плохо. Очень плохо себя чувствует. Во всех планах. Рот сверстника говорит что-то, но будущий выпускник Хараватата язык не различает. Вздохнув, он слабо кивает, прикидываясь слушающим, и взглядом мажет по одежде незнакомца: красная узорчатая накидка в цвет заколок, красивая рубашка заправлена в широкие штаны, белая обувь. Подросток выше Аль-Хайтама на полголовы, значит, возможно, старше. Аль-Хайтам анализирует быстрее, чем формирует свое отношение к увиденному. Ему… нравится.       — Совсем неразговорчивый. Где твои родители?       — Погибли, — блондин на ответ упирает руки в боки, наклоняясь ближе. Его лицо вдруг полно жизни и смеси из эмоций, которые Аль-Хайтам в живую еще не видел. Сочувствие и понимание напополам с извинением. Мальчик не сильно его старше, но по виду уже должник всего мира. Чем-то обременен, и Аль-Хайтам — теперь часть этого.       — Мне жаль, — говорит так, словно извиняется за убийство, а не вопрос.       — Ты к этому непричастен, — в свои одиннадцать Аль-Хайтам качает головой как взрослый. Бровь выгибает так же. Внутри все раскалывается от гомона праздника. Кажется, на Большом базаре ликуют в честь малой властительницы Кусанали… или Повелительницы цветов? Мальчик от культуры и искусства держится в стороне, на шаг назад, что кажется соседкам бабушки грехом: как внук ученой Кшехревара может в этом не разбираться? Аль-Хайтам разбирается, просто не видит резона уделять искусству внимание.       — И все же, прости. Меня зовут Кавех, — имя ни о чем ему не говорит, но, как и прежде, Аль-Хайтам кивает. Свое в ответ не называет даже под гнетущей паузой, вынуждая продолжать: — А твое… как?       — Аль-Хайтам, — хмурится недоверчиво, и дело вовсе не том, что с незнакомцами учат не разговаривать. Дело в раздражающей привычке собеседника нервно улыбаться, словно Аль-Хайтаму от этого должно стать легче. Это не рационально и слишком странно, и мальчику хочется стереть подобную эмоцию с чужого лица: — Зачем ты радуешься?       Пожалуй, помощь здесь нужна не одиннадцатилетнему ребенку с серебряной головой, потому что блондин беспокойно осекается от вопроса, а после надувается как воздушный шар:       — Что за вопрос? — и отпрыгивает как от ощетинившегося зверька. — Я тебе помочь пытаюсь.       — Но мне не грустно, — серьезное лицо Аль-Хайтама расслабленно, а маленькие, еще не выточенные, изумруды глаз смотрят внимательно на перемены в поведении человека. — Пока что.       — Что? Пока что?       — Пока ты не притворяешься хорошим, — никто Аль-Хайтама не учил распознавать двойное дно, но в собеседнике — Кавехе — напротив он видит подводный мир под толщей льда, в котором плещутся загнанные рыбы. И откуда такая фантазия?       — Ты говоришь странные вещи, — тушуется, опуская голову как на экзамене. И золотые волосы, кажется, тускнеют. — Я пойду, пожалуй.       И с места не двигается. Аль-Хайтам догадывается, что собеседник старше, но по поведению едва ли дотягивает до младшеклассника. Неужели все в образовательном заведении растут такими? Мальчик почти уверен, что Кавех посещает школу, что Кавех — отличник среди удовлетворительных. Иначе как объяснить его уникальное тепло, которое исчезает с намерением уйти? Такое Аль-Хайтам испытывал только с бабушкой.       Музыка на фоне не утихает, но людей заметно поубавилось, и, значит, добраться до дома он способен сам. Однако вид чужой спины в пол-оборота — пугает, а темные подъемы к дверям Базара — кружат голову. Аль-Хайтам теряет свое серьезное лицо в следах чужой тени.       — Отведи меня домой.       Аль-Хайтаму всего одиннадцать, и он еще не умеет полагаться только на себя. Кавех разворачивается снова и смотрит удивленно, но потом — спокойно. Мягкое лицо вспышками огней приводит Аль-Хайтама к конечной эмоции — счастье. Поведение Кавеха все еще подозрительное, особенно это беспрекословное согласие, но горячие пальцы на собственной ладони затмевают все.       К нему еще так не прикасались.       — Где ты живешь? — вопрос, как и движения Кавеха, легкие, непринужденные. Перед ним раскрываются двери и воедино собираются дороги, правда, с определенным усилием. Аль-Хайтаму думается, что когда у людей есть цель и мотивация, они способны свернуть горы — эта мысль невзначай прорастает, пока, ведомый под руку, он заворачивает за главную площадь. У Кавеха какая цель? Он знает город Сумеру как свои пять пальцев, в которых сжимает маленькую ладонь. У Кавеха какая мотивация?       — За Академией, возле северо-восточного выхода, — декларирует Аль-Хайтам, заглядывая в чужое лицо на ходу. Собеседник замечает его тяжелое дыхание и сбавляет ход — разница в росте, возрасте и длине ног очевидна.       — Да? Я часто там бываю, — и снова чему-то улыбается. — Преподавательница моей мамы живет вот… — обводит пальцем частные дома в округе, —… здесь.       — Это мой дом.       Удивленный взгляд прерывается возгласом бабушки.       — Аль-Хайтам, вот ты где! — еще не совсем пожилая женщина с утонченным лицом обнимает внука за плечи. Он замечает мелькающие сигналы тревоги: дрожащие пальцы, устало опущенные веки — состояние человека, который чуть не потерял еще одного ребенка. Как и проводник Аль-Хайтама, бабушка быстро переключается с темы на тему, лишь бы что-то спрятать: — Кавех! Спасибо тебе! Как поживает мама?       — Что вы, не стоит, — веселья и доброты в голосе блондина даже больше, чем Аль-Хайтам способен вынести: хочется наступить Кавеху на ногу. — Она… справляется. С ней все будет в порядке.       А с тобой? Аль-Хайтам в объятиях родственницы выглядит зверем: смотрит долго из листвы и никак не поймает оппонента зубами. Из рук бабушки хочется вырваться так же сильно, как и наступить на Кавеха. В маскараде общения между людьми Аль-Хайтам всегда чувствует полумеры: не договаривают, шифруются, обходят, погружают следом в обороты диалога. Ему такое не нравится, но мальчику не остается варианта кроме, как обучиться апеллировать словами лучше.       — Возьми в дорогу, — бабушка протягивает Кавеху сверток со свежими лепешками по рецепту из Ли Юэ. Аль-Хайтам чувствует жадность, потому что голоден сильно, но знает — это ритуал благодарения. Поощрения. Однако Кавех отскакивает от него, как от огня, что раздражает еще сильнее. — Что-то не так?       — Правда, не нужно, я всего лишь привел его домой! — смеется сладко, но так нервно, что аж светлые ресницы дрожат. — Скоро ужин, и мама уже заждалась, я не хочу оставлять ее одну надолго, извините.       Бабушка понимающе молчит, и Аль-Хайтам видит: она знает больше, чем блондин пытается ей рассказать. Сначала кивает, а после выпускает внука из рук — аллегорической клетки — и подходит ближе. Кавех рубиновыми глазами ее почти умоляет не совершать то, что бабушка намеревается. У парня точно проблемы с принятием благодарности, но румянец на бледных щеках — это что-то про удовольствие. У Аль-Хайтама от анализа пульсирует затылок, хотя пазл сложился в странную картинку. Кавех похож на львенка, мечущегося между собственным желанием и страхом показаться корыстным:       — Определись уже, — и эта истина заставляет Аль-Хайтама быть не просто теоретиком. — Мир не разрушится от нескольких лепешек.       Мир — нет, но фальшивая улыбка на юном лице крошится. Кавех смешно раздувает ноздри, впервые вытаскивая смешок из сверстника, и этот звук для блондина — подножка. Уже вторая за их непродолжительную встречу. Если по пути домой неугомонный проводник казался всезнающим и сильным, то теперь Аль-Хайтам понимает: Кавех неуверенный в себе простак.       — Да что… Ладно! — краснеет сильнее, почти вырывая сверток из рук бабушки. Она лишь позволяет происходящему случиться, учтиво прикрывая рот жестом, который Аль-Хайтам от нее возьмет: одной рукой к подбородку, другой — поперек талии. — Спасибо… вам.       Кавех на Аль-Хайтама выразительно не смотрит, подчеркивая, что на него «спасибо» не распространяется. И это вызывает возмущение, потому что Аль-Хайтам действительно пытается помочь. По-своему, конечно. Бабушка качает головой с улыбкой на лице.       — Помнишь наш урок, Тами? — спрашивает, когда блондин уходит с пылающими ушами и едой в руках, и смотрит ему вслед. — Про истину.       — Не расстраиваться и не гнаться за ней, — умный не по годам, Аль-Хайтам разгадать ход бабушкиной мысли не может.       — Истина у каждого человека своя, — и смотрит вниз, на внука, обнаружив в нем отличие от сына. — Переубеждать его не стоит.       Аль-Хайтам верит бабушке, ведь как жить, она давно выяснила, но впервые хочется не внимать учению, а вступить в дискуссию. В споре же рождается истина. В споре же заканчивается дружба.       В споре же будет жить чувство.