Ibackyou

      Его подбросило от грохота. Такемичи, открыв глаза и совершенно не проснувшись, уперся взглядом в потолок, пытаясь понять, что произошло. Что-то грохнуло ещё раз, и до его просыпающегося мозга дошло — Мизуки гремит посудой на кухне. Теперь он разбирал звуки: позвякивали чашки, лилась вода и через раз стукались друг о друга тарелки в сушке. Сестра, судя по всему, вновь вскочила с утра пораньше. Он, способный проспать всё на свете, искренне пытался выведать у неё секрет, но Мизуки лишь отмахивалась, смеясь. Так и жили: она пинками поднимала его в школу, а он заканчивал все ночные домашние дела, когда сестра вырубалась вечером на диване.       Такемичи потянулся. Судя по всему, его так вырубило после всех этих скачков во времени — на этом моменте что-то вновь ёкнуло — что затекло всё что можно. Он, не сильно открывая глаза, попытался нашарить тапочки под ногами, но ноги вниз не спускались.       Такемичи вскочил, скидывая одеяло и судорожно оглядываясь по сторонам. Он спал на футоне — абсолютно точно он спал на футоне, тонкое одеяло сбилось в складки, вокруг валялись его же вещи — вот только в их общем доме на троих они поставили кровати. От ещё одного взгляда на комнату по спине вновь пополз холодок. Такемичи будто вспоминал всё со стороны: как они с Мизуки разгребали беспорядок в его комнате, как купили старый напольный вентилятор в ломбарде, и как он на протяжении четырех лет, просыпаясь утром, упирался взглядом в этот самый потолок.       Такемичи совершенно точно находился в их с Мизуки старом доме.       Седзи открылась и сестра на цыпочках проскользнула в комнату; за ней следом потянулся и запах домашней еды, от которого у него заурчало в животе. Мизуки руками вытирала волосы: постоянно мыла перед школой, пусть и приходилось вставать раньше. Вот и то, что он не спит, она заметила, лишь когда уперлась ногами в футон.       — Ты чего так рано в выходной подскочил? — взглянула на него, хмуря брови.       Такеими перевел взгляд на календарь — знать бы ещё, какое сегодня число, подумал он — и снова на неё. И действительно, видимо, в школу им сегодня было не нужно: Мизуки, судя по часам на стоявшем рядом будильнике, уже должна была быть готова, а сейчас она стояла перед ним в старых домашних тапочках и растянутой тунике.       — Какое сегодня число? — Такемичи знал, что выглядел странно, но сестра либо решила, что он просто не до конца проснулся, либо не обратила внимания, поэтому лишь молча махнула головой на календарь:              — 9 июля. Суббота. 2011 год. Сказать, что ты в Токио? — он, несмотря на накатывающую панику, усмехнулся. Уж сарказма ей периодически было не занимать.       Такемичи поднял взгляд и невольно засмотрелся. Мизуки была милой; никто не называл её красавицей школы — она и не просила, говоря, что самая обычная, хотя Аккун раз через раз и говорил ему, что ей подкидывают в парту приглашения на свидания. Сейчас, в свои двадцать с небольшим, он готов был с этим спорить — для него они с Хинатой были самыми-самыми. Захотелось себе дать подзатыльника — сестра даже в подростковые года не позволяла себе расслабиться — лишь два раза соглашалась, чтобы её проводили до дома, а после отмахивалась, говоря, что просто не её — Такемичи тогда, влюбленный по уши в Хинату, и вправду ей верил.       Сейчас же, несмотря на старый дом и отмотанное назад время, он видел свою дорогую Мизуки из будущего: ловящую радость жизни и параллельно с этим несущую в груди вечную тоску. Ему, придурку, надо было понять, что даже сильная характером девочка — а она была именно такой, хотя и не признавала — в шестнадцать будет надрываться, чтобы склеить вместе трещины их дома.       Мизуки присела рядом, озадаченно вглядываясь в его лицо:       — Ты чего, Мичи? — её растерянность явно читалась в голосе, — что случилось?       Такемичи почувствовал, как в уголках глаз собираются слезы. Он совершенно не имел понятия, кто был её парой — да и как бы он мог. Вот только представлять, что сестра действительно будет испытывать такую боль ещё раз у него на глазах, было невыносимо. Мысль о том, что надо быть рядом, более сильным, более поддерживающим, не просто мелькала где-то на задворках — била молотом, и он, рванувшись, притянул её к себе, обнимая.       Мизуки спустя пару минут пробормотала ему куда-то в шею:       — Ты сегодня аккуратнее там, я тебя прошу. Чёрт его знает, что за ребята.       Такемичи отодвинулся и недоуменно взглянул на неё в ответ. Похоже, ему снова придется выпытывать у Аккуна, с кем они собираются драться.       — Я понимаю, что тебя сам главарь позвал, но как бы эти твои банды тебя не довели куда не надо, — сестра тем временем продолжила, хмурясь. Явно не одобряла, — поэтому, правда, аккуратнее.       Такемичи втянул воздух. Пазл сложился: ему предлагал вступить в банду тот самый блондин, Майки, и, судя по всему, с ним он и должен встретиться. Вот только черта два он знает, где эту банду искать.       Вопрос решился сам собой: Такемичи уплетал домашние онигири, когда позвонил Аккун, чавкая в трубку и сообщая, что будет через минут двадцать.       Друг выглядел довольным: уж Такемичи-то знал, когда тот специально прихорашивался к «особенным встречам», как они это называли. Мизуки тоже прыснула: она, знающая его парней несколько лет, как раз застала тот момент, когда они все начали смотреть на девчонок и пытались как можно круче выпендриться, что в старой школе, что в новой. Сестра вообще часто шутила про то, что их решение о совместном переводе в нынешнюю школу после переезда было караулом для этой самой школы. Такемичи лишь пожимал плечами: друзья, наплевав на ранние подъемы, не бросили его, и именно это вызывало в груди ещё больший приступ любви к ним.       Они вылетели из дома на велосипедах, на ходу дожевывая еду и махая сестре, мол, не волнуйся, все будет нормально.

