Дары опалённых песков

Пышущий жаром по воле богов,

воздух звенящий коварней врагов —

морок горячечный, дьявольский плод

неотвратимо в ловушку влечёт,

где в забытьи на отшибе времён

вечность застыла... В песках погребён

смерти подобный, жестокий самум —

жизнь здесь подвластна ему одному.

Всюду песок...

Ирина Тарковская

Родина… Веками люди из разных стран и племен, на севере и юге, жители пустынь и ледяных гор слагали о ней песни, пропитанные любовью и тоской. На свою родину я возвращаюсь, так и не сумев забыть ее запахи, звуки и вкусы. Кораблю только предстоит причалить, но мы уже вошли во владения давно мертвой Руккхадеваты — от душного воздуха, пропитанного влагой, ко лбу липнут волосы, выбившиеся из-под банданы, а рубашка пристала к спине. Солнце указывает полдень — идеальное время для прогулки по палубе, пока отмучившиеся ночью слабаки прячутся по трюмам, как крысы, а их менее удачливые товарищи, вынужденные нести вахту сейчас, готовы сознание потерять. Вид их взмокших, раскрасневшихся и позеленевших под масками лиц доставляет мне удовольствие. О том, что счастье не вечно, мне напоминает глухой стук каблуков по дереву. Обернувшись, вижу перед собой ненавистный блестящий металлом клюв, скрывающий не менее ненавистное лицо. — Решил мне на радость свалиться за борт в своих смехотворных мехах? — я приветствую его первым. — Лишь неразвитые существа не способны контролировать процессы собственного организма, — отвечает он тошнотворно спокойно. — Как и свои эмоции. Я скалюсь, вынужденный запрокидывать голову, когда он подходит ближе. Идентичные генетически, мы не имеем ничего общего, кроме прошлого — передо мной широкоплечая оглобля, разодетая в пух и прах. Самоуверенный, лишенный эмоций и человеческого вкуса к жизни. Я — самое презираемое из его созданий, он ненавидел меня за вечное напоминание о том, каким жалким когда-то был он сам. Я же ненавидел его за то, что обречен оставаться таким вечно. И за зависть, которая всегда сопровождает мысли о нем. Он по-хозяйски тянет ко мне ладонь, по которой я сразу же бью, но мою руку он перехватывает своей, и все равно обтянутые перчаткой пальцы добираются до моего лба, чтобы грубо заправить под бандану светлую прядь. — Еще неразвитые существа не способны запомнить даже самые простые условия. — Он нависает надо мной, по-прежнему сжимая руку. — Поэтому я повторю их снова, более доходчиво: козочке дозволено днем наслаждаться волей лишь тогда, когда та не покушается на огород и возвращается по первому зову на вечернюю дойку. Либо она сидит на привязи и радуется приходу грубой доярки, поскольку иных развлечений у нее нет. Я вырываю кисть из, наконец, ослабивших хватку пальцев. — Козочке нужна воля, чтобы та могла найти свежую травку и дать более вкусное молоко! — Лишь в том случае, когда ее молоко еще ценится, и доярка не задумалась о том, чтобы отправить ее на убой. Я едва сдерживаюсь, чтобы не кинуться на него. Невозможно было подсчитать, сколько раз он угрожал избавиться от меня, как исчерпавшего свою полезность по всем возможным пунктам, но каждый раз я реагировал, как в первый — запертый в клетке статичного гормонального фона, я раз за разом возвращался в состояние, которое было задано в день моего создания. Что бы он ни творил со мной, я не мог сломаться, а мой мозг не был способен образовать новые нейронные связи. Он отворачивается и бросает, уходя: — Держись подальше от моего огорода, Зандик, и рыдай над травкой своей родины, пока не услышишь колокольчик. Сжав кулаки, я безмолвно сыплю ему в спину проклятия и не двигаюсь с места, пока ко мне не возвращается спокойствие. Так, словно никто не прерывал мое одиночество, я вновь облокачиваюсь на фальшборт, вглядываясь в силуэты зданий на берегу — уже сейчас я вижу, как изменилась моя страна. Большинство болванов в масках на этом корабле за родину готовы умереть, однако при мыслях о своей родине я чувствую вяжущую горечь, навечно отпечатавшуюся на корне языка… Вкус предательства. Когда-то моя родина отказалась от меня, как птица — от больного птенца, позволив моим братьям и сестрам выбросить меня из гнезда. И пусть моя родина изменилась, я уверен, что птицы остались теми же — идеальными подопытными для экспериментов над улучшением их звонких голосков. А что до моего создателя — кто знает, может мне удастся заиметь от него пару секретов, чтобы выменять их на гарантию жизни.

