Ibackyou

      Мизуки разрывалась между желанием ворваться в палату, разнести там всё, дать Такемичи по башке, чтобы шестеренки начали хоть как-то работать и одновременно с этим — сесть, разреветься и спрятаться ото всех подальше. Её буквально колошматило — она не помнила, чтобы испытывала подобные чувства: мотающие её туда-сюда от дикого спокойствия до абсолютной паники. Врач сказал, что к брату можно будет ближе к утру — Юки-сан невиданным образом умудрилась решить вопросы с документами и тем фактом, что в дело вмешаны несовершеннолетние — поэтому ей посоветовали ехать домой, поспать хоть сколько-то и вернуться к завтраку. Она, к слову сказать, даже слушать не хотела — убедила Эмма, повисшая на руке со словами, что её тоже выпроваживают, а одна дома у себя она с ума сойдет.       В результате Мизуки сдалась — часы показывали час ночи, когда они двинулись к выходу из больницы. Глаза действительно слипались — адреналин, наконец вышедший полностью, оставил лишь давящую на всё тело усталость — о том, как себя чувствуют хирурги, зашивающие пострадавших бойцов уже больше четверти дня, она думать не хотела. Один из них до сих пор вёл операцию — Эмма при взгляде в ту сторону всё так же дрожала — и, насколько она понимала, там-то и был самый серьезно раненный. Странное чувство, начавшее зарождаться где-то на периферии, так и потухло — слишком много нервозного произошло за день, и сейчас, вдыхая влажный ночной воздух, Мизуки была способна думать лишь о подушке.       Дома у четы Сано она до этого не была, но помнила обрывки описаний, рассказанных Такемичи. Эмма зажгла свет, протопала по деревянному полу на кухню, включила чайник и бессильно упала на стул. Мизуки её понимала — она-то, по факту, ждала в больнице лишь брата, а та услышала о травмах как минимум нескольких близких людей. Они так и просидели какое-то время, бессмысленно пялясь на пустые кружки: очнулись лишь когда закипела вода. Эмма, казалось, всё больше и больше приходила в себя — но Ханагаки понимала, что страх никуда не делся.       Мизуки не особо помнила, как они заснули — вернее сказать, вырубились, разморенные и уставшие. Проснулась же она от слепящего в глаза солнца — шторки колыхались из-за открытой форточки, а будильник показывал раннее утро. Эмма, свернувшись комочком, сопела рядом — наконец-то расслабленная, без нервной морщинки на лбу. Копна волос разметалась по подушке, отливая на солнечных бликах золотом, и Ханагаки невольно засмотрелась — и искренне пожелала, чтобы метки через несколько месяцев у них с Дракеном совпали, даром, что тот слюни исподтишка пускает.       Утренний Токио менял погоду каждую секунду и на выходе встретил очередными дождями и пробками и они, не сговариваясь, скакнули в метро. Наконец-то найдя пустое место в вагоне и зацепившись за поручень, Мизуки невольно поморщилась: промокшая вечером одежда очевидно не успела высохнуть, а хотя бы нормально развесить её никто не додумался — и сейчас она неприятно холодила тело и вызывала косые взгляды окружающих. Взглянув в окошко, она скривилась ещё больше — мало того, что постепенно начинала замерзать, так ещё и на лицо выглядела не лучше — синяки под глазами выглядели так, как будто это она вчера махалась с бандой. Эмма, стоящая рядом, проследила за её взглядом и понимающе хмыкнула, боднув плечом — даже её вчерашний цирк не пощадил.       Наверное, подумала Ханагаки, это хорошо, что они мысленно юморят.       Потому что когда она переступила порог больницы, паника вернулась, неосознанно погнав её быстрее на этаж, где лежали ребята. Там уже были люди — в дверях палат темнели силуэты родителей, а из некоторых даже долетали всхлипы. Мизуки, поправив халат, — она всё-таки извинилась перед уборщицей за вчерашний беспорядок, — неслась вперед, следуя указателям. Эмма рядом выглядывала знакомые лица в открытых дверях: от Юки-сан пришло сообщение, что ребят переместили поближе друг другу — и она не понимала, хорошо это или плохо.       Майки, Дракен и Мицуя обнаружились первыми — и, пожалуй, наименее пострадавшими. Мизуки не особо понимала, как первые двое вообще оказались в больнице — судя по рассказам, достать их было практически нереально. Тем не менее, у Сано была повязка на голове, а Рюгуджи нахмуренно сидел с фиксатором. Эмма, застыв в дверях палаты, словно не знала, к кому первому кинуться — Ханагаки, мысленно хмыкнув, пихнула её к брату, а сама, кивнув парням в знак приветствия, помчалась дальше.       Она практически влетела в нужную палату, когда её окликнули:       — Там сейчас врач с полицией, не пускают.       