Старый альбом.

      Аль-Хайтам пропадает летом, и Кавех не знает куда. С ним этим не делятся, но результаты «поездок» архитектор обнаруживает на столе общей кухни. Несколько корзин смородины взирают на него налитыми ягодами и переливающимися на солнце листьями. Пыль с неочищенных плодов осела и на загорелых руках соседа, на которых Кавех задерживает взгляд во время разговора.       — Придется перебрать сегодня, — констатирует секретарь, снимая с головы заколку. Челка привычно опадает на глаза и мокрый лоб. — Ты мне в этом поможешь.       Кавех возмутиться на этот недоделанный приказ не может, выдавливая из себя:       — Ага.       Значит, у тебя имеется огород? Загородный дом? Свое жилье? Еще одно? Мысли ворошатся в блондинистой голове подобно пауку в ведре. Один уже ползет по руке мужчины, когда он опирается на стол и играется с ягодами на верхушке горки. Несколько потревоженных скатываются на пол, и Кавех не успевает поднять их перед замечанием за спиной:       — Хоть бы помыл перед тем, как брать, — Аль-Хайтам вздыхает, мокрые волосы заправляя за уши. Раньше серебряные, теперь они темной платиной прилизаны к голове. Кавеха смешит контраст серьезного лица соседа и его растрепанного вида. Руки секретаря теперь темнее кожи, виднеющейся за краями майки. На ногах полоска загара от плетеных шлепок. Ни дать, ни взять — огородная мода.       — Ты был на участке бабушки? — и не смотря на простоту, Аль-Хайтам подобен богу, невозмутимо раскладывающему миски на стол. Кавеха, который провел весь день в прострации и нежелании двигаться, запах прибывшего соседа обдает жаром. От него пахнет жизнью и активностью.       — Да, — архитектор замечает, какой на самом деле теплый изумруд в чужих глазах. В другие дни на лицо Аль-Хайтама долго смотреть не получается, но сейчас Кавех, присев на диван, рассматривает черты соседа внимательно. Тот красив до невозможности, — Хозяева участка уехали, так что я предложил им помощь на время отъезда. Как обычно.       — Обычно, — передразнивает якобы без интереса, — ты не рассказывал, что за смородину помогаешь тем, кому продал когда-то дом.       — Тем, у кого нет дома, я тоже помогаю. Что же в этом удивительного? — Кавех пытается поймать чужой взгляд в негодовании, но секретарь невозмутимо садится сбоку и набирает рукой из ведра горсть ягод. — В миску складывай очищенную смородину, а мусор оставляй на столе. Главное — убрать листья, веточки оставим на месте.       — Ну уж нет, — следом за соседом Кавех кладет горку из смородины перед собой. — Для выпечки нужны только ягоды, — и в подтверждении словам отдергивает каждый росток с черного плода. Капли сока пачкают пальцы архитектора, смешиваясь с пылью. Кавех морщится от сухого трения на коже под чужой смешок.       — Выпечки? Я и забыл, насколько ты непрактичный, — в тоне Аль-Хайтама капризные ноты, которые блондин может различить по опыту долгой жизни вместе. — Так мы потратим в два раза больше времени. Проще сварить компот, тогда и ветки не придется убирать.       — Ты можешь этим не заниматься, — вот она, знаменитая гордость кшахреварца, спрятанная в опущенном взгляде. — После многодневного сбора прими лучше ванну, займи себя чем-то, а я сделаю так, как считаю нужным!       Аль-Хайтам, в отличии от Кавеха, от своей смородины отрывает взгляд чаще. Осматривает, поди, лицо соседа в поисках чего-то и, не находя, вздыхает.       — Нет.       На том и сходятся, перебирая смородину в тишине. У Кавеха монотонная работа вызывает приступы скуки и слабости, но усидчивость — вымученное преимущество художника — удерживает его на месте. На удивление не болит даже спина, словно законсервированная в статичном положении, и только ноги от долгого сидения периодически заходятся ходуном. Длинные, они стукаются об мощную опорную ножку стола. Кавех в попытке скрестить колени задевает чужую лодыжку.       — Извини, — тихий возглас тонет в тишине. Архитектор не сразу замечает руку на своем плече и серебряную макушку рядом. — Что ты делаешь?       — Не двигайся, — на своем рукаве он чувствует движение, неуловимое для глаза. Присмотревшись, вскрикивает: — Боже, сними его!       — Я же просил не двигаться, — загнанный в ловушку из ладоней паук средних размеров оказывается высажен за окно. — Их тут много.       — Спасибо, что предупредил вовремя! — укор в свою сторону секретарь отбивает пожатием плеч.       — Как говорят, пауки — к деньгам, — Аль-Хайтам улыбку сдержать не может, но мысль не продолжает. Четверть ведра их обоюдным трудом очищена, но вид объемной корзины вызывает у блондина отчаяние сильнее, чем колкие замечания соседа.       И тем не менее, чистка смородины интереснее, чем весь прошедший день. Что Кавех делал? В сущности, ничего. Несколько обрывистых зарисовок в альбоме остались не завершенными, начатые книги — легкие романы Инадзумы — не дочитанными, мысли, отравляющие бесконечностью, — не додуманными. В голову архитектора всегда лезет разное, даже мерзкое, и это главная причина, почему он не любит ни монотонную работу, ни лето. Бессмысленность действия наполняет мозг Кавеха разным бредом, а отсутствие работы — пресловутый летний отпуск — погружает в самого себя.       Что бы ни думал Кавех, это всегда вызывает тревожность. Хорошая идея для проекта пришла на ум? Замечательно, сейчас неуверенность и сомнения в релевантности все испортят. У тебя есть подходящие чувства для возможной библиотеки или летней усадьбы? Погоди, погоди! А ты уверен, что навыка достаточно? Кажется, ты даже не знаешь, чего хочешь, как художник, малыш! Здание — нет, искусство в целом — направлено на то, чтобы высказаться.       У тебя вообще есть, что сказать?       Ты действительно творец?       Архитектор берет очередную горсть смородины и сильнее хмурит брови: пыль на пальцах мешает почесать дрожащее от нервоза веко. Кавех помогает себе, потираясь о плечо головой. Аль-Хайтам неправильно расценивает его жест и не менее пыльной рукой тянется к лицу соседа, чтобы зачесать прядь за ухо. Не она мешала Кавеху, щекоча глаза до слез, но тот все равно кивает.       — Так-то лучше, — за выдохом прячет то ли смущение, то ли напряжение от внимательного взгляда. Аль-Хайтам, кажется, пытается проесть в нем дыру. — Что?       — Хмуришься много, — руки мужчины не прекращают чистку ягод. — Одиночество и безделье плохо на тебе сказываются.       Вместо того, чтобы возмутиться или промолчать, Кавех согласно шепчет:       — Да, — и прикусив губу, добавляет: — Возьми меня в следующий раз с собой. На участок. Можем разделить траты на дорогу и питание, если…       Аль-Хайтам тихо смеется, сбивая торопливую речь соседа.       — Ты же знаешь, что дом бабушки находится на выезде из Сумеру, — и идти туда всего минут двадцать. Да, Кавех отлично осведомлен, но все равно не унимается:       — Если ты думаешь, что я буду мешать, то учти: я часто подрабатывал летом на грядках! — кончик носа гордо вздергивается. — И с ягодами обращаюсь намного бережнее тебя!       В доказательство блондин крутит в пальцах неочищенную гроздь смородины со множеством листьев кустарника и даже кусочком коры. Бедное растение. Улику перед своим лицом Аль-Хайтам считает несущественной — это понятно по его саркастически выгнутой брови. А взгляд у него все равно мягкий, забирается под кожу. Кавеха бьет дрожь. На кухне — во всем доме — душно, но ветерок впервые врывается в раскрытое окно с прохладой.       — Бабушка не жаловалась, — Аль-Хайтам держит соседа за запястье и зачем-то наклоняется к его пальцам ближе. Губы смыкаются на ягоде, с характерным звуком оторвав ее от ветки. Перекатывают на языке.       — Сам же говорил, что мыть сначала надо, — Кавех тушуется и следит за этим еще секунду перед тем, как вернуться к своей работе со странным энтузиазмом.              — Возьму, — игнорируя замечание, Аль-Хайтам отвечает на просьбу и продолжает возиться с ягодами. Кавех глаз не поднимает, и половина ведра с очищенной смородиной заполняется в тишине.       Обходя дебри эфемерных проблем в своей голове, он задумывается о том, почему сосед без наушников. На улице шумят матры и смеются дети, бегущие к вечерней площади. Летний вечер в своем буйстве уютный, но Аль-Хайтама ведь должно напрягать обилие звуков. Глупый вопрос увязывается хвостиком даже когда Кавех старается отвлечься на чужой разговор за окном.       — Почему ты не в наушниках?       Ну вот, все-таки выпалил. Раскрытое любопытство секретарь встречает спокойно и как-то снисходительно:       — Надоело, — Кавех от лаконичности закатывает глаза. — За время сбора наслушался и музыки, и тишины. Сейчас почти сумерки, громкость терпимая.       Для архитектора аргументы слабоваты, и это, наверняка, видно. Аль-Хайтам же не зря говорит, что «на лице все написано». Кавех, осознанно или нет, одной мимикой настаивает на продолжении.       — Также, мы с тобой разговариваем. Как думаешь, уместно ли надевать наушники?       — Я думаю, тебя это раньше не волновало, — попытку перевернуть диалог и улизнуть от ответа блондин раскусывает сразу.       — Вот какого ты обо мне мнения, — ямочки на щеках Аль-Хайтама выдают его. Наслаждается, гаденыш. Кавех — в редкой манере — решает не отвечать на колкости соседа и стоически замолкает. Нечего зверя кормить.       Осталась всего треть корзины. Легкие ткани домашней одежды — белая рубашка да тонкие штаны — уже липнут к коже. Волны духоты и жара проходят по телу, когда почти ночной ветерок не дует сквозь занавески. Несформированные мысли сгорают в зачатке, и Кавех пытается смахнуть гомон в голове как капли пота. Лучше бы он обладал анемо глазом бога, чем дендро: и полезнее летом, и мудреных мыслей, наверное, было бы меньше.       Неужели он снова проведет сезон дома? В Сумеру? В пределах своей страны мужей ученых? Денег немного скопилось, так стоит ли отправиться в путешествие? А куда? С кем?       Одному. В Ли Юэ. Нет, в стране контрактов чересчур дорого и менталитет разнится. Кавех, хоть и светоч Кшахревара, в чужой культуре мало ведает. Беден во всех смыслах! А не повод ли это заняться самообучением, запастись книгами о стране камня и денег? Как им там живется-то без Архонта?       Кавех сам себе отрицательно машет головой: времени на изучение нет, надо ехать так. Чем плохо нырнуть в омут с головой, если в ней и так болото? И то, что ехать не к кому, даже плюс — огромное достоинство — некому создавать трудности! Идея свободы и сиюминутного побега кружит голову, пьянит огнями ночного города.       Архитектор настолько часто думает о других странах, о возможности выбраться, обрести где-нибудь вдохновение или — в последствии — дом, что не различает сам выдумку от реальных воспоминаний.       