ПРОКЛЯТИЕ

Во тьме палатки спина Сайно казалась золотистой, как песок в свете факела. Горячее тело под руками Тигнари дрожало в такт частым толчкам. Он вел ладонями по напряженным мышцам, по коже, покрытой шрамами — и ему хотелось добавить еще. Правое ухо потомка валука шуна дернулось, уловив звуки лисьей свадьбы на почтительном расстоянии от их лагеря. Самцы спорили и грызлись друг с другом за самку, пока побежденный не признал свое подчиненное положение высоким тявканьем, а доминирующий лис не ответил набором более низких звуков, подтверждая свое право на спаривание. — Нари… — овечья шкура заглушила протяжный голос, когда Тигнари позволил себе плотно провести ладонями по бокам, задев ребра когтями. Вид разметавшихся белых прядей и покорно открытой шеи вызывал животное желание вонзить клыки в загривок, и когда изможденные стоны Сайно толкнули его за грань, Тигнари подушечками пальцев вцепился в его плечо, сомкнул зубы на своей руке, изливаясь в задрожавшее от набухшего узла тело, и приглушенно зарычал. В ложбинку между лопатками потекло два скудных ручейка крови. Тигнари пытался шумно и горячо отдышаться в белые волосы и манящую шею, пока Сайно, обессиленно распластавшись под ним, восстанавливал силы. Эта ночь началась для них еще до заката — Сайно смог продержаться много раз, пока подспорьем не стали заказанные по индивидуальным чертежам из Фонтейна и созданные Тигнари приспособления, однако спустя несколько часов им все равно пришлось начать меняться. Как в обычное время года, так и в период охоты Тигнари предпочитал, чтобы вел Сайно, но никто из людей не был способен трахать лиса в гоне десять часов подряд, даже генерал махаматра. К настоящему моменту Сайно уже был выжат досуха. С каждым разом узел спадал все быстрее, позволяя Тигнари сделать вывод, что скоро эта пытка закончится. Он аккуратно вышел, услышав от Сайно лишь краткий выдох, и с облегчением перекатился на спину, подтягивая к себе бурдюк и делая два медленных глотка — выделенные на ночь запасы воды были на исходе. Вероятно, им было доступно всего несколько минут, чтобы воздух, проникающий в постоянно проветриваемую палатку, хотя бы немного охладил их мокрые от семени и пота тела. Сайно приподнялся и навис над ним. Пересохших губ Тигнари коснулся горячий язык и жадно проник глубже. Тигнари машинально ответил, но потом, распахнув глаза, предпринял попытку зарычать, выдав на выходе только стон — во время гона поцелуи и иные проявления нежности ужасно раздражали его и усиливали желание пустить в ход клыки и когти. Тигнари отдернул голову и клацнул зубами, попытавшись прикусить нижнюю губу партнера, но Сайно с легкостью увернулся. — Нет. — Твердость в спокойном уверенном голосе заставила его замереть, прижав уши, но лишь на пару секунд — агонистическое поведение другого самца призывало инстинкты ответить борьбой, и в горле Тигнари вновь глухо заклокотало. Сайно резко перехватил едва дернувшиеся в его сторону когтистые пальцы и пригвоздил запястья к земле, прижимая его всем телом и вклиниваясь между разведенных коленей. Он завел руки Тигнари над головой и наклонился к чувствительному уху. Очень тихо и по-прежнему спокойно, Сайно повторил: — Нет. А затем крепко прикусил шею над ключицей. Тигнари заскулил, отвернув голову в сторону и обмякая под Сайно. Тот горячо выдохнул на укус и провел языком по соленой шее до линии челюсти. Он перехватил запястья одной ладонью, опустил вторую на узкую талию, согнул пальцы и медленно, с усилием повел, оставляя пять неглубоких алеющих полос на бледной коже ягодицы и бедер. — Сайно! — выстонал Тигнари, окончательно подчиняясь в этом раунде. Двумя руками Сайно резко подтянул его к себе и, вскинув его бедра вверх, что-то подложил под поясницу — рюкзак, сверток с одеждой, это в последнюю очередь волновало Тигнари, поскольку в него проник мокрый язык, а в руках Сайно оказался обильно смазанный каучуковый фаллос с имитацией узла у основания. Тигнари вцепился пальцами в шкуру над головой ровно в том месте, где были освобождены его запястья. Сайно зарылся в мех на хвосте, потянул, погладил и сжал его в кулаке, отводя в сторону. Много лет гон был для Тигнари ежегодной пыткой, но с Сайно эта пытка была самой сладкой из возможных.

