Ibackyou

      Мизуки влетела в больницу, едва не сбив медсестру на входе. Та, окинув её недобрым взглядом, на сбивчивый вопрос про реанимацию буркнула что-то про седьмой этаж. Юки-сан параллельно с этим висела на телефоне, объясняя ей про документы и про то, что она уже едет, пока Мизуки неслась к лифту, на ходу скидывая с себя мокрое пальто и задней мыслью понимая, что потом придется сильно извиняться перед персоналом — с неё, пронесшейся на велосипеде под проливным дождем и собравшей всю возможную грязь, на светлый пол больницы натекла пара мутных луж.       Первой до неё дозвонилась скорая — она, готовя ужин на кухне, не сразу услышала, а когда всё-таки добралась до телефона — ей одновременно звонили с трех номеров, а пропущенные перевалили за десяток. Медсестра сказала про Такемичи — Мизуки уже на фразе «ранение, везем в больницу, приезжайте» отключилась, начав задеревеневшими руками шариться вокруг, пытаясь отыскать необходимые вещи. Через секунду подключилась Юки-сан, протараторив, что едет из пригорода и скорее всего попадет в пробку, а потом до неё все-таки дозвонилась Эмма, рыдая в трубку, и это-то и пугало больше всего — младшая Сано ревела так, только когда до этого ранили Дракена.       Последний день октября выдался дико дождливым — с утра зарядил ливень, так и не прекратившийся до вечера, и весь город стоял в пробках и огромных лужах. Застряла и Юки-сан, и Мизуки, мчась на велосипеде в больницу, молилась, чтобы ей не пришлось ждать выставленной за дверь — родители Такемичи, насколько им было известно, были в длительной командировке в другом городе, и персонал больницы вполне мог не пустить её без соглашения кого-то из приставленных взрослых. Про то, как бы ей самой не угодить на койку на таких дорогах, она не думала — колеса, раз через раз петляющие в стороны по воде и окатывающие её грязью, то и дело надрывно скрипели — но мысль о том, что брат каким-то образом пострадал, затемняла всё остальное.       Эмма говорила, что стычки между бандами происходили достаточно часто — но ни из её рассказов, ни за прошедшие несколько месяцев Мизуки не слышала такой реакции на драку. А тот факт, что в больнице, похоже, оказался не только Такемичи, но и некоторые командиры отрядов, всё больше подтверждал её догадки о том, что дело вышло за рамки обычных пацанских разборок.       Судя по всему, брат влез во что-то серьезное, и она обязательно припрет его хорошенько, когда разберется с документами, опекой и больницей.       Она всё-таки врезалась — в Эмму — когда двери лифта открылись на нужном этаже. Ту, похоже, отправили за питьем — в руках у неё были два пластиковых стакана, через секунду оказавшихся на них обеих, но Мизуки даже не дернулась — не то чтобы она вообще уже различала количество оказавшейся на ней за последние полчаса воды. Молча, глядя на заплаканные глаза, притянула к себе и стиснула до хруста. Эмма, всхлипнув, уткнулась куда-то в шею — ребенок ребенком, вот правда. Неудивительно, что Дракен к ней на шаг ближе подойти боится — но, если честно, казалось, что у них-то двоих точно всё будет вполне однозначно.       Мизуки и не заметила, как разревелась сама. Лишь почувствовала что-то соленое во рту. Так и стояли, обнявшись, в проходе, и ревели — Эмма со всхлипами, заглушаемыми грязным пальто, а она сама — молча, кусая подрагивающие губы. Адреналин, гнавший её вперед по улицам, похоже, постепенно утихал, и её начало трясти и от холода, и от происходящего, сводя пальцы на руках и сжимая грудь в тиски.       