Дафна

Как так получилось, что Люцерис запал на Эймонда, наверное, не знает даже Google. Просто однажды он проснулся и понял, что хочет ... хочет взять у дяди на память что-то из его вещей, чтобы, скажем, обнимать её перед сном, рассказывать ей всякие глупости и иногда жаловаться на полнейшее безразличие старшего родственника. Но Люцерис был адекватным молодым человеком, поэтому он отчётливо осознавал, что максимум, что можно получить от Эймонда: удар кулаком в ёбыч, сексуальный шрам на глазу в отместку за дела давно минувших дней, ну или, на худой конец, сувенир в виде огромной какашки из магазина приколов. Последнее, кстати, и вовсе не шутка: именно такой подарок преподнёс дядя племяннику на шестнадцатые именины со словами: «Самому уникальному в мире человеку, такому же, как этот подарок». В общем, Эймонд и романтика сочетались примерно так же хорошо, как жирный узбекский плов и панкретатит, то есть никак. Поэтому Люцерис решил не ждать милостей от судьбы и просто взять самому то, что ему понравится, в комнате дяди. Украл сердечко? Вот и расплачивайся, не обеднеешь. Восемь часов вечера, Эймонда дома нет (кажется, он отчалил с подружкой на свидание, вот говнюк. Жизнь боль, теория относительности пиздёжь, взаимной любви не существует). Люк сослался на головную боль и покинул ужин раньше обычного. Вот только он пошёл не в свою комнату на первом этаже огромного дедушкиного особняка, а осторожной походкой ниндзя пробрался в комнату своего ненаглядного. Опа, дверь не закрыта, кажется, сегодня чертовка-судьба играет с Люком на одной стороне поля. Что ж. Между слабоумием и отвагой он выбрал отвагу и смело вошёл туда, где его не ждали. Комната небольшая, но вполне уютная. Справа от двери огромная кровать («Зачем ему двуспальная кровать?», — подумал Люк), шкафы с книгами, слева — гардеробная с зеркалами в полный рост. Люцерис задумчиво провёл пальцем по книгам: тома по философии, работы на мёртвом валирийском языке, трактаты по экономике и психологии. Фу, фу, фу, уберите это, ску-ко-та. Открыл шкаф с одеждой, чтобы в очередной раз убедиться, что Эймонд был педантичен во всем, вплоть до трусов. Вещи Эймонда были разложены на полочках по цветам и категориям: белые боксёры, тёмные плавки, рубашки, футболки, джинсы. Глазу не за что было зацепиться, а время между тем летело быстрее шлюхи с небоскрёба: надо было что-то взять себе на память и валить отсюда, пока Снежная королева не вернулась и не заставила собирать племянника слово «вечность» только не из осколков льда, а из его костей. Люк отрешённо рассматривал вещи в шкафчике Эймонда, когда нашел странное: длинные жемчужные бусы в стиле 20-х? 30-х годов? Он что, дарить их собирается девчонке? Всё-таки у него есть подруга, и все россказни о чудесных свиданиях не пиздежь. Настроение вмиг испортилось, как прошлогодний подгнивший навоз. — Я занят, мне нужно доделать Гегеля, — голос Эймонда прозвучал где-то совсем близко, словно он вот уже на подходе к дверям. — Нет, нет, нет, нет. Когда он успел вернуться? Она что, его отшила? — Люк дёрнулся сначала к двери, потом понял, что не успеет незаметно покинуть место преступления, поэтому прыгнул кузнечиком под кровать. Через пару секунд дверь открылась, и хозяин вошёл внутрь. Люцерис старался успокоить дыхание и весь обратился в слух. То, что произошло далее, больше подходило для сюжета артхаусного кино, но жизнь, как известно, порой умеет смешнее, чем в артхаус. Эймонд постоял с минуту молча, потом повернул ключ в замке («Отлично, просто кайф», — подумал Люк), подпёр дверь стулом и подошёл к шифоньеру. Очко Люка медленно, но активно сжималось, словно соска во рту младенца. Эм, боги милосердные, хоть бы он не завалился сразу на постель, хоть бы он ушёл принять душ, и бедный Люк смог бы позорно, но незаметно покинуть комнату дяди. Шаги прекратились, и Люк уже начал успокаиваться, как Эймонд начал напевать. Эймонд? Напевал? Что дальше? Мы наконец-то откроём жизнь на Марсе? Узрим второе пришествие Христа? Эймонд окажется би? Поцелует Люка? Варианты один невероятнее другого менялись в голове, словно узоры в калейдоскопе. Наконец, кровь перестала выстукивать в голове барабанный ритм, и Люк осторожно выглянул из-под кровати. Семеро его пощади, лучше бы он потерял глаз в тот злополучный вечер на Дрифтмарке. Эймонд медленно снял с себя джинсы и рубашку (фига он поджарый, так бы и облизал его), открыл один из шкафчиков и достал оттуда ... чёрные чулки в сеточку. Быстрым уверенным движением он зафиксировал на талии пояс и медленно начал натягивать чулок на ногу. Он поглощал щиколотку чёрным лоснящимся питоном, и зрелище это заставило Люка сглотнуть. Закончив с чулками, дядя игриво нацепил на грудь тонкий кружевной бюстгальтер, и тут Люк совершенно точно осознал, что шансы покинуть эту комнату живым, здоровым и при памяти стремятся к минус бесконечности. Когда Эймонд достал ярко-алую помаду, Люцерис начал торговаться с всевышними силами: он клялся , что станет монахом и вечно будет служить культу, если боги помогут ему покинуть эту комнату незаметно. Он