***

Задолго до того, как Тигнари вступил в период полового созревания, он уже знал, что его ждет — работы по анатомии, биологии, эволюции, истории, наряду с другими книгами в семье двух ученых находились в открытом для ребенка доступе. Совсем недавно он узнал, почему у него и у его отца есть хвост, уши и подушечки и когти на ногах и руках, а у матери и других людей — нет, и его заинтересовало все, что было связано с его предками. Древние валука шуна на примитивных рисунках, воспринимаемых детским разумом, как волшебные, были похожи на советников царя Дешрета — полулюди-полулисы, запечатленные в величественных позах, участвовали в торжественных церемониях. Прочитав о периоде спаривания и ритуалах, сопровождавших его, мальчик подумал, как здорово было бы встретиться с ними — Тигнари не был социальным ребенком, и схематично изображенные предки, которых оживило его собственное воображение, были гораздо лучше и интереснее его реальных знакомых. Осознав, что является большой пустынной собакой, он уговорил отца взять его в следующую экспедицию, но для Тигнари она закончилась, не успев начаться — жара лишила его сознания, и отцу пришлось вернуть сына в тропический лес. Позже Тигнари вопрошал у отца, как же он встретит других валука шуна, если не может находиться в пустыне? Ведь в исследованиях говорилось, что участие в ритуалах — «необходимый элемент взросления». Тогда-то отец и объяснил ему, что валука шуна давным-давно эволюционировали и растворились среди людей, а чтобы повзрослеть, больше не были нужны ритуалы; и, хотя они с Тигнари не единственные их наследники, для спаривания совсем не обязательно искать пару среди таких же, как они — ведь люди были с ними прекрасно совместимы: мать Тигнари была человеком, и, возможно, кто-нибудь из его ровесников когда-нибудь станет для него хорошей парой. Эта мысль привела Тигнари в ужас — представив, как он делает все описанное в книгах вместе с соседскими детьми, он испытал отвращение. Заметив, как скривилось лицо сына, отец с улыбкой уверил его, что ему не нужно беспокоиться об этом еще как минимум несколько лет, к тому же, современная медицина позволяла подавлять гон и избавляла от необходимости искать пару к сроку. Только когда отец пообещал, что сам изготовит для сына лекарство, когда придет его время, Тигнари успокоился, но в эту же ночь проснулся в холодном поту от сна, в котором сплетался в тесных объятиях с ужасно раздражавшей его соседской девочкой Акилой. Шло время, от мысли о близости с людьми Тигнари начал испытывать совсем иные чувства — Акила, Лале и Дилара все так же не интересовали его, хотя с Диларой, по крайне мере, можно было интересно поговорить, а вот тела полуобнаженных после рыбалки Кемаля и Эдиза снились ему не раз, и в такие ночи Тигнари просыпался от жара. Его первый любовник был его одногруппником — они оба лишь экспериментировали с близостью и не хотели отношений, и после этого для Тигнари перестало быть проблемой найти кого-то для секса. Тем не менее, каждый раз, когда у пустынных лисиц начинался период спаривания, Тигнари готовил себе свежее лекарство по рецептам отца и принимал его, едва начинал чувствовать первые признаки гона. Лекарство не было совершенным: естественным образом гон длился два-три дня, начинаясь с желания найти пару и заканчиваясь, когда валука шуна спаривались в течение полусуток, но ценой подавления гормонов было продление этого периода приблизительно до недели. Даже под микстурой Тигнари становился раздражительным и гиперчувствительным — слух и обоняние становились острее, а случайные прикосновения пробуждали желание ответить насилием. Когда медикаментозно подавленный гон заканчивался, Тигнари на сутки сваливался с мигренью и слабостью.