В коридоре сбоку толпились люди. Эмма, держа её за руку, вела их вглубь, петляя между взрослыми и подростками. Мизуки мельком заметила разные куртки: светлые — незнакомые, темные — Тосвы. Она не знала никого, кроме некоторых капитанов — но их лиц здесь не было. Судя по всему, в коридоре толпились не сильно раненые: до неё долетали отрывки слов и разговоров — родители ругались на детей, выплескивая всё беспокойство, а те лишь отмахивались и отводили глаза. Впрочем, будь здесь кто-либо знакомый, она бы не заметила — пыталась высмотреть брата. Эмма же вела её все дальше, в конец коридора, где было свободнее; именном там, через полупрозрачную дверь, туда-сюда шнырял персонал, а над входом горела «реанимация».       К только прооперированным, естественно, никого не пускали, но Мизуки на правах родственника выпытала информацию — Такемичи, по словам врача, был в средне тяжелом состоянии. Побитый, с трещиной в ноге, но живой. Правда, есть ещё небольшое сотрясение, но на фоне некоторых других — на эти словах пожилой мужчина устало вздохнул, кидая неопределенный взгляд куда-то в угол — это ничего. Ей сказали ждать кого-то из взрослых для заполнения документов — ожидаемо — но попросили не слишком лезть с разговорами — судя по лицам снующих медсестер и врачей, сегодняшняя стычка была богата на травмированных.       Мизуки устало огляделась. Большая часть людей, видимо, забрав своих детей-родственников-друзей, отдалялась в сторону выхода, так что около реанимации теперь стояли лишь они с Эммой. Та, казалось, более-менее успокоилась — теперь уже не плакала, а лишь нервно закусывала губы, мечась взглядом между дверями операционной и противоположной стороной.       Окончательный масштаб произошедшего, дойдя до неё, стал удивлением. Последние несколько месяцев — с того самом июля, когда Такемичи умчался на встречу с Майки ака главарем банды — были мягко сказать странными. Мизуки тогда была готова волосы на себе рвать: пособирала информацию про Тосву, прижала парней-друзей брата — эта банда действительно выходила за рамки школьных стычек. Она Такемичи не принижала — но какого черта он был им нужен, понять не могла, с первых дней опасаясь за его сохранность. Вот только брат, хотя и приходил с синяками, выглядел подозрительно довольным — на её вопросы же вскидывал невинно глаза и увиливал. Мол, сам ещё не во всем разобрался, да и знакомить её лишний раз с местными авторитетами не хочет.       Мизуки же не то чтобы сама горела желанием дружиться с толпой подростков, у которых переходный возраст вылился во что-то подобное — да, она была как минимум скептически-агрессивно настроена, но кто бы не был. Такемичи же иногда словно действительно не доставало здравого смысла — в результате, в один вечер, вернувшись из банка, она обнаружила около их дома парочку мотоциклов, а на кухне — чинно попивающих чай парней. Те, пришлось признать, совсем уж гопниками не выглядели, да и подскочили знакомиться со всей вежливостью. Впрочем, хмыкнула она про себя, ей ли судить — достаточно на брата посмотреть. Как с ним Хината начала встречаться, боже.       Собственно, с того раза она и была знакома лично лишь с Майки, Дракеном и Мицуей — остальная же Тосва тусила отдельно, и, хвала богам, к ним домой не заявлялась. Встреча с Эммой произошла на фестивале — собственно, Хината уже была с ней каким-то образом знакома — Такемичи якобы непонимающе отводил глаза — и, несмотря на статус сестры главы банды, с ней они сдружились удивительно быстро. Мизуки, до этого имевшая в друзьях только Хину, сначала напрягалась, а потом плюнула — не ей судить людей по хобби их родственников.       Эмма, ясное дело, знала в Тосве большее количество людей, и уж совершенно точно волновалась бы за брата и Дракена. Вот только она сказала, что их с незначительными переломами и ранами поместили этажом ниже. Мизуки только собиралась спросить, что она делает здесь — Такемичи не в счет — как из-за угла показалась медсестра, ведущая под руки женщину.       