Ibackyou

      Ухаживать за пострадавшим братом в теории было не так уж сложно. Приезжай в больницу, помогай доходить до физкабинета и процедур, развлекай и передавай домашку. Ухаживать за братом, который, казалось, при её приближении — и плюсом угрожающе следующей за ней Хинатой — ныкался по всем возможным уголкам больницы, было ничерта не просто. Мизуки пару раз даже подумала, может, всё-таки забрать Такемичи домой — им в теории предложили такой вариант через неделю валяния в больнице — но возить его каждый день было слишком муторно, да и зарядившие дожди не сильно вызывали желания таскать под ними парня с травмированной ногой. Глянув же на то, какой кипиш поправляющаяся Тосва устраивала в своем крыле, решила — ну нифига она их у себя дома не хочет видеть, и так там бардак. Так и жили: Мизуки приезжала каждый день в больницу по два раза — Юки-сан, подсуетившись, выбила ей отгулы по уходу за больным, святой человек — пристально следила за побитым братом, его рационом, учебой и поведением.       Когда у неё ещё будет возможность позлорадствовать и оторваться за все его пугающие выходки.       Правда, она не совсем ожидала того, что пока она будет таскаться за Такемичи — тот ползал по коридору подозрительно медленно — за ней будет таскаться часть всё той же Тосвы. Если Эмма — храни её Ками-сама — вопросов не вызывала, скрашивая минуты ожидания около кабинетов, пока гордые мужи Токио стоически терпели заслуженные муки, то на кой черт хвостиком за ней ходил Чифую, понять не могла. Потом, конечно, дошло — ходил он за Такемичи, называя того партнером и глядя благородными глазами, а она уже невольно маячила тенью рядом. Спустя пару дней такого соседства пришлось признать, что, наверное, ей стоило свою неприязнь к гопникам — а неприязнь ли вообще — поубавить, ибо Мацуно оказался на редкость смышленым и адекватным.       Может, на Такемичи хоть как-то повлияет, подумалось ей.       Святая троица в виде Майки, Дракена и Мицуи, казалось, планировала какой-то замут — она за всё время появления в больнице ни разу не видела их по раздельности и с менее хитрыми лицами. Эмма на тихий вопрос о том, всё ли нормально, только качала головой, что не знает, лишь однажды обронив:       — Брат сказал, что будут ловить крыс.       Ясности это не вносило, но Мизуки знала, что старший Сано, несмотря на свою ребячливость, не идиот в делах банды, а уж подпираемый разумными Мицуей и Дракеном так тем более — пока Тосва не восстановится, по-крайней мере в большей части, активно никого бить не будут.       Брать с брата обещание о том, что он никуда не полезет, было, очевидно, бесполезно — но злорадство шептало, что с трещиной в ноге далеко не ускачешь.       За главой и двумя капитанами, судя по всему, решившими, что с сестрой местного героя-недотепы-плаксы — спасибо Чифую, умел сливать компромат — надо дружиться, подтягивались и другие руководители с замами. В большинстве своём, конечно, болтали с Такемичи — но она замечала, что за ней следили боковым взглядом, и, как никак, пытались наладить контакт.       Конспирологические теории разбила Эмма:       — Ты же девочка, — пожала плечами на немой вопрос Мизуки, — сестра Такемичи, со мной дружишь, да и Майки с Такой и Кенчиком тебя знают, вот остальные и глазеют. Когда кто-то новый появляется, всегда так.       Ладно, решила она. Хватит мыслей, пора вытаскивать Мичи из процедурного, а то заколют.       Тот, израсходовав весь запас извинений и слез — хотя, чего таить, ревели они все втроем — Такемичи, Хината и она сама — теперь вел себя прилично, покладисто и вообще был золотцем, вот только в глазах у него горело что-то такое, что Мизуки разобрать не могла. Брат, изменившийся за пару месяцев, её немного пугал — не качествами, которые раскрывались всё больше и больше, а самой причиной таких изменений — её, собственно, выпытать так и не получилось. Такемичи на её вопрос о том, что случилось с того самого июля, подобравшись, отвел взгляд и выдал что-то о решении взяться за ум.       