***

      Мизуки проводила взглядом удаляющихся парней и стекла вниз по косяку, усаживаясь на фанерные ступеньки. То, что брат дрался в разных школах, уже стало обыденностью — она каждый раз мысленно металась между желанием надавить на него и заставить бросить потасовки и в тот же момент понимая, что не ей вмешиваться в его жизнь, хотя бы пока. Такемичи день за днём приходил с побитым лицо, и она порядочно извела на него эластичные бинты, особенно пару дней назад. Он тогда ввалился, еле держась на ногах, запыхавшийся и так тяжело дышащий, что она кинулась смотреть, нет ли кого снаружи.       И вот теперь его пригласил в банду какой-то чувак. «Крутой чувак», по словам Мичи и Аккуна, но в ней подобное описание ничего не вызывало. Крутость у её парней в основном определялась тем, насколько хорошо кто-то мог драться, означая то, что её брат сейчас ехал к по меньшей мере не слабакам. Это-то и пугало: одно дело, пока они мутозили друг друга во внутренних разборках между школами, на которые общеобразовательные организации радостно закрывали глаза, и совсем другое, если это вырастало в масштабы крупной городской банды.       Отговаривать его было бесполезно. Они были безусловной поддержкой друг для друга, в том числе и по части советов, вот только здесь Мизуки была бессильна. Она понимала причины — брат, пытаясь заглушить внутреннюю неуверенность, вселённую в него собственными родителями, лез на рожон каждый раз. В тот момент, когда в их жизни появилась Хината, всё усилилось. Такемичи словно считал, что ему надо быть сильным и защищать их, а где эту силу получить, кроме как в драках, не знал. Когда он вернулся с последней потасовки, Мизуки подумала, что его что-то подорвало — настолько растерянным и буквально пришибленным он выглядел. На следующее утро, столкнувшись с ним на кухне, она застыла, глядя на него — казалось, за ночь что-то произошло, и теперь в глазах её брата сквозило отчаяние, причины которого она понять не могла.       В реальность её вернул звонящий телефон. Дедушка, владеющий небольшим магазинчиком неподалеку, спрашивал, сможет ли она сегодня выйти. Она бегала туда, когда позволяло время в учебном году, больше помогая им на каникулах, а добрая пожилая пара, зная её с момента переезда, всегда была рада лишним рукам и никогда не скупилась заплатить за работу. Они-то и настояли, чтобы она отдохнула и не работала пару выходных, но у бабушки разболелась голова, и нужна была помощь.       Отказать им она не могла, да и не собиралась, поэтому, приведя себя в приличным вид, примчалась к ним на велосипеде через полчаса. Утром субботы посетителей не было, но нужно было разгрузить товар. Где-то на заднем фоне, пробираясь через небольшие улочки, раздался рев мотоциклов, и навязчивая мысль вновь проявилась. Мизуки лишь усмехнулась про себя. У них денег не было много от слова совсем, но те личные, которые оставались в конце месяца, она откладывала, копя. Такемичи говорила, что на будущее — а сама, лежа ночью под звездным небом на крыше, думала о том, что когда-нибудь, через много-много лет, ездить по улочкам спального района она будет на старом, но желанном мотоцикле. Всё это было так далеко, что она даже не воспринимала подобные мечтания всерьёз — но мысль, не спрашивая, появлялась, пробуждаемая внезапными байкерами.       Насмотрелась кино, подумала она. Мало ей разбитого лица брата, так ещё и самолично решила убить себе все коленки. Не хватало ещё того, чтобы Такемичи об этом узнал — он, несмотря на свою частую и потрясающую наивность, умудрялся читать её скрытые желания на раз. Правда, на понимании всё чаще всего и останавливалось — Мизуки успокаивала себя тем, что у него просто бунт гормонов, перебесится и будет разумнее. В её параллели хватало парней его возраста, на которых можно было бы равняться — и учатся, и ведут себя прилично. Периодически она подавляла в себя ноющее чувство — как бы она не любила брата, всё же иногда хотелось знать, что не ей придется волноваться за него, а что он окажется рядом, когда она будет падать. Мизуки в такие моменты всегда себя одергивала: да, Такемичи чаще создавал беспорядок в доме, чем убирал, синяки на нем были обычным явлением, да и целом она раз через раз боролась с желанием его хорошо встряхнуть, но, окажись она в беде, знала — он убьется, но придет.       А с помощью по дому они постепенно справятся.       