Та, сгорбившись, еле шла. Мизуки сначала показалось, что ей плохо — а когда женщина, медленно повернувшись, кинула взгляд в их сторону, поняла — не показалось. Горе матери спутать было сложно — её глаза впивались в двери за их спинами, туда, где в данный момент пытались спасти кого-то из Тосвы. Она не была пожилой — даже издалека были видны гладкие руки и тонкая изящная шея, вот только на лице явным отпечатком залегли страх и отчаяние сегодняшнего вечера. Мизуки невольно вздрогнула — у неё руки тряслись от паники за брата, чувства же этой женщины, казалось, сбивали с ног даже их с Эммой.       Медсестры увели её в другую сторону — в том, что это чья-то мама, сомневаться не приходилось. Эмма же, вновь едва ли не плача, сползла на ближайшее сиденье и уткнулась взглядом в пол.       — Я теперь понимаю, почему ты не хотела, чтобы Такемичи вступал в Тосву, — Мизуки вздрогнула. Подруга, на её памяти, всегда была уверена в банде брата, — мне почему-то казалось, что раз они такие сильные, то ничего подобного не произойдет.       Ханагаки присела рядом, обнимая. Эмма развернулась, всё-таки стирая с щек пару новых слезинок и шепча сквозь трясущиеся губы:       — Не помню, чтобы наши так страдали после драк. Майки сказал, что у Вальхаллы всё еще хуже, но ни разу не доходило до того, что будет… До этого не дрались насмерть, а сегодня в разборки подмешались другие банды, встав против Тосвы, и в результате… — и вновь окончательно разревелась, утыкаясь Мизуки в плечо и без остановки всхлипывая. Та машинально прижала её к себе, поглаживая по волосам в попытке успокоиться, а сама была где-то не здесь. Ей казалось, что её трясло из-за адреналина — нет, что-то внутреннее сходило с ума по другой причине, думать о которой она даже боялась.

***

      Тело ломило так, будто по нему хорошенько прокатился Майки, до этого врезав в лицо своим фирменным с ноги. Такемичи буквально едва открыл глаза: должно быть, кулак в лицо прилично сказался, и теперь отекшие веки не хотели разлепляться. Он не был полностью в сознании: сил хватило лишь на то, чтобы окинуть взглядом место вокруг него. Всё чертовски плыло, наползая черными мушками перед глазами, но, похоже, он был в больнице. Белый цвет комнаты больно слепил глаза, и Такемичи сразу же закрыл их, погружаясь в комфортную темноту, чувствуя, как понимание начинает медленно утекать от него. Где-то раздались голоса: он слышал их словно издалека, не разбирая слов. Надо было бы показать, что он в порядке или хотя бы взглянуть на них, но сил не было.       Он не знал, сколько времени прошло с того момента, когда пришел в себя во второй раз.       Пожалуй, Мизуки была права, говоря, что с бандами связываться себе дороже — как минимум в том, что его теперь колотили еще даже более исправно. Она вообще, казалось, переживала из-за Тосвы больше него самого — хотя это ему следовало рвать себя изо всех сил, чтобы изменить её судьбу. Вот только, сколько бы он не думал, способов узнать, кто является соулмейтом до проявления метки, не было. Такемичи даже, изрядно насмешив друзей, — те считали, что он делает это, чтобы убедиться в предназначении Хинаты, — облазил городскую библиотеку при медицинском вузе. Ничего. Волосы рвать на себе хотелось в буквальном смысле.       Во всех энциклопедиях, статьях, опусах, заметках и миллиардах других вещей говорилось, что соулмейт проявляется только через метку. Никак иначе. Он сидел и читал про случаи, когда люди заранее считали себя парой — а в нужное время их метки не совпадали. Слава богу, что ему не пришло в голову так углубляться в информацию в предыдущем прошлом — он бы действительно с ума сошел после такого количества неблагоприятных историй. Правда, сносками в подобных статьях говорилось о том, что истинные пары могут и не состоять в романтических отношениях — теоретически это было возможно, хотя в большинстве случаев исход как раз и был противоположным. Тем не менее, в любом случае метка, горевшая красным цветом, приносила обладателю дикие боли, в конкретных случаях доводя до психических расстройств или самоубийства.       