Кавех так хорошо представил себе маршрут в Ли Юэ, что на секунду думает, бывал ли он там когда-то. В детстве, может? Точно нет. Он просто выдумщик с неумелой рефлексией и затухающими идейками. В подобной цепочке мыслей Кавех находит возможную тему для диссертации или — не его факультета — исследования:       Если внедрить искусственные воспоминания человеку, будут ли они считаться за «опыт»? Допустим, понятийный объем последнего подразумевает совокупность знаний или умений, приобретенных в процессе взаимодействия с внешним миром, и собственных внутренних переживаний, полученных в результате. Кавех удаляет из утверждения контакт с внешним миром так же, как прилипший к ягоде мусор. В итоге остается чистый плод — еще сполоснуть бы, конечно, — и его архитектор вертит в пальцах. Сходится на мысли, что пресловутый «опыт» формируется именно от анализа прожитой ситуации, а не от факта ее наличия. Как вести себя? Что делать конкретно в этом месте и в это время?       Ответы на эти вопросы человек даст независимо от сущности воспоминаний — искусственное оно или нет. Прожито оно или насажено кем-то. Ему оно принадлежит или нет.       Поток рассуждений прерывается очередными вопросами: это то, что ты хотел бы сказать, как художник? Как это вообще может помочь в твоей творческой деятельности? Кавех ответов не знает, находя спасение в воспоминаниях о тетушке Фарузан — любит она такие возрастные обращения, — и выдыхает: даже кшахреварцам дозволено расширять границы и разглагольствовать о материях другого факультета. Спандамата? Амурты? Вмиг идея деления людей по фракциям — классовость — в масштабе чуть ли не страны кажется Кавеху абсурдом. Он по-бунтарски хмурится, не осознавая процесс чистки ягод. Теперь его волнует только укоризненная мысль: о социальном строе и непорядочной системе управления регионом, Кавех, задумываются намного раньше. В твое-то время!       Все прилежные люди, мальчик, уже в шестнадцать имеют свою точку зрения и сформированные взгляды на жизнь, а все успешные — заявляют о них в двадцать, совершенствуют все время.       А ты что делал до двадцати четырех? Искусство восхвалял? Поезд-то уехал! Все личинки человека — недолюди — остаются дальше переваривать компост и поддерживать среду для умов будущих, которые умелее и лучше.       Лучше, чем ты и все твои бесполезные мысли.       — Кавех, — раздается щелканье пальцев перед носом, — Кавех.       — Да, да, я слушаю тебя, — блондин промаргивается и осознает, что смородина в собственной горке кончилась.       — Я молчал, — Аль-Хайтам из общей корзины высыпает остатки и делит их поровну для чистки. — У тебя просто вид человека, отправленного на казнь.       — Потому что твоя смородина — настоящая пытка, — и показательно выгибается в спине, копируя замеченный ранее у соседа жест. Только Аль-Хайтам поясницу разминает правильно, слажено, в меру красиво, а Кавех — показательно и с нарывом. Совсем не искренне.       — С мятой проще, — секретарь последние ягоды, рассыпанные бусинами по столу, кладет в ладонь. — Собирать ее приятнее и чистить не надо, только высушить на чай.       — Поражаюсь, как уживаются твоя лень и ответственность, — блондин усмехается, положив вспотевшую щеку на край ладони. В душ хочется неистово, но вид секретаря, напрягающего мышцы, чтобы перенести емкость с ягодами в раковину, освежает тоже. Работа наконец выполнена.       — Стараюсь, — секретарь спиной к соседу делает жест в сторону коридора. — Иди в ванну первым, здесь промывка займет минут сорок.       — Я хотел после тебя, — блондин замечает паучка — намного меньше того, что был на плече, — ползущего по столу. Трогать насекомое не хочется, но ползет оно прямо к краю, грозясь спуститься на колени архитектора по паутине. Кавех не придумывает ничего лучше, чем сдунуть паука на пол, и предусмотрительно раздвигает колени. Существо напора воздуха не выдерживает и плашмя оказывает на полу. Даже лапой не шевелит теперь. Кавех тупит в маленькую точку на полу еще немного и после смеется.       — В чем дело? — Аль-Хайтам опирается о край тумбочки, пока ведро с урожаем полнится водой. Он уставший, разморенный и очень домашний. Его лицо не обременено странными мыслями, не выражает сомнения в каждой прожитой минуте, и Кавех чувствует давящее тепло от понимания: все, что волнует Аль-Хайтама сейчас, это его сосед.       — Я дунул на паука, но он упал и умер, — ситуация так-то трагичная, но Кавеху становится смешнее с каждой секундой. — Так нелепо.       Аль-Хайтам молчит, но недостаточно долго, чтобы сосед начал извиняться за мысли вслух:       — Значит, ты уже перестал бояться пауков, — шум воды не перебивает ироничного тона.       — Этот — маленький, — в голове Кавеха прокручивается давно пережеванная мысль: чувство доминации над чем-то освобождает от страха. Значит, в чем-то он тоже превосходит соседа, раз не страшится задавать вопросы? — Кстати, почему ты потянулся убрать того страшилу с моего плеча?       — Ты бы заметил его и кричал громче, чем я смогу выдержать, — и снова этот надменный тон: словно говорит с ребенком.       — Да ладно? Но наушники заранее ты не надел по собственной воле, — Кавех редко пользуется дедукцией и анализом, но сейчас, апеллируя фактами, подходит к соседу ближе: зажимает, чтобы не увильнул от ответа. — И смородину рвал по собственной воле, и меня с собой взять согласился, и прядь… зачесал тоже.       Архитектор чувствует в чужой спине напряжение, даже если поза Аль-Хайтама расслабленная до ужаса. Уже догадывается, что услышит в ответ: «смородину рвать — традиция», «ты сам попросился», «я просто помог». Но секретарь молчит. Вот это упрямство! Шуточное копание приводит Кавеха к неопознанному кладезю, а именно — мотивам секретаря.       Действительно, этот бытовой вечер после возвращения Аль-Хайтама с грядок отличается от других. Кавех сублимирует все странности в единственно верном за вечер вопросе:       — Что в тебе изменилось? — пыльные, фиолетовые пальцы по обе стороны секретаря пачкают тумбочку. Тот будто нехотя разворачивается лицом, проигрывая Кавеху не в росте или размерах, а в стратегическом положении тела — от близости даже руки на груди не скрестить.       — Выпечки твоей захотелось, — спокойствие напополам с вызовом доносится до ушей Кавеха.       — Это все?       — Да, — Аль-Хайтам вполоборота следит, чтобы ягоды не вытекли с водой в раковину.       — Лжец, — констатирует Кавех, освобождая соседа. Он слишком устал и разморен жарой, чтобы стоять на своем сейчас. В душ хочется сильнее, чем ответов, которые, возможно, изменят всю жизнь. Жизни обоих. Архитектора все устраивает и так, верно? Шутка вообще не должна становится причиной чего-то серьезного, особенно — шутка про мертвого паучка.       Кавех понимает — он пока не готов ни к правде, ни к путешествию в Ли Юэ. В Мондштате будет лучше. Блинчики, запах свободы, мягкие ветра — все приятнее, чем в Сумеру, и не так пряно… А еще вино есть. Да, определенно хороший выбор, чтобы напиться и забыться в отпуске. Завтра же возьмет билеты. Хорошие будут воспоминания.       Все будет лучше, чем здесь.       — Я буду брать тебя с собой впредь. За мятой, ягодами и укропом, — но Кавеха прибивает к полу не хуже, чем сдутого паука. — И сопровождать куда-либо, если ты попросишь.       Кавех с места двинутся не может. Последнее слово оставляют за ним, и архитектор молчит, наверное, с самой глупой физиономией на лице. Наконец мысли не заполняют голову, не разъедают существование, ведь все оно сконцентрировано в единственном порыве. Он льнет к соседу, со спины обнимая, и ничегошеньки думать об этом больше не хочет.       Больше не может.