Ibackyou

      Начинавший накрапывать дождь мелкими каплями заскользил по волосам, скатываясь на лицо, и Мизуки уткнулась в черную кожу куртки — та захолодила нос, посылая мурашки по телу. Лило с каждой минутой всё сильнее и сильнее, и она поняла — скоро будет пора остановиться, чтобы их к черту куда-нибудь не унесло. Рёв мотора в купе с шумом воды и едущими вокруг машинами притуплял слух, словно создавая вокруг неё вакуум — прикрыв глаза, девушка прислонилась лбом ещё ближе к скрытой одеждой спине, позволяя скорости и ветру обволакивать её, неся на своих волнах. Под ладонями заходили мышцы: Баджи собрался поворачивать, напрягая корпус так, чтобы её не сильно мотало — списав всё на начало лета, носил лишь тонкие футболки, словно специально хвастаясь — мол, смотри какой.       Будто бы ей нужен был повод, чтобы понять — вечный капитан первого отряда не зря слывет одним из лучших бойцов.       Благо, тот, казалось, начал думать головой, а не чем он там принимал решения осенью — и действительно начал тормозить, заехав в небольшой район с маленькими семейными кафе и узкими улочками. Дождь теперь хлестал практически стеной, разгоняя немногих прохожих под навесы, скатываясь по её круглому шлему и заливаясь за ворот толстовки — Мизуки поежилась — пусть и наступало лето, вечера были прохладными. Мотоцикл всё еще скользил, медленно рассекая по лужами и отбрасывая всполохи воды в стороны — Баджи сосредоточенно вез их к какой-то цели, а она не могла собрать мысли в кучу.       Чертова Тосва, ворвавшаяся в жизнь Такемичи прошлым летом, неожиданно подошла, присела, притерлась и осталась жить и вместе с Мизуки. Эмма, Дракен, Мицуя, Майки, Чифую — все они, постепенно зачем-то налаживая с ней контакт, уходить никуда не собирались. А ведь было бы логично — тогда, в начале марта, она ведь знатно разругалась с Баджи — уж Мацуно-то, по логике, должен был заступиться за друга и как минимум предъявить ей. Логика же у янки, судя по всему, была иная — никто и не вздумал обижаться, исчезать или что-то подобное. Наоборот: Эмма, заявив, что так этим ничего не понимающим мальчишкам и надо, утащила её сплетничать, Чифую, пытаясь скрыть добрую ухмылку в вороте своей огроменной толстовки, зачем-то извинился, а капитаны лишь посмеялись с ситуации и ещё чаще стали появляться в поле зрения.       Хината, наблюдая за всем происходящим со стороны, лишь качала головой:       — Почему ты решила, что если с тобой хотят дружить — то для этого нужна причина? — и Мизуки, честно говоря, на этом моменте разговора подвисла.       Она не была дико асоциальной, как и не слылала слишком популярной среди учеников: в детстве ей вполне хватало мамы и приятелей, с которыми можно было скрасить время на площадке и за партой в начальной школе — контакты с ними растворились быстро и естественно, стоило ей перейти в среднее звено. Мизуки, может, и попыталась бы продолжить общение — иногда хотелось поболтать хоть с кем-то — но в какой-то момент поняла — не хочет она этого, и всё. Хочет по-настоящему и искренне, а не в попытках занять свое и чужое время.       Потом заболела мама, и общение с одноклассниками — она действительно нормально с ними общалась во время уроков — сошло на нет; приходилось бегать от школы к дому, уже потом — к больнице, стараясь поддержать, помочь, обещая, что всё будет хорошо. Мама, наверное всё понимала — улыбалась, целуя в лоб, соглашалась с ней, а Мизуки, глядя ей в ответ в глаза, считывала своё будущее, пытаясь настроиться заранее. К этому моменту у неё уже был Такемичи — и он, признавшийся ей однажды, что не знает, как она его терпит — никогда не понимал, каким важным человеком оказался, не позволив ей упасть в тот момент.       Друзья брата наводили шороху в их ритме жизни ещё в первой школе — уже тогда Мизуки, недовольно щурясь с их задумавших передрягу лиц, понимала где-то в глубине, хоть и не признавалась — вот так бы ей хотелось — чтобы был кто-то, кто поймет. Такемичи занимал у неё в сердце отдельное место, но какие-то вещи в силу возраста и своего мальчишества осознать просто не мог.       А потом в их рутину вместе с весной и новой школой ворвалась Хината — и Мизуки впервые за долгое время позволила себе хоть немного расслабить сжимающие тиски. У неё был любящий, хотя и придурковатый брат, любимая подруга — и этого было более чем достаточно: она жила, носилась между делами, выдергивала Такемичи из передряг, лепила ему на лицо пластыри, устало укладывалась на плечо Тачибане и была счастлива. Мизуки никогда не имела вокруг себя многих людей — но те, кто был с ней маленьким верным кругом, жили глубоко в сердце.       