Всё это ничерта не помогало. Ему нужно было каким-то образом понять, кто был парой его сестры — единственной маломальской зацепкой послужила колонка в каком-то старом журнале, говорившая о том, что некоторые соулмейты испытывают схожие желания.       Такемичи тогда буквально взвыл. Мизуки делилась с ним мечтами и переживаниями — но черт его побери, она никогда и слова не говорила о своей паре. Её ритм жизни же, мотающийся между учебой, подработкой и домом, ничем значимым по увлечениям не выделялся из сотни жизней других подростков — как тут понять, кто из всего мира имеет схожие желания. В одном, правда, он был достаточно сильно уверен — никто из его четверки, знакомой с ней уже пару лет, не был её парой. Внутренняя чуйка, не иначе.       Проблема так и висела, Аккун угорал, всё еще считая, что Такемичи грузится из-за Хинаты — а он сам действительно не знал, что делать, когда возвращался из Тосвы домой и видел улыбку сестры.       К вопросу о судьбе будущей прибавлялся и вопрос о настоящем. С момента знакомства с Тосвой прошло три месяца: он если еще и не считал Майки и Дракена близкими друзьями, то как минимум чувствовал, что всё к этому идет. Те, казалось, приняли его ещё быстрее — несмотря на беспечность первого и устрашающий вид второго. Почему — оставалось загадкой.       Такемичи тусил с ними с того злополучного июля, познакомился с Эммой, — ему казалось, что та с огромным удовольствием сливает все похождения парней Мизуки, — дрался, возвращаясь домой в синяках, вновь получая уже от сестры, и с этой стороны жизни чувствовал себя подозрительно счастливым. Он не знал, когда вернется в будущее, — если вернется, — да и настоящее казалось счастливее. Хотелось сделать всё возможное для сестры — но Такемичи понимал где-то внутри, что был бы счастлив, проснись он старше и обнаружив, что дружба с ребятами сохранилась.       Слишком гладко, правда, всё не шло. Майки действительно сближался с ним, как и приличная часть командиров Тосвы — вот только он чувствовал сгущающиеся тучи, и, как оказалось, не зря.       Вся эта канитель с Вальхаллой грянула неожиданно для него, но, судя по всему, не была большим сюрпризом для Сано. Тот, собрав капитанов и зачем-то Такемичи — он искренне не понимал своё положение, будучи и не полноправным членом, но и не чужаком — и объявил о намечающейся битве. Сказал, не будет ничего необычного — столкнутся друг против друга, главари остальных банд проследят за порядком — на этом слове Такемичи невольно пискнул — и потом разойдутся. Звучало понятно, но когда у них всё шло по плану.       С Чифую Такемичи столкнулся после собрания. Тот был на нем как заместитель капитана первого отряда — что случилось с ним самим, он в курсе не был. Мацуно же подловил его, пока остальные громогласно — спасибо, Хаккай и Хамада — убеждали, что всех уделают. Сказал, что в Вальхалле друг — его капитан, и что во время битвы он постарается с тем поговорить, мол, хочет вернуть. Такемичи же, по его словам, мог бы проследить, чтобы никто им не мешал:       — Он упертый засранец, с первого раза не послушает, придется долго мозги вправлять.       Такемичи с Мацуно уже неплохо ладил — тот, правда, виделся с ним реже, чем глава, будучи куда более тихим — с первого взгляда, потом-то стало понятно, то нифига. В общем, звучало это слезно-сентиментально и Такемичи, всё это время бреющий на фоне страданий по сестре, поплыл и согласился.       