был готов обратиться в комара, муху, да хоть таракана, чтобы бесславно сбежать и сохранить странные тайны своего родственника за семью печатями. Тем временем помада кровавыми маками ложилась на губы родича, отчего они казались огненными, словно пасть дракона. Эймонд был сумасшедшим, и он был прекрасен. А боги молчали, потому что, как помнил Люк из курса древнегреческой мифологии, боги сами были заняты сексами с людьми и до проблем глупых Люцерисов, сующих нос не в своё дело, богам было до пизды. В общем-то, можно было дождаться окончания бурлеск-шоу и досмотреть его неподвижно, но тело Люцериса затекало всё сильнее и сильнее, поэтому он решил немного повернуть корпус. Краааак. Противным кракающим звуком хрустнула коленка в вечерней тишине комнаты. Вечер явно пошёл по тому месту, которое обычно показывает Волочкова в сторис. Эймонд перестал напевать и медленно начал приближаться к кровати. Кто же знал, что у Эймонда абсолютный слух? Не то чтобы он мог услышать из соседней комнаты, как родители ночами договариваются, куда бы сплавить детей на лето, но совершенно точно он понял, что звук доносится со стороны кровати. Точнее, из-под кровати. Где, по всем законам физики и здравого смысла не должно было быть никого. Эймонд давно не верил в домовых, русалок, честность президента и прочие мифические вещи и совершенно заслуженно полагал, что при встрече с домовым пугаться должен домовой, а не Эймонд. — Что ты здесь делаешь? А ну вылазь, сучонок! — ярко-красные губы вопрошали сурово. — Эймонд, я все объясню, — что он собирался объяснить? Что залез к нему в комнату, чтобы взять чужие вещи? На память? — Я... я … я… — Головка от хуя. Я в последний раз тебя спрашиваю. Что ты ЗДЕСЬ делаешь? За солью зашёл? «Скорее, за перцем», — подумал Люк, — «жгучим, острым, продирающим нутро до яичек». Что сейчас сделает Эймонд? Ударит в пах, надерёт зад, заставит сожрать вонючий пирог с субпродуктами в исполнении тётушки Алисенты? Думать о близкой перспективе физической расправы не хотелось. Но Люк сам бы убил любого, кто посмел бы застать его за таким эм... странным занятием. — Охуенно выглядишь, — пытается подлизаться Люк. Но брови Эймонда нахмурены, крылья носа подрагивают, губы сжаты. — Бить будешь? — обречённо спросил Люк. Ну вот что он за человек? Почему он всегда попадается, когда делает какое-то говно? — У меня есть идея получше. Думаю, тебе понравится. Раздевайся. — Может, не надо, дядя, я забыл подмыться, — сарказм явно не помог разрядить обстановку в комнате, но разве у Люцериса есть выбор? *** Через час Люцерис Веларион, наследник огромного поместья на Дрифтмарке, многообещающий студент первого курса отделения дипломатии самого навороченного университета в стране, юморист, атлет и просто красавец крадучись вышел из комнаты дядюшки Эймонда. Время было около полуночи и перед Люком стояла в общем-то довольно простая задача: дойти без палева до своей комнаты на первом этаже через два пролета лестницы, повернуть налево и скрыться в недрах ночного поместья. Незамеченным! Задача казалась вполне реальной, если бы не пару но. Сложновато было идти в обтягивающем тело, словно презерватив, костюме медсестры. Это недоразумение и костюмом нельзя было назвать, ведь оно даже не прикрывало задницу, на сиськах были вышиты пошлые красные кресты, а в жопу колючей проволокой впивались красные стринги на два размера меньше, под расстегнутым верхом костюма виднелся непристойный бюстгальтер красного цвета. Люк ковылял на огромных 12-сантиметровых каблуках, словно уточка с диагнозом плоскостопие. «И почему только в сказках принцесс называют утицами, блять?» — некстати подумалось ему. — Фух, один пролёт прошел, никого в гостиной, вроде, нет. Кажется, боги услышали молитвы Люка: коридоры пустовали, он сумел выкарабкаться из комнаты дяди живым, без синяков и разбитых рёбер, злосчастный лестничный марш кончался совсем рядом. Настроение поднялось, колпак на голове совсем не раздражал, а красная помада казалась ... вполне уместной. Мир внезапно стал добрым и приветливым, как вдруг из комнаты напротив показался тёмный силуэт. Люцерис уже и не вспомнит, как умудрился наебнуться с лестницы. Кажется, у него подломился каблук, или подвернулась коленка, или узкие стринги неожиданно ожили и подтолкнули своего незадачливого обладателя преодолеть остальную часть лестницы быстрее и эффектнее. Размазанная помада, колпак, съехавший с головы, разодранные локти и порванные колготки — вот во что превращает любопытство юных наследников известных политиков. — Your bunny wrote, — выругался Люк, — кто это? — Боги, что я вижу? Племянник? Тебя волки драли? — голос Эйгона звучит нежнее песни, ухмылка на губах расширяется, словно гармонь. — «Скорее, Леголасы», — подумал Люк, а вслух сказал: — Отъебись. Я готовился к роли. Играю в сценке в университете. — Драмкружок. Кружок по фото. Кого играешь? Джульетту? — насмешливо уточнил Эйгон. — Эм, да, почти. Дафну. Прости, Эйгон, репетиция закончилась, мне нужно снять с себя реквизит. — Я с удовольствием сходил бы на это представление. Пригласишь?