Поэтому Эмма, яркая, бойкая Эмма, своими речами вгоняющая Хинату в краску и веселящая саму Мизуки до слез в глазах — напугала.       Появившиеся вслед за ней парни — тем более. И это-то при том, что связываться с бандами Ханагаки хотела меньше всего.       Видимо, ей было предназначено пересмотреть свои взгляды, подумала Мизуки, лежа зимой больная в своей кровати, пока на другом конце телефона висела младшая Сано, к которой раз через раз врывался радостный голос Майки и уставший — Дракена. Им всем было запрещено приходить, пока не поправится — самолично позвонила Эмме и сказала, вызвав обиженный вздох. С бандами связываться хотелось меньше всего — внутри всё еще жило непонимание такой жизни — но Мизуки, когда позволяла возможность, хотела быть честной с собой — и всё кричало о том, что таких людей не теряют.       Хината сказала — такие люди не позволят себя просто так отодвинуть или забыть.       Оставалось лишь согласиться. Ребята, сначала непонятные и нелогичные, со временем показали ей себя с лучше стороны — и Мизуки в какой-то момент, застыв посреди кухни с чайником и кружкой в руке наперевес, поняла — пора бы, наверное, прекращать слишком много думать и начать уже приближаться к ним навстречу. В конце концов — не нравилась бы — не появлялись в её жизни практически каждый день.       На собрания она, правда, так и не ходила — сначала не позволяла болезнь, а когда выздоровела — та самая ссора с Баджи, после которой Мизуки хотелось одновременно спрятаться куда подальше и заявиться на сбор Тосвы с Эммой под ручку одновременно. Пошла на контакт, называется. Наорать на капитана одного из отрядов — еще и близкого друга Майки — это надо было уметь. Старший Сано же, услышав эту историю от сестры и получив подтверждение от самой девушки, заулыбался своими глазами-щечками и выдал что-то наподобие «ну, этого можно было ожидать», вместе с этим хитро поглядывая в сторону Рюгуджи.       Цирк, в общем.       Мысль о том, что перед Кейске — его имя подозрительно крепко сидело в памяти — стоило бы если не извиниться, то хотя бы пояснить за всё, билась вполне серьёзно. Мизуки даже краем уха подслушала, когда там следующее собрание — но, видимо, весна играла на нервах и эмоциях не только у неё.       Кейске Баджи, обнаружившийся на пути из школы, напугал её вполне себе серьезно. Хината, наевшись мороженого, болела дома, а Такемичи куда-то умотал — вот и шла девушка домой одна, рассеянным взглядом рассматривая носки собственных туфель — когда перед ней, громко заскрипев, тенью затормозил байк, преграждая путь. Она тогда аж подпрыгнула — настолько задумалась, что даже не услышала его приближающийся рев. А когда взглянула вверх — растерялась и внезапно сжалась даже больше.       Перед ней, тяжело дыша и полусидя на байке, возвышался капитан первого отряда — с разметавшимися по плечами смоляными волосами, расслабленной формой и диким взглядом. Первой мыслью было — что-то с Такемичи — но тот расстался с ней буквально минут десять назад, и явно не успел бы что-то передать Баджи. Тот, всё так же неровно дыша — что удивляло не меньше — продолжал молча смотреть на неё. Потом метнулся взглядом куда-то назад, скользнул рукой и вытащил помятую коробку. Вновь вскинул взгляд на неё, всунул подарок — или что это было — в руки и, пробормотав что-то себе под нос, врубил мотор, срываясь с места и заставляя её отступить на пару шагов.       Мизуки простояла на месте пару минут, пытаясь понять, что это было. Взглянула на руки. Коробка — розовая обертка, перевязанная красной лентой, чуть помялась по краям и все ещё хранила тепло — а потом, приглядевшись, поняла. Самодельная — поэтому такая неровная — не потому что неаккуратно везли, а из-за того, что упаковывали дома. Улыбку, невольно появившуюся на лице, она сгонять не стала — внутри что-то зашевелилось, будоража и разгоняя сердце туда-сюда. Мизуки прижала подарок к груди — что в таких случаях делать, она не совсем понимала. Баджи Кейске — сам Баджи Кейске, о котором она от Эммы успела наслышаться — извинился перед ней, всучив самодельное что-то — надо было всё-таки добраться до следующего собрания и тоже попросить прощения.       