***

Их отношениям с Сайно было меньше трех лет, однако генерал махаматра видел Тигнари в гоне трижды. Они уже давно были друзьями и союзниками, Сайно часто навещал их с Коллеи в Гандхарве — в тот раз, три года назад, деревня в лесу Авидья стала для него перевалочным пунктом после миссии в пустыне. Почти неделю Тигнари изводил подчиненных замечаниями и лекциями, поводом для которых могла послужить самая мелкая оплошность — сил сдерживаться у него хватало только с воспитанницей, остальных он не щадил. Судя по слабости и головной боли, гон заканчивался, поэтому он поручил Коллеи возглавить плановое масштабное патрулирование — отряд выдвигался в три часа завтрашнего утра и возвращался на закате. Его ученица обладала навыками выживания в лесу, какими могли похвастаться далеко не все взрослые стражи, и под наставничеством Тигнари она их лишь улучшила. Коллеи, тут же занявшаяся подготовкой похода, была рада ответственному поручению, и это сгладило напряжение, которое она испытывала рядом с учителем всю неделю. Видеть, как Тигнари будет весь день лежать пластом, ей точно было ни к чему. Появление Сайно оказалось совершенно некстати. Отдав последние распоряжения перед своим вынужденным выходным, Тигнари возвращался в дом, когда в нос ударил букет запахов: пот и песок, выгоревшие на солнце волосы и ткань — пустыня. Ноги ослабли, голова закружилась, но он рывком открыл проход и увидел генерала махаматру — тот, стоя ко входу спиной, выкладывал из походной сумки баночки со скарабеями, а на столе уже лежало несколько красноплодников. Все это Тигнари отметил краем сознания, поскольку его взгляд прикипел к обнаженной коже, сухим мышцам, едва заметным разводам высохшей соленой влаги, прочертившей участки покрытого пылью тела. Тигнари не хватало кислорода, но, отчаянно глотнув воздуха, он только глубже увяз в ловушке. Сайно. Генерал махаматра обернулся. В любое другое время Тигнари, сморщив нос, выдал бы другу полотенце и подтолкнул в сторону озера, но сейчас он бы припал к его шее, вылизал кожу, смешал их запахи, оставил свой, он бы… — Если ты сейчас же не оденешься, как нормальные люди, будешь ночевать в лесу… — зашипел лесной страж. — И снимай в моем доме этот идиотский шлем! Несколько секунд Сайно не шевелился, затем, не отрывая от Тигнари внимательного взгляда, снял шлем и положил его рядом со скарабеями. Медленно открыв свою сумку, он вытащил походный плащ, перекинул его через руку и осторожно двинулся в сторону Тигнари. Тот только сейчас осознал, что загнанно дышит, и не сразу понял, что в горле глухо заклокотало, когда Сайно приподнял руку на уровень лица, намеренный до него дотронуться. — Ты горишь, — констатировал Сайно, убрав руку на середине движения и примирительно отступив на полшага. Еще раз визуально оценив состояние Тигнари, он отошел ко входу. — Пойду искупаюсь. Генерал махаматра вышел, аккуратно закрыв за собой. Тигнари направился в свою комнату, спиной упал на кровать и обессиленно застонал в ладони, средними пальцами зажимая уголки глаз, из которых брызнули слезы горечи. Тигнари проснулся среди ночи с нестерпимой жаждой и желанием выпутаться из-под тонкого одеяла. Он был без обуви, но в одежде — отвечая себе на вопрос «Почему?..», он замер, огорошенный вызванным воспоминаниями о вчерашнем вечере стыдом. Метнув взгляд на часы, Тигнари убедился, что Коллеи еще рано вставать. Несмотря на это, в кухне горел свет и слышалась возня. На столике рядом с кроватью обнаружился кувшин с водой и полный стакан. Дрожа, Тигнари осушил половину, а затем непослушными руками начал стягивать с себя липкую одежду; в белье он забрался под одеяло, желая укутаться до ушей, и вздрогнул, наткнувшись щекой на что-то мокрое: полотенце. В носу защипало из-за заботы Сайно — бонусом к физической слабости и тяжести в голове последнего дня шла полная эмоциональная разбитость: ярость гона сменялась всепоглощающей нежностью к партнеру — которая так же останется болезненно невыраженной. Тигнари положил полотенце на край стола, перевернул подушку и лег, но не успел закрыть глаза, как в комнату проник свет из кухни — Сайно приоткрыл занавес и тихо позвал: — Тигнари… Уши дернулись назад, прижимаясь к голове. Тигнари почти подавил желание притвориться спящим и хотел отозваться, когда Сайно продолжил: — Я провожу Коллеи утром, отдыхай. Благодарность, переплетясь с чувством вины, хлестнула по обнаженным нервам. — Спасибо… — выдавил он шепотом, опасаясь, что голос подведет. Сайно подождал немного, но не вышел, а подошел к постели. Тигнари вцепился в одеяло. — Поменять полотенце? Тигнари прикрыл глаза и