Юки-сан ждала её, сидя на ступеньках. Будучи соцработником какого-то там отдела по работе с несовершеннолетними — Мизуки каждый раз запоминала и каждый раз забывала название — она периодически заходила к ним с проверкой. Будь на её месте какой-нибудь другой человек, пришлось бы им фигово. Юки-сан же было едва больше двадцати, и их к ней прикрепили как маловажных — а она сдружилась с Мизуки, с первого взгляда поняв ситуацию. Вот и заходила раз в месяц, занося сладости и заставляя рассказывать все новости, а потом строчила одинаковые отчеты родителям Такемичи о том, что всё нормально, приезжать не нужно.       Они с Такемичи сначала опасались, потом отнекивались, а когда наконец-то поняли — сидели и пускали сопли после её очередного визита. Юки-сан прекрасно знала и личное дело семьи, и видела их дом — Мизуки, несмотря на занятость, пыталась держать его в порядке — а на драки Такемичи они договорились закрывать глаза, поэтому каждый её визит был лишь формальностью. Только вот им обоим, лишенным общения со взрослыми, нужен был кто-то, кто смог бы направить — Юки-сан, в первый раз уходя от них, впихнула Мизуки в ладошку свой номер с просьбой писать как можно чаще — и теперь, не набиваясь специально в друзья, стала одной из тех немногих, кто хоть как-то не давал им упасть духом.       Если Такемичи при общении с ней больше робел, чем слушал, то для Мизуки гостья была действительно важным советчиком, пусть каждую мысль и приходилось обдумать по несколько дней. Юки-сан была молода, но, в отличие от них, не была вытеснена на край семейного дерева. Там, где Мизуки была готова драться волком, она находила обходной путь и вытаскивала её из безысходности. Она не была ближайшей подругой — всё-таки сказывалась разница в возрасте и жизни, не была и идолом — но они оба знали, что случись что, Юки-сан будет рядом.       Такемичи не брал трубку, и Мизуки хотелось конкретно так наддать ему. Знал ведь, какое сегодня число, но опять со своими бандами забыл.       — Дерется? — гостью сидела за низким столиком и протягивала ей пирожное, — ешь и успокойся. Такемичи дурак, но не настолько, чтобы в день моего прихода учудить что-то смертельное.       Мизуки хихикнула. Юки-сан притащила пачку каких-то вкусных десертов — знала, чем подкупить её — и теперь, рассказав все новости и потребовав отчета, что произошло у них, пыталась её успокоить:       — Он тебя любит, правда. И девушку свою любит. Если будет что-то серьезное, звони, я ему втолкую.       — Я просто боюсь будущего, — Мизуки уселась на пол, поджимая ноги и глядя исподлобья на гостью, — у нас через год проявятся метки, закончится школа и пособия на жизнь.       Та вскинула брови.       — Родители Такемичи прислали пару дней назад письмо, — она передернула плечами, отворачиваясь, — написали, что после окончания учебы они вычеркнут его из завещания. Я-то работать буду, прокормимся, да и в табеле у меня вроде пока нормально всё, а с ним что делать? Не хочу, чтобы он всю жизнь едва концы с концами сводил. А для этого надо поступить в вуз, а как это сделать, если он только носится по дракам с друзьями?       — Пусть поступает в колледж. Или на заочное. Возьмут, если заплатите часть или с табелем поправите ситуацию, — Юки-сан глядела серьезно, — если честно — прекрати его вытягивать. Справится и без тебя. Он сильный, пусть и ведется за другими.       Мизуки лишь молча насупилась. Легко было говорить — хотя она и понимала, что Юки-сан не имела ввиду бросить брата, но позволить тому ввязываться в дикие стычки было тоже нельзя.       Усталость накатила резко. Так часто происходило в последнее время: она просто отмахивалась, не обращая внимания. Хотелось кинуться к кому-то, уткнуться в грудь и выплакаться. Юки-сан понимала её и без всего этого, но иногда нужно было выплескиваться. Такемичи дрался, а ей пока не нашлось занятия, чтобы все чувства не превращались в слезы.       — Иди сюда, — та поманила её к себе, раскрывая руки для объятий. Понимала, что не совсем то, что надо, но пыталась хоть как-то помочь. Мизуки, тихо шмыгнув носом, проскользнула под руки и, положив голову на плечо, закрыла глаза.       Меньше года. Осталось меньше года до того, как они смогут работать на нормальной работе, учиться и не оглядываться на взрослых.       Меньше года до того, как у неё расцветет метка.