Браться за ум в составе одной из банд — самое то, саркастически выдал внутренний голос.       После первой недели палаты поредели — приличная часть парней выписалась, включая и Мицую — Майки с Дракеном, подкупив врачей мольбами, сбежали из больницы на третий день. Теперь в их блоке было лишь несколько незнакомых ей свастонов, к которым уже начинали подселять новых больных, Такемичи и Чифую.       И тот самый парень, у палаты которого пару дней назад она потеряла контроль.       Прямо спрашивать о его самочувствии — Кейске Баджи, шепнули ей — Мизуки не решалась. Казалось, что не её дело. Вернее, казалось, что спроси она — ей с легкостью ответят, но только слепой бы не заметил ту напряженность, возникавшую в разговоре при упоминании или даже взгляде в сторону парня. Такемичи спрашивать было бесполезно — тот в целом отнекивался от разговоров о внутренних делах Тосвы, Чифую же молчал, оставаясь спокойным внешне, но руками сжимал ткань штанов так, что белели костяшки.       К Майки подходить она и не собиралась — обычное любопытство, вызванное простым человеческим сочувствием, не стоило того самого убийственного взгляда — Мизуки умудрилась однажды мельком перехватить такой: старший Сано стоял, прислонившись к стене, и что-то обсуждал с командирами. Слова не долетали — стояли они далеко, а Мизуки в целом-то подслушивать не особо любила — но за секунду кто-то что-то ляпнул, и тот взгляд за мгновение развернувшегося Майки она не забудет точно.       Тот взгляд был готов размазать и убить на месте.       Имя Баджи Кейске, казалось ей, было рядом с ним.       В общем, хотелось, чтобы вся эта канитель с больницами уже закончилась, и, наслаждаясь полученными отгулами, она могла сидеть дома, а не в прохладных белых коридорах.

***

      Медсестра начала менять повязку в сотый за эти недели раз, и Баджи, не выдержав, матюкнулся, ловя её неодобрительный взгляд. Болели швы жутко — в фильмах раненные герои на удивление быстро восстанавливались, и, казалось, совсем не ощущали боли. Он же не был гребанным героем гребанного фильма, и поэтому охреневал от того, как на глазах выступали слезы, стоило хоть как-то потревожить бинты. Под теми было месиво — пусть и ставшее с течением этого месяца более адекватным на вид — опухшее, красноватое, режущее невероятно, если он резко дергался, на секунду забывая о ранении. Антибиотики и обезбаливающее ему уменьшили неделю назад со словами мол, пора уже организму бороться самому, сложный этап пройден бла-бла-бла. Врач, выносящий приговор — Баджи хотелось, несмотря на скрытую благодарность, зарычать от досады, раздражения и чего-то ещё — словно прочитал его мысли и сказал, что главное перетерпеть дней десять — потом уже будет легче и дай бог даже скоро снимут швы.       Легче нихрена не становилось — либо ему, взвинченному до предела белыми коридорами и запахом стерильности, просто так казалось.       Первые дней десять его метало в забытьи — по словам мамы он приходил в себя, бессознательно открывал глаза, пытался что-то сказать, и снова вырубался. Операция, прошедшая успешно, не гарантировала легкого выздоровления — вот он и плавал где-то не здесь, пока аппараты помогали держать его на поверхности. Когда же окончательно пришел в себя — получил такой ушат оголенных нервов, что, наверное, застонал впервые в жизни — от того самого чувства беспомощности и боли, которые отвык испытывать, будучи одним из капитанов Тосвы и сильным бойцом.       Раны, зашитые и перевязанные, никогда не давали о себе забыть, как и голова, получившая ломом по голове — сотрясение тоже добавляло приятных ощущений.       Боль же, которую он ощутил, когда взглянул в глаза мамы, перекрыла всё.       