Мизуки уткнулась взглядом в парня. Тот, ссутулившийся и одетый в больничную пижаму, сидел рядом с дверью, прислонившись головой к стене — на ней красноречиво красовалась повязка из бинтов, из-под которой тут и там торчали светлые волосы. Лицо, — вряд ли она напрямую с ним сталкивалась, но, возможно, видела мельком за ту пару раз, когда Тосва прокатывала на своих мотоциклах мимо, — было не лучше её собственного. Не совсем уставшее — скорее изнеможденное волнением. Почему-то ей подумалось, что она именно так и выглядит — вроде без видимых травм, но побитая изнутри.       Парень тем временем пристально её разглядывал, и Мизуки вскинула брови, мол, чего. Тот, подвинувшись, похлопал ладонью по скамейке — а когда она, помедлив, всё-таки села, продолжил:       — Ты это, на Такемичи сильно не гони, — она на это лишь скептически на него уставилась, — и не смотри на меня так.       — Как?       — Как будто дашь в морду, — парень, слабо усмехнувшись, отвел взгляд, разглядывая потертые тапочки, — ты же вчера около реанимации была?       Мизуки нахмурилась. Не то чтобы у неё вчера было время пристально следить за окружающими — вполне возможно, что он тоже там был, ничего такого. Сомнительно, что кому-то из Тосвы могло понадобиться специально высматривать её. Парень же, не получив от неё ответа, добавил:       — Там одного нашего вчера оперировали, — на этом, не сдержавшись, его голос дрогнул, и она поняла — следили не за ней, а за тем, кто был под ножом у хирурга, — если бы не Такемичи, то было бы некого спасать.       Мизуки вновь уставилась на него. Не то чтобы брату было чуждо сострадание, желание помочь и всё такое прочее — но теперь было необходимо не только дать тому по башке за то, что пострадал, но и выпытать, что же там за заварушка произошла. При этом в груди невольно расплылась гордость — значит, всё-таки Такемичи, несмотря на свою частую безалаберность, удары — в прямом и переносном смысле — выносить умел, а за это его можно будет и чмокнуть. Слегка, чтобы не привыкал.       Собеседник же, прислушавшись, кивнул на дверь:       — Кажется, заканчивают. Там показания берут у него, потом тебя должны пустить, — встал, поправляя пижаму, и протянул ей руку, нависая, — Чифую Мацуно, приятно.       Она машинально ответила, что ей тоже, и лишь когда парень, прихрамывая, скрылся за углом, поняла, что имени своего так и не сказала. Хотя почему-то казалось, его знали и так.       Полицейский, выходя из палаты и тихо переговариваясь с врачом, устало оглядел её с ног до головы. Мизуки подавила желание фыркнуть — уже пятнадцать тысяч раз за утро поняла, что выглядит не ахти, и этого было более чем достаточно. Медсестра же, следующая за парочкой, остановила её на пороге, спросив имя, и, узнав, передала информацию от Юки-сан — та, храни её боги, должна была завезти дубликат всего списка лекарств и расписания процедур ближе к обеду вкупе с объяснительной об их пропусках для школы.       Когда Мизуки всё-таки добралась до Такемичи — застыла перед кроватью, не совсем понимая, что делать. Вчерашние эмоции, казалось бы, успокоившиеся, вновь взорвались так, что закружилась голова — причем чем-то внутренним она понимала, что дело здесь не только в брате, хотя волнение за него и перевешивало всё остальное — нет, было что-то ещё, что-то, что ускользало от неё и что она была не в силах зацепить. Она встряхнулась, мысленно приказав себе успокоиться — с этим разберется позже, а пока, глядя на Такемими, у которого почему-то глаза были на мокром месте, чувствовала, что, несмотря на всё раздражение и нервы, любит она его безмерно.       Тот, поерзав — заметила, как невольно поджал губы, морщась от боли — пододвинул к ней стул и протянул руку. Подозрительно часто стали ей парни предлагать присесть, подумалось машинально, и, плюнув, она кинулась к брату, врезаясь носом в плечо и обнимая. Правда, легонько — голова всё-таки работала, а не заметить синяки по всему телу и перевязанное бинтами это же тело было невозможно. Такемичи на секунду напрягся — думал, что действительно чтоль по голове даст, дурак — а потом обнял в ответ, тяжело вздыхая. Оба перепугались — и в качестве компенсации он ей будет обязан всё рассказать.       — Прости, — Такемичи завозился носом в синтетической ткани халата, — я не хотел, правда.       — Идиот, — вот теперь-то можно было наругаться вдоволь — и это не говоря уже о том, что ждало его по приезде Хинаты, которая, внезапно укатив с родителями в гости, должна была обнаружить его в таком виде, — ты думал вообще хоть чем-то, нет?       Брат, насупившись, отвел взгляд. Думал он, конечно, на что она надеется. Такемичи действительно умудрялся сочетать в себе, на её взгляд, не сочетаемое: трясся, как осиновый лист, но лез в самую гущу, переживал за неё, — хотя это и приходилось понимать окольными путями, — но своими выходками только нервировал ещё больше, был одновременно поразительно беспечным и вместе с тем — серьёзным. Особенно — в последнее время, и причину этому Мизуки находила неоднозначной — из необычного было только вступление в Тосву, но почему-то казалось, что дело было не в этом. Одна морока, в общем.       — Какого черта я узнаю от медсестры о том, что у тебя не только синяки, трещина и сотрясение, но и ножевое? — она считала, что имела право не то что злиться — а серьезно навалять ему за беспечность, — что у вас вообще там оружие забыло? И зачем ты под него подставился?       Тут, правда сказать, она врала самой себе — будь в опасности кто либо из её близких, точно так же кинулась бы под нож, не думая. Медсестра — спасибо ей, святая женщина, — единственная адекватно ввела её в курс дела, попутно объясняя, какой брату потребуется уход. Вот и выяснилось, что вчера, забегавшись среди внезапной оравы побитых подростков, ей не сообщили, что брат попал под нож — про слова скорой же она действительно забыла, да и те и не уточнили, какого типа было ранение. Как потом добавил полицейский, бравший до этого у Такемичи показания и не отошедший далеко — тот подставился сам.       — По признанию виновного, он успел пырнуть другого участника драки, а когда заносил нож второй раз — ваш брат сдвинул траекторию движения, поранившись сам, но при этом умудрился выбить оружие из рук, — мужчина, вытирая пот со лба, посмотрел на неё так устало, что Мизуки кивнула, не требуя дальнейших объяснений — она ничерта не поняла, и хотела услышать полную версию от брата. Припереть того, имея на руках карты, было значительно легче.       Такемичи на её заявление нервно сглотнул. Если до этого где-то теплилась надежда, что рану получится скрыть — порез был не слишком серьезным, но требовал ухода — то теперь становилось понятно, что сестре придется отчитываться полностью. Мало ему этого, так еще и голова, тяжелая не только после удара, но и от мыслей о будущем и прошлом, не варила совершенно — главное было не брякнуть ей ничего лишнего.       Спасла его Эмма, ворвавшаяся в палату без стука. Выглядела она значительно бодрее и добрее на фоне всё той же Мизуки — что было неудивительно из-за маячивших сзади Дракена и Майки. Те, отделавшись легко, чувствовали себя виноватыми за потрепанные нервы младшей Сано не слишком сильно — а в привычку той, достаточно часто сталкивавшейся с потасовками, не входила чересчур долгая обида. Вот и толпились они, помирившиеся и спокойно вздохнувшие, в дверях палаты, вызволяя Такемичи от жесткой расправы.       — Мизуки, не убивай его, — подруга глядела понимающе серьезно — хоть и прощала быстро, но волновалась так же сильно, как и она — пойдем за кофе, а то вырублюсь сейчас.       Ханагаки позволила себя увести — но, тем не менее, не смогла не заметить, как напускное веселье главы слетело, стоило ему приземлиться на кровать к брату. Разговор их она подслушивать не собиралась, имея хоть какое-то приличие — но едва слышное «спасибо за него» все-таки различила.       Пострадавшую Тосву действительно разместили в этом отсеке — но, судя по всему, не только её: они с Эммой, идя мимо палат, не раз услышали ругань о том, что бравые свастоны не хотят лежать в одной палате с подонками из Вальхаллы. Почему-то подумалось, что подобное соседство будет полезно — авось и перебесятся, сдерживаемые медсестрами. Двери везде были открыты — видимо, медперсонал, примерно понимая, что за пациенты к ним поступили, всё-таки пытался следить за порядком — правда, не везде.       Эмма, затормозив на секунду, уткнулась взглядом в стекло палаты. Мизуки, проследив за ним, замерла — женщина, сидевшая по ту сторону стены, показалось знакомой, и она поняла — это её вчера вели под руки. Сано, резко пробормотав сдавленно о том, что ей нужно в туалет, рванула в сторону.       Мизуки же, первым порывом которой было последовать за ней, почему-то замешкалась, и, оставшись не месте, продолжала смотреть: женщина, казалось, за прошедшие часы постарела ещё сильнее — может быть, её подводило зрение, но через мутное стекло словно виднелись поседевшие волосы. Не посочувствовать было сложно — а потом, внезапно, она поняла: это же, должно быть, и есть тот самый парень, про которого говорил следователь — видимо, именно его, тяжелораненого, вчера оперировали дольше всех. Догадка ударила обухом по голове — её и так всё еще попеременно трясло при мыслях о травмах брата — а сейчас стало ещё хуже: в груди всё заходило ходуном так, что Мизуки перестала слышать происходящее вокруг. Такая реакция пугала — она не была совсем уж бесчувственной, но сейчас нельзя было паниковать. Увидь её Эмма в подобном состоянии — перепугается, а волновать окружающих, и так нагруженных, не хотелось.       Мизуки, еле передвигая ногами, — те словно приросли к полу, — двинулась в сторону, шагая на внутреннем автомате и умудряясь не врезаться во что-нибудь по пути. Видимо, подумалось, на лечение пойдет не только Такемичи — ей бы тоже не помешало успокоительное.