Знай он, что будет на драке, собственноручно бы притащил Чифую мириться с другом в отдельное время. Сначала-то они действительно столкнулись чисто с Вальхаллой — Такемичи даже выдал в один момент речь, резко поднявшую всем желание надирать задницы, вот только потом начался какой-то кавардак. Противник, даром что управлялся заразой Ханмой, — а тот был хитрожопым дай боже, — заранее подбил некоторых присутствующих главарей выступить против Тосвы, и, в результате, в какой-то момент обнаружилось, что машутся они против не трёх, а четырех сотен.       С этим можно было справиться — Дракен, разбушевавшийся после слёз Ханагаки, был способен единолично разнести половину Вальхаллы — вот только самый замес происходил в стороне. Такемичи ничерта не понимал — Чифую, добравшийся-таки до своего друга, действительно пытался вправить тому мозги, а он прикрывал спину, чтобы не мешали, но вдруг откуда-то к этим двум примешались Майки, Кисаки, — этот что тут забыл, — и какой-то левый парень.       За Кисаки каким-то хером приперся его отряд. Ханагаки в целом как-то не сильно он нравился — опять работала внутренняя чуйка, а тогда же он готов был Тетте хорошенько вмазать, ибо дело набирало серьёзный оборот. Такемичи едва на ногах стоял, — всё-таки прилетело ему много и сильно, — а тут начался ещё больший замес с непонятными для него криками, обвинениями и кулаками.       Как он успел дальше — еще одна загадка. Чифую один из последователей Кисаки вмазал так, что тот слетел с груды машин, на которых всё это и происходило, шмякнувшись головой о землю. Появившаяся из-под него кровь спустила всё окончательно — в бой пошло оружие, Майки озверел, а что происходило между оставшимися — он не понимал от слова совсем.       Лишь в последний момент успел дать по запястью, выбивая нож и проваливаясь в забытье.       Всё это Такемичи вспоминал, лежа на больничной койке. Пора было открывать глаза — Мизуки, должно быть, уже вся с ума от нервов сошла, убьет же его.       Его снова окатило паникой. Потолок — который раз он уже просыпается, утыкаясь в него взглядом — совершенно не выглядел больничным. Нет, он выглядел потрясающе, абсолютно знакомым — тем же, каким он был в будущем, том, которое Такемичи всеми силами пытался исправить. Он подскочил. Дом — не старый футон и вентилятор, а новые кровати и вещи Хинаты на стуле — встретил его солнечным утром и ещё одним шумом на кухне.       Такемичи распахнул сёдзи так, что Мизуки, вновь ваяющая что-то на кухне, выглянула из-за угла. Она не изменилась: стояла перед столом с чайником в руках и бутербродом на тарелке, в домашней тунике и с растрепанной гулькой, смотря на него, вскинув брови. Ему показалось, что его пустили вниз пинком по склону — внутри дико заныло, затосковало так, что слёзы выступили на глазах сами собой.       Ничерта у него не получилось — сестра никогда ни в чем его не корила, но он не простит себя до конца жизни. Не исправил.       — Никогда не думала, что именно выбор свадебного платья сможет поднять тебя в воскресенье до обеда, — Мизуки, поставив чайник на подставку, полностью повернулась к нему.       Слезы у него все-таки потекли.       Она была такая же — родная, ничерта не изменившаяся — но глаза, отражающие солнце, пробивающееся сквозь створки, смеялись. Так, как он не помнил, так, будто и не было всех их годов жизни. Сестра не улыбалась, как делала до этого в его воспоминаниях — это не было нужно, он видел. Что нет у неё непроглядной тоски, что в глазах не застыла вечная и неисправимая утрата — в них он видел историю, которую ему необходимо вспомнить и которую он непременно у неё выпытает, плача и смеясь одновременно.       Мизуки протянула руку, вытирая его слезы, хмурясь, а Такемичи заревел ещё сильнее, замечая, как из-под ткани на локте красуется кончик метки.       Черной.