Та, осунувшаяся, усталая, с седыми — откуда, черт побери, у неё седые пряди в сорок — волосами, с синяками под глазами и дичайшим страхом в глазах, ударила по нему сильнее, чем ножи и ломы вместе взятые. Хотел, ведь, идиот, чтобы она не плакала — Чифую, услышав об этом тогда, кажется, в таком далеком прошлом, лишь посмеялся, удивившись. Баджи тоже хотелось посмеяться — а потом вдарить в себе, так, чтобы еще на пару дней вырубился. Хотел, чтобы мама не плакала — а в результате стал причиной того, что она исхудала так, будто прошло не десять дней, а лет. Мало того, что с бандами связался, идя против её воли, с чем, видимо, ей пришлось смириться — так ещё и проблем доставил столько, что не разгребешь. Пусть ругается и орет на него, подумал, пусть запрет дома — будет просить прощения, сколько потребуется.       Мама же, молча подойдя, прижала его к себе, как в детстве, головой на плечо, поглаживая по волосам и шепча что-то в макушку. Баджи скрипнул зубами от боли — швы, живущие под бинтами, дали о себе знать. Обнял ещё сильнее, бормоча что-то в ответ о том, что он непутевый сын и прочее. Хотел поцеловать в щеку — а попал губами на соль — мама плакала беззвучно, словно за все эти дни сорвала голос окончательно, но ему показалось, что на какой-то момент уголки её губ едва-едва поползли наверх.       — Ты чего плачешь сам-то? — хрипло пробормотала она, стирая что-то невидимое с его щёк.       Баджи Кейске показалось, что он готов свернуть мир.       Мир же словно был готов сплющить в объятиях его самого. Как только мама — где только достала номер — дозвонилась до Майки, тот примчался, взъерошенный и мокрый, неся запах дождя и холода, а вслед за ним примчались и остальные. Били, орали и ругались так, что перебудили всех соседей и получили нагоняй от дежурных врачей. Просьба быть потише, правда, ничего не изменила — ещё чуть позже примчалась Эмма, и вот она-то одним своим голосом была способна поднять из мертвых кого угодно, не говоря уж о нем и больных дедушках из палат вокруг.       Ему предъявили всё — раздухарились даже вечно собранные Дракен и Мицуя. И о том, что каким хером думал, и том, что разве в Тосве, которую они, между прочим, создавали при его непосредственном участии, — мало ли, вдруг забыл, получив по башке, — главным было держаться вместе и подставлять плечо друг другу, и о том, что больше хрен его Майки куда-то отпустит. Будет таскать того на спине и кормить сладостями. Орали действительно громко — и всё это при маме, которая открыв дверь и пустив их в палату, так и осталась стоять, слушая. Баджи слушал это всё и хотел спрятаться — гордость, резкость и раздражение, идущие с ним по жизни рука об руку, перекрывались чувством дикого стыда от собственной тупости — он ведь искренне считал, что, порезав себя после удара Казуторы, сделает лучше для всех.       Как теперь понимал — ничерта. Стоило бы сказать спасибо Такемичи, который, собственно, выбил сначала нож у Ханемии, а потом ещё и вмазал самому Кейске, когда тот пытался пырнуть себя во второй раз, и, тем самым, похоже, спас их всех. Ханагаки, судя по всему, всю эту историю скрывал до последнего — вернее, часть, в которой Баджи пытался сделать неудачное харакири.       — Казутора признался, что ранил тебя, — сказал ему Майки, когда они остались в палате вдвоем — маму ребята, всячески уговаривая, утащили поесть в ближайшее кафе, — но, видимо, он сказал, что пырнул тебя два раза, вот никто и не додумался докапываться по этому поводу, а Мичи промолчал.       Баджи молчал тоже — говорить о том, что ему жаль, не хотелось. Знал — Сано понимает, почему всё произошло так — и в то же время что-то безудержно рвалось словами из груди.       — Ты такой идиот, — в затянувшемся молчании пробормотал друг, разворачиваясь и испепеляя его своими убийственными глазами, — какого черта, Баджи? Ломом трахнули так по голове, что вообще думать разучился? Серьезно, думал, что я успокоюсь, убей ты себя вместо Казуторы? Чтобы теперь у меня был не только Шин потерян, но и ты?       Стыд, задвинутый на недолгое время подальше, с дикой скоростью вернулся вновь.       