Старый альбом.

      Все догадываются, почему Кавеху живется тяжело, но никто не знает, насколько. В ванной его мокрые волосы облепили плечи. Под цветочной пеной не видно тела, только коленки невинно выглядывают. Ванна маловата для его роста. Он маловат для внешнего мира.       Кавех — одинокий, мимикрирующий под других, хамелеон: все знают, какой он на самом деле, но каждый в неописуемом восторге, когда сливается с окружением. Людям нравится удобство, и архитектор никогда не доставит им хлопот, хотя под ребрами мечется скандал. Он сглатывает его, погружаясь в воду с головой.       Кавех — трудоголик со средней удачей. В мире условностей, будь он менее принципиален, жилось бы замечательно. Действительно удобно, когда ты заведомо уверен, что получишь удовлетворительный результат, что тебя в любом случае одарят одобрением за прошлые успехи и твой статус. Но архитектор репутацией и снисходительностью мира не пользуется, забираясь на кол сам. Ему полумеры не нужны. Он вырос, гонимый из детства мыслями о совершенстве, и достигнет его. Через тернии к звездам. По облакам к воздушным замкам.       Из ада прямиком на высший круг рая — даже если не верует в религию Мондштата. У Кавеха вообще проблемы с верой, потому что цепляется за каждую. Убедить его в чем-то — дело средней сложности, но немного усилия, и блондин пойдет за хлебными крошками вглубь леса. Рассыпали, чтобы не заблудиться в жизни? Кавех съест все и не вернется назад. Дурацкая сказка, пап.       Под водой в ванне он не открывает глаза, сильнее зажимает нос. Усталость, накопленная за два месяца, через мышцы выбирается наружу, растворяется с пеной. Странная мысль как родная забирается под кожу: может утопиться? Невроз и дрожь пробегают по телу от нехватки воздуха, а за ними следует странное наваждение.       Пора все закончить.       — Кавех, — короткий стук перебивается открытой дверью и шарканьем по плитке. — Прекращай.       Блондин выныривает обратно, с усилием открывая глаза. Он трет их сверх меры, пряча накатившие слезы. Умывается.       — Чего тебе? — и только сейчас смотрит на вошедшего. Аль-Хайтам в своей любимой позе, скрещивает руки и чем-то недоволен. Почему?       Секретарь не отвечает и после вторжения ничего не делает еще минуту. Кавеха раздражает молчание, смущает, как и обычно, но сил распалиться нет. Все осталось под водой. Все утекло сквозь пальцы. Они смотрят друг на друга так внимательно, что блондин замечает тревожную морщинку между чужих бровей. Нечего так часто хмуриться, Аль-Хайтам, состаришься быстро.       Мысль о том, что секретарь о чем-то часто переживает, закрадывается в голову последней, перебиваемая чужим движением. Да разве этот способен волноваться? Аль-Хайтам берет мочалку с полки и капает немного мыла. Душистое, пахнет замечательно, хотя сосед оценить игру акцентов в баночке не сможет. Не станет.       Архитектору думается, что соседа тревожит вовсе не аромат.       — Развернись, — тон как всегда металлический под стать характеру, под стать волосам. Кавех знает, что они выпадают немного чаще, — пожалуйста.       — Аль-Хайтам, это на тебя не похоже, — и понимает, что не уверен точно, — что-то случилось?       Вместо слов стоически принимает поглаживания по спине. Мочалка проходится по мышцам, до которых Кавех, естественно, дотягивается сам. Рука Аль-Хайтама придерживает за его плечо очень мягко, что не подходит его напряженным мышцам. Блондин вполоборота наблюдает, замечая серьезные глаза мужчины.       Кавех — самостоятельный с самого детства и позаботиться о себе способен сам, но успех этого заканчивается там, где действительно надо что-то делать. Оберегать себя, а не поддерживать жизнь, он — будь честен сам с собой — не умеет. Движения мочалки спускаются к пояснице. Кавех бы замешкался, но Аль-Хайтам ни на секунду не задерживается, не делает лишнего.       Может быть стоило? От усмешки передергивает плечами, ощутив в них тяжесть. Аль-Хайтам отложил мочалку.       — Спасибо, — в этом больше вопрос, чем утверждение, но Кавех закончить не успевает.       Сильные пальцы, домашние и без перчаток, мягко сжимают его мышцы. Аль-Хайтам в каждое давление вкладывает частичку себя, и архитектор не знает, что в подобной ситуации делать. Секретарь через массаж проводит линию от лопаток к напряженной пояснице, которую приходится вытянуть, а самому — наклониться вперед. Кавех упирается руками в ванну, признавая, что за болью сжатой кожи приходит расслабление.       Руки Аль-Хайтама освобождают от усталости лучше воды. Мягкие движения очерчивают умелыми щипками ребра, следуя к плечам. Аль-Хайтам захватывает шею и ключицы, оттягивая пальцами назад. Противодействие между ними и вытянутой спиной приносит удовольствие. Блондин сдавленно выдыхает, прикрыв глаза.       Замученная множеством дней у проектного стола спина отзывается на незамысловатую помощь Аль-Хайтама — отчаянную, невыученную. У Кавеха не хватает силы и желания как запретить ему делать это, так и попросить еще. Хотя говорить ничего не приходится — секретарь большими пальцами перебирает шейные позвонки. Играет сонату о чувственном, не иначе. У Кавеха несерьезное искривление и возможное отложение солей, из-за которых кружится голова. Его работа ночью не приносит радости ни ему, ни соседу, но второму по причинам, которые не угадать.       Аль-Хайтам вкладывает догадку в пальцы, сминающие переход к черепу. Ямка под затылком выразительно углубляется — Кавех напряжен. Связи в голове сплетаются волосами на бледных пальцах соседа. Он массирует голову архитектора, очертя дорожки от висков к макушке. Блондин и не заметил, как подставился под заботливое движение ко лбу, запрокидывая голову. Аль-Хайтам скальп ведет на себя. Он не причиняет боли, пробуя уже выясненный факт — Кавеху нравится, когда оттягивают кожу — и лишний раз собирает мокрые волосы в ладонях, чтобы открыть чужие уши.       На секундное сомнение архитектор кратко кивает, без слов разрешая продолжить, и Аль-Хайтам сдержанно очерчивает ушную раковину. Кавеху щекотно, не более.       Нет, Кавеху приятно, более того, дух захватывает — сосед делает не всегда нежно, но со знанием дела, от чего голову ведет снова. Мимикрировать больше не получается и сорванный вздох оповещает о собственных чувствах, показавшихся из-под фарфоровой кожи — пятна румянца контрастируют с холодом хайтамовских рук. Аль-Хайтам не разменивается на условности и полумеры, втирая под кожу другую мысль: может позволить больше?       Пора все решить.       У Кавеха проблемы с доверием, но уверовать в чужую искренность легко так же, как в обращенную из воды выпивку. Отчего? Догадка, вложенная в круговое касание к мочке и скулам, складывается в ответ на чужих губах:       — Не делай так больше, — они касаются кожи между лопаток, оставляя после себя разъедающую пустоту. Аль-Хайтам у самого носа вдыхает аромат кожи, и Кавех рад, что сидит не лицом к соседу. Тот уходит — отстраняется, кажется, нехотя, и дверь оставляет приоткрытой. Сквозь щель доносится запах ужина.       Все догадываются, почему Кавеху живется тяжело, но никто не знает это лучше секретаря.