То, что младшая Сано была воистину проницательна и коварна, было понятно уже давно. То, что она умеет узнавать о чем-то по изменившемуся оттенку голоса в трубке, Мизуки предугадать не могла. Ей хватило сказать пару слов, а Эмма уже требовала рассказать, что произошло — и на рассказе о капитане первого отряда в ответ раздался лишь счастливый писк. Ханагаки, внезапно расслабившись — Баджи всё-таки умел эффектно появляться — тихо захихикала — посреди пустой улицы, прижимая коробку к груди и с телефоном наперевес.       Дожидаться собрания не пришлось. Уже на следующий день, попивая чай дома у семьи Сано — Хината, висящая на телефоне, слушала рассказы о пропущенном в школе — Мизуки вновь столкнулась с ним, выйдя на кухню за добавкой кипятка — услышала голос Майки, хотела поздороваться — а попала на влетевшего в дверной проем Кейске, всё такого же взъерошенного и взбудораженного. Тот, выдав непонятную какофонию звуков, уставился на неё снизу вверх и застыл, через секунду отводя взгляд и словно отступая назад.       Она тогда честно сказала, что ей жаль — не стоило так резко ругаться на них — в конце концов, вряд ли бы Такемичи был таким спокойным, угрожай ему что-то. И поблагодарила за сладости — ночью, убедившись, что брат храпит мертвым сном, закрылась в комнате и открыла коробку — и наткнулась взглядом на любимый мармелад и шоколадку. На лице вновь расползалась глупая улыбка — какого вообще черта, она должна держать себя в руках, это всего лишь жест примирения — ничего больше.       Думать о том, что это в теории могло быть каким-то знаком, себе запретила.       И задним умом напомнила себе спросить у Эммы, не знает ли та ничего такого — уж больно подозрительно довольной та выглядела, когда девушка вернулась с кипятком, оставив внезапно притихшего Баджи в руках друзей.       После этого — о боже, как же быстро летело время — прошло около трех месяцев, май сменился первыми днями июня, приближающими её день рождения, и Мизуки казалось, что с того момента её закрутило на бешеной скорости, унося в неизвестном направлении.       Эмма, одновременно рыча, бесясь и ругаясь, на сбор Тосвы её все-таки затащила — Хината, предательница, легко посмеиваясь, поддержала, мол, развейся ты уже, постоишь рядом с нами и возгордишься. Погордиться пришлось — о чем образно говорил Майки, Мизуки не понимала — наступала пора расспрашивать Такемичи — но имя того не раз звучало во время речи, и не кинуть довольный взгляд в сторону брата не получалось — тот стоял спокойно, так непохоже на себя, и в голубых глазах вновь отразилось что-то непонятное, заставившее её на секунду задохнуться.       Баджи стоял рядом, неотрывно смотря на главу — и легким поворотом головы прижимал своим присутствием, стоило раздаться непонятливому шепоту. В этот раз — с собранным пучком, в форме, с тяжелым взглядом и четко смотрящий вперед — он не походил на того, кто замялся перед ней на мотоцикле и кухне. Мизуки, вспомнив об этом, мягко улыбнулась — парень явно был не так прост, как мог бы показаться в школе — об его провалах и имидже зубрилы, шепотом поведал Чифую — но полностью она его не понимала. Да и зачем, подумалось — всё равно вряд ли они друзьями будут.       Как потом стало понятно — всё, что касалось участников Тосвы, работало ровно наоборот.       Мизуки поначалу этого даже не замечала — вновь окунулась в мешанину с учебой, начавшейся в апреле — подработку пришлось оставить до лучших времен — домом, друзьями и попытками не уснуть посреди урока. Наступал выпускной год — это, казалось, понимали даже самые отпетые двоечники в Тосве — банда теперь страдала от того, что часть боевого состава мучилась на другом поле боя — дополнительных курсах, отработках и тому прочего. Обоих Ханагаки это чудом миновало — но забот меньше не становилось, и, выныривая, Мизуки хватало сил лишь на то, чтобы домчать с девочками до ближайшей раменной, поспать или поболтать по телефону с Юки-сан.       Часть капитанского состава Тосвы раз через раз в сопровождении своих замов стабильно заваливалась к ним домой, принося гомон, кипиш и слезы от смеха. За ними влетела Эмма, утаскивая девушку в комнату на посиделки, Хината прибегала после дополнительных, жалуясь на Наото, и всё было просто прекрасно.       Баджи же был всегда вместе с ними — смеялся, матерился, лез на Такемичи, что-то жалобно стонал о страданиях — но никогда не приближался к ней ближе, оставаясь всё таким же открытым и скрытным одновременно. Мизуки бы спокойно приняла то, что на той коробке всё и закончилось — но, если совпадали звезды и она выныривала из мыслей в подходящий момент — чувствовала, а иногда и перехватывала на себе тот самый тяжелый взгляд. В один момент — улыбнулась, с удивлением видя ответную реакцию — Кейске, моргнув, застыл, а через секунду резко отвернулся, сжимая челюсть — так, что от движения заходили жевалки.       