Он не знал, как извиниться перед Майки — за такое не прощают, хоть его руки фактически и были чисты. Не прощают, особенно — за Шиничиро, такого любимого и близкого, и погибшего от таких собственных друзей-придурков. Баджи, вообще-то, не планировал умирать — но навалилось всё дико, прибавился Кисаки с его непонятными планами, Казутора достал нож — в результате, руки двигались быстрее, чем нужно. Подумал тогда, на секунду, что если его убьёт Ханемия — Сано не сможет, зная, что с ним теперь привязаны два призрака, вот и подставился сам.       Спасибо Такемичи, разрулил реально. Как только успел.       Всё это он вспоминал, сидя в процедурном кабинете и ожидая конца мучений. Его под залог мамы и слезные мольбы самого Кейске отпускали на выходные домой с наказом спокойного и в большинстве своем постельного режима и с явкой в понедельник. День рождения, прошедший пару дней назад, отпраздновали прям в больнице — но погудеть, не сдерживаясь, все-таки хотелось дома. Белые стены осточертели так, что тошнило.       Начало декабря — мелкий снег вперемешку с дождем — хорошего настроения в обычный день бы не вызывало, но Баджи, топая по дороге, сопровождаемый Чифую и Мицуей, чувствовал себя счастливей некуда. Дома ждал торт и друзья, мама должна была вернуться пораньше с работы — в общем, идеально.       Погудели они знатно. Правда, мельком сказали, мол, жалко, Мизуки нет — Баджи же эти слова пропустил мимо ушей, оглушенный счастьем, — кто это, он, казалось, не знал. Такемичи почему-то плакал раз через раз, к нему подключалась Эмма, Майки хомячил тайяки как не в себя, Дракен и Мицуя следили, чтобы дом не разнесли вусмерть, а он, получив от Чифую очередной тычок куда-то в бедро, сидел, смотря на это всё и думал, что все-таки идиот. Огромный.       Мама позвонила и сказала, что её задерживают до ночи — таким расстроенным голосом, что он поспешил успокоить — будет жив-здоров, ждет её к утру, пусть не переживает. Майки же на это вскинулся со словами, что хочет спать и к себе не дойдет, а Эмма развела руками, мол, одна дома не хочу быть.       В общем, когда старший Сано начал пускать слюни на футон, а ребята разбрелись, Баджи обнаружил себя с одной проблемой.       Повязка.       Бинты.       Повязка из бинтов, которую нужно сменить, до этого обработав рану — а у него руки из большей жепы, чем у пытающегося скрыть свои романтические чувства к Эмме Дракена.       Помянешь черта — появится. Младшая Сано на правах названной сестры умудрялась появляться вовремя и не вовремя. Вот и сейчас, заметив его, замешкавшегося перед баночками с мазями, молча кивнула, мол, садись.       Видимо, сказался опыт — делала Эмма всё на удивление быстро и четко. Баджи на секунду хотел отказаться — раны все-таки были не самыми красивыми — но потом одернул себя. Она-то уж точно не нюня, не завизжит, вскидывая руки.       Он настолько задумался, что когда Эмма застыла, остановившись, подумал — всё, закончила. Та же глядела куда-то не туда — не на бинты, обхватывающие поясницу, а на область сердца — с расширяющимися с каждой секундой глазами. Через мгновение, словно что-то поняв и ойкнув, она вскинула глаза на него, выглядя подозрительно радостной.       — Ты чего? — Баджи невольно пододвинул руку к бинтам — собирался прикрыть уже невидные шрамы, но Эмма резко замотала головой:       — Мы идиоты, Эди, мы забыли, тебе же восемнадцать исполнилось, Эди, посмотри…       Он не понял. Он, искренне и совершенно серьезно, в первые секунды абсолютно не понял, про что она говорила. Смотрел, как Эмма подорвалась, кинулась к сумочке, порывшись, вытащила зеркальце — маленькое, девчачье, — и, раскрыв, сунула ему в руки.       Его же собственные почему-то задрожали. Какого черта.       На сердце у него четко вырисовывалась метка его пары. Взгляд, невольно обронившийся, скользнул ниже — подумалось, что ломом его приложили слишком сильно — или же он был в таком коктейле мыслей, что не обратил внимания.       Не только на сердце — из-под самого края бинтов, выскальзывая и тонкой полоской виляя по бедру, под штаны уходила вторая часть метки.