мотнул головой. Спустя несколько секунд лба коснулась теплая ладонь; плотнее смежив веки, Тигнари прильнул к ней — у него не было и шанса, чтобы проконтролировать этот жест. Рука замерла, а потом единожды погладила его по волосам. Сайно покинул комнату. Тигнари подтянул колени к груди, укрылся с ушами и, отчаянно обняв хвост, провалился в сон. Он проснулся вновь далеко за полдень от голода. В кухне никого не было, но в доме стоял запах свежего бульона. Тигнари вышел справить нужду, вернулся, принял лекарство от головной боли и щедро положил себе еды. Когда пришел Сайно, он уже уговорил половину миски. — Как ты? Сайно был закутан в плащ, несмотря на жару на улице. Шлема нигде не было видно. — В порядке, — пробормотал Тигнари, изо всех сил игнорируя чувство вины, скрутившее желудок. Лесной страж надеялся, что друг хотя бы спал после ухода Коллеи. Сайно подошел, сел напротив, положил руки на стол и продолжил с нескрываемым вниманием оглядывать его. Тигнари внезапно в полной мере осознал, какой дискомфорт должны были испытывать нарушители законов Академии, когда генерал махаматра настигал их. — Прости за вчерашнее… — Прошептал он, примирительно отвернув голову; уши плотно прижались в голове. Хвост мотнуло из стороны в сторону и Тигнари украдкой схватил его, удерживая на месте. Злость на свое предательское лисье тело ненадолго перекрыла другие эмоции, и Тигнари смог продолжить ровным голосом, умудрившись сохранить глаза сухими: — Ты волен ходить, в чем тебе комфортно… И мне нравится твой шлем. Сайно ответил спустя долгие секунды: — Я знаю. Узел в желудке начал раскручиваться, уши приняли нормальное положение, но хвост все еще не унимался — хорошо, что его скрывал стол. — Бронирует как-то царь Дешрет столик в ресторане на свое имя... — Хвост резко замер, Тигнари широко распахнутыми глазами уставился на Сайно, который с непроницаемым лицом продолжал: — Администратор его просит: «Продиктуйте, пожалуйста, по буквам». «Конечно! — отвечает царь Дешрет. — Птичка, скарабей, волнистая линия, солнце, опять скарабей, собачья…» Тигнари пробрало нервное хихиканье, из глаз начали течь слезы, которые пришлось вытирать ладонью. — Тигнари… — Сайно недоуменно моргнул, растерянным взглядом выискивая на лице друга признаки умственного повреждения. — Какие грибы ты тестировал целую неделю? Отсмеявшись, Тигнари честно, насколько мог, ответил, сочтя безопасным для своего эмоционального состояния смотреть Сайно в глаза: — Это всего лишь гормональный всплеск, вызванный генетической предрасположенностью. Завтра я окончательно вернусь в норму. Сайно коротко метнул взгляд на его уши, и Тигнари осознал, насколько откровенно прозвучало то, что он сказал. Казалось, будто для генерала махаматры все было очевидно. Казалось, что подсознательно Тигнари хотел, чтобы тот все знал. Лесной страж отвел взгляд и вцепился в миску с супом. Пальцы, державшие ложку, подрагивали, но он продолжил увлеченно есть. — Я могу помочь? «Можешь, — уверенно подумал Тигнари. — Если позволишь обнимать тебя, дышать тобой, если прижмешь к себе так, чтобы было не вздохнуть…» В носу снова защипало, когда Тигнари вспомнил теплую ладонь на своей голове, представил руки Сайно, поглаживающие по спине, плотно сжимающие талию… Когда он последний раз позволял кому-то себя обнимать? Он отрицательно замотал головой, пытаясь избавиться от неуместных фантазий. — У меня все под контролем. — Знаю, — Сайно кивнул. — Но я спросил не об этом. Тигнари вскинул на него взгляд и резко выдохнул. Могло ли быть так, что Сайно действительно все понял? Могло ли быть так, что он все понял и предлагал себя? Что хотел того же. Из глаз опять потекло, и Тигнари запрокинул голову, зажимая переносицу. — В этот раз я не самый гостеприимный хозяин. Светочувствительность и мигрень доконают меня, если я снова не лягу. С минуту спустя Сайно молча забрал его миску и поставил в мойку. — Принести лекарство? — Уже принял, — ответил Тигнари, вставая. На пороге спальни он тихо произнес, не оборачиваясь: — Спасибо... Наедине с собой Тигнари дал себе волю пофантазировать о безумствах и захваченным гормонами разумом пытался понять: почему он лежит здесь один, зарывшись пальцами в собственный хвост и пуская на подушку тихие слезы жалости к самому себе, когда Сайно находится меньше, чем в пяти метрах от него? Тигнари осознал, что Сайно — единственный, кому ему хотелось открыть эту сторону своей сущности и позволить тому помочь, но ему понадобилось еще несколько месяцев, чтобы убедиться, что он любит Сайно — давно и до боли в груди. Следующий гон он впервые провел как валука шуна.