Настаивать на общении она не собиралась — но в какой-то момент парень стал оказываться значительно ближе — заваливаясь с ребятами на порог, проходил мимо, закрывая своей тенью и окидывая быстрым взглядом. На собраниях — стоя в пол оборота, следил за толпой, в конце останавливаясь там, где стояли девушки — и, встречаясь с глазами самой Мизуки, задерживался на ней на чуть долгие секунды — а потом, вскидывая голову, вновь грозно смотрел на остальных. Это было странно — вокруг неё чисто физически оказывался тот же Майки, носился за сестрами Мицуя, следом за ним — Хаккай, забегали Аккун и компашка — а она всё равно, стоило Баджи появится где-то, неуловимо и неконтролируемо быстро ощущала его, вскоре находя взглядом.       Сегодня же, зайдя домой, обнаружила парня на ступеньках — Такемичи, подозрительно громко гремя посудой, делал вид, что его тут нет.       И теперь ругала себя. Какого черта, дурочка, согласилась поехать с Кейске — не зная куда и зачем. Завтра был её день рождения — договорились не праздновать, просто сходить с девочками в кафе с тортиком — и было бы не удивительно, выкинь парень что-либо в честь этого.       Тот всё еще вез их по тонким улочкам, несмотря на дождь — Мизуки, пару раз выглядывая из своего укрытия, пыталась понять, где они.       Остановились они около кафе — вернее, ей так показалось. Баджи, мгновенно возникнув сзади, навис над ней стеной — какого черта всё так ярко ощущалось — и за секунду закрыл ей ладонями глаза, едва касаясь лица. Мизуки вздрогнула — больше от холода и неожиданности, чем от страха — но не могла не почувствовать, как её дрожь передалась и ему. С закрытыми глазами всё обострилось ещё сильнее — казалось, что тело у Кейске горячее-горячее, согревающее и заслоняющее её от дождя — и её вело, внезапно и сильно.       Баджи подтолкнул вперед. Скрипнула дверь, зазвенели палочки, в нос ударил запах благовоний. Он вел её, направляя, а Мизуки пыталась не дрожать — слишком непонятно и слишком много было всего. Когда открыла глаза, на секунду зажмурившись от теплого света, замерла. Вокруг — ломбард вперемешку с антиквариатом, за прилавком — старый-старый продавец, а за спиной — слишком близко — Кейске.       Дедушка, тихо поздравляя её с днем рождения, протянул сверток — Мизуки не успела подумать о том, что оно еще не наступило, как, звонко дрогнув, забили полночь старые часы на столе. Она метнулась к Баджи, разворачиваясь и глядя на него снизу вверх, задирая голову и пытаясь собрать себя в кучу — тот следил за её движениями, окутанный теплыми бликами от разноцветных металлов, лампочек и огней с улицы. Не отрываясь, смотрел, нервно сглотнул — Мизуки, показалось, что у неё у самой перехватило дыхание, — и словно вот-вот хотел что-то сказать, сдерживаясь в последний момент.       Касание пальцев ударило током так неожиданно, что она все-таки вздрогнула. Взгляд — не отвела, считывая каждую эмоцию — чувствуя, как едва задевая, грубые подушечки скользят по тыльной стороне ладони, обводят запястье и, едва сжимая, переплетаются с её собственными. Не крепко, едва удерживая на весу — но по ощущениям — словно притягивая к себе, обнимая и закрывая ото всех. Её перестало морозить — тепло волной разливалось по всему телу, укутывая и успокаивая галопом несущееся сердце — Мизуки, медленно моргая, старалась не сбить эту дымку, это состояние, это всё, что творил с ней Баджи — и, о Ками, пронзила болью внезапная мысль — как же захотелось, чтобы вело и уносило прочь в этот момент не только её.       Кейске — молчал, смотрел и молчал, продолжая держать её за руку — а потом, поведя ладонь за собой, прижал к груди — там под мокрой футболкой ходуном ходило сердце, отбивая бешеный ритм и гулкими ударами отражаясь на кончиках её пальцев.       Домой они доехали молча — Мизуки, оглушенная обострившимися чувствами, смогла лишь вновь прижаться к холодной косухе, пряча лицо от мира в холодном материале кожи. Баджи же, высадив её около дома, задеревенел, стоило ей ступить ногами на землю — и, так ничего не сказав, резко оттолкнулся от асфальта, срываясь с места и оставляя её, потерянную